На ней было очень красивое платье – белое, с яркими маками по подолу широкой юбки. Платье очень выгодно подчеркивало ее красивую фигуру. И, конечно, Света даже расстроенной и заплаканной выглядела много краше его Ниночки.

Его жена проигрывала Светлане и в таланте, и в дикции – все это понимали. Все, кроме Ниночки. Она очень активно рвалась на сцену.

– Милая, а ты справишься? – спросил он тем же вечером у жены, когда они уже укладывались спать.

Ниночка резко обернулась, глянула на него широко распахнутыми глазами и просипела:

– Ты в меня не веришь?! Ты… Мой муж… Ты всегда поддерживал меня, а теперь в меня не веришь?! Я…

Она вскочила с кровати, схватила в охапку свою подушку и направилась прочь из спальни. У двери притормозила и, не оборачиваясь, довольно громко, непривычно громко произнесла:

– Я тебя ненавижу!

Утром она ушла очень рано. Он был на пробежке. Завтрак ему не оставила. И Ваня готовил себе сам и яичницу, и салат, и кофе. Без аппетита, под шумный хор тревожных мыслей позавтракал.

А мысли вопили о том, что Ниночку неожиданное везение дико поменяло. Она перестала быть зависимой, уязвимой, она как будто перестала нуждаться в нем.

А что будет, если она станет знаменитой?..

Она ею не стала. Не успела. Она погибла. Так нелепо, так безрассудно, что принять ее смерть он до сих пор так и не сумел.

Ваня плохо спал, почти не ел и не работал. Подумав, взял сразу два отпуска подряд. Их у него за годы работы скопилось много. Точнее, шесть.

А зачем было брать отпуск, если он все равно дома? Они никуда не летали отдыхать. Ниночка боялась лишиться даже своей незначительной роли третьей мыши в пятом ряду. Они все время были дома, гуляли в парке, ходили в кино, иногда в ресторан.

Отпусков он не брал. Но после того, как испортил результат одного рабочего дня, Ваня решил, что отпуск ему просто необходим. Сон с аппетитом не улучшились. Но он хотя бы мог не работать.

От скуки и тоски он начал что-то такое вспоминать – что-то ненужное, плохое. Вдруг решил, что Ниночка погибла не сама. Особенно после того, как нашли тело ее соперницы по сцене. Он написал жалобу в прокуратуру и стал ждать. Но никто не реагировал. Ни на его жалобу, ни на его боль. Утешало одно: со смертью Нины жизнь в театре тоже словно затихла. Всех отправили по домам в бессрочные отпуска.

Это была маленькая, но хоть какая-то компенсация за ее гибель. Которую, Ваня был в этом уверен, подстроили.

Глава 20

Растрепанный молодой мужчина с интеллигентным лицом, в очках и сильно мятой домашней одежде встретил их на пороге квартиры с мусорным пакетом в одной руке и телефоном в другой. Ключи были в кармане. Настя поняла это по торчащему наружу брелоку – мохнатой собачьей башке со смешным оскалом.

– Вы ко мне? – оторопел мужчина, едва не выронив пакет с мусором прямо им под ноги.

– К вам, если вы Иван Аверкин.

– Он самый. Чем могу помочь?

Аверкин поставил мешок с мусором у носов своих уличных тапок. Указательным пальцем поправил очки на переносице.

– Скорее это мы пришли вам помочь. Вы же просили о помощи? – не без сарказма поинтересовалась Настя. – И вот мы здесь!

– Не понял. Вы о чем? – Он взъерошил нечесаную густую шевелюру.

– О вашей жалобе на полицию, – напомнила Настя.

Мужик показался ей совершенно бестолковым. Она даже заподозрила, что жалобу на них написал не он. Его либо кто-то подстрекал на это дело, либо он сделал это не вполне трезвым. Хотя непохоже было, что он из тех, кто заливает свое горе алкоголем.

– Ах, вон вы о чем! – воскликнул он и криво ухмыльнулся. – Отреагировали, стало быть. Ждите, я сейчас вернусь.

Он тщательно запер дверь квартиры, выудив ключи из кармана домашних штанов за смешную плюшевую голову-брелок. И ушел, оставив Настю с Грибовым на лестничной клетке.

– Мог бы и потом мусор вынести, – проворчала она ему в спину.

– Ладно тебе. Он жену потерял. Не совсем адекватен.

– Жалобы писать ума хватило! – огрызнулась она.

Они замолчали и прождали Аверкина целых десять минут. Настя психовала и без конца смотрела на часы. Грибов, привалившись спиной к стенке и скрестив руки на груди, рассматривал ее.

– В выходной поедем ко мне? – неожиданно нарушил он тишину.

– К тебе – куда? – отозвалась она рассеянно.

– За город. В мамин дом.

– Ой, Гриб, не начинай, – сморщилась она. – Я не по этим делам. Сады-огороды-палисадник – это не мое. И мам развлекать я не умею. И пироги печь – тоже. Мне даже поговорить с ней будет не о чем.

– А в покер ты играешь? – вдруг спросил Грибов, не сводя с Насти жадного взгляда.

После совместно проведенных выходных, пусть и в работе, он вообще без нее не мог. Слышать ее хотел каждую минуту, пусть даже она и вздор говорит. Смотреть на нее все время, даже на такую вот хмурую и невыспавшуюся.

Он рассказал о ней матери. И та неожиданно заинтересовалась.

– Сильная девчонка, – выдохнула она, ко-гда сын закончил рассказ. – Не то что нынешние мажорки. Им бы тряпки, тачки, хаты, отдых на море…

– В покер играю и много еще во что. Долдон привил мне воспитание. Ты же знаешь, Гриб. Я же тебе рассказывала.

– Вот и мама моя играет. У нее вечерами соседи собираются, и они режутся до утра.

– На деньги? – с сомнением глянула на Грибова Настя.

– Нет. У них ставки другие. Кто-то элитные семена на кон ставит. Кто-то свою рабочую силу. Один из соседей маме проигрался так, что ему пришлось ей на бане крышу перекрывать.

– Ух ты! Она мастерски блефует?

Ответить Грибов не успел. Вернулся Иван Аверкин. В руке у него опять был пакет, но на этот раз не мусорный, а из супермаркета.

– Извините, что задержался. Зашел в магазин чай, кофе, сахар купить. Дома шаром покати. После того, как Ниночки не стало…

Он запнулся от воспоминаний, судорожно втянул носом воздух. Поспешил открыть дверь квартиры и пригласил их внутрь.

Удивительно, но у него было очень чисто. У Насти редко так бывает. Почти никогда. Тот день, когда к ней приехала Саша со своим психологом Олегом, стал исключением.

На самом видном месте – стене гостиной напротив входа – висела большая фотография Нины. С тонкими чертами лица, маленьким носиком, пухлым ртом, бледная, она была хорошенькая – но и только. На главные роли она могла претендовать, если только была очень талантлива и харизматична. Настя подозревала, что ни того, ни другого в Нине не было в достатке. Светлане Лопачевой она явно уступала.

– Может, чай или кофе? – поинтересовался Иван, потирая ладони.

– А кофе растворимый? – уточнила Настя.

– Зачем? Сварю, перемолов в кофемолке. Мы с Ниночкой всегда так делали.

– Тогда мне крепкого и побольше, – улыбнулась с благодарностью Настя.

Она пошла следом за Иваном в кухню. И чтобы поговорить по ходу дела, и чтобы проконтролировать, чего он там и сколько сыплет в турку. Грибов тут же задышал ей в затылок.

В кухне, остановившись на пороге, Настя снова уперлась взглядом в огромный Ниночкин портрет. Немного другой, но очень похожий. То же миленькое, невыразительное личико. Рот не улыбался. Глаза смотрели равнодушно.

Ну какая из нее главная актриса!

Без приглашения сев к столу, Настя открыла телефон и зачитала:

– Вы обвиняете полицию в бездействии и в том, что они отказали вам в возбуждении уголовного дела. Так?

– Совершенно, верно. – Иван помешал чайной ложечкой в турке, не оборачиваясь.

– Вы считаете, что несчастный случай, произошедший с вашей женой, который повлек ее гибель, заслуживает уголовного преследования?

Он с грохотом поставил турку на стол, убирая ее с огня. Наклонился к Насте и хорошо поставленным голосом громко спросил:

– А вы считаете, что гибель моей жены не достойна того, чтобы к разбирательству привлечь полицию?

Он не предложил ей чашку, а из турки, стоящей возле ее локтя, пахло умопомрачительно. Она тут же сглотнула слюну.

Он заметил, пробормотал извинение и поставил чашку перед ней.

– Наливайте сколько хотите. Ваш спутник, думаю, не кофеман. – Он глянул на согласно кивнувшего Грибова, спросил: – Чаю хотите? Зеленого? Или черного?

Грибов отказался от всего. Встал в дверях кухни. И вместо того, чтобы заняться жалобщиком, снова принялся ласкать Настю взглядом. Внимания она на него не обращала вовсе. Налила себе кофе до краев. Взяла чашку обеими руками, глотнула, обожглась, но почти не заметила – так кофе был хорош.

– Итак, вы желаете возбуждения уголовного дела, – констатировала она после трех глотков. – И кого, по-вашему, мы должны будем преследовать? В отношении кого возбуждаться?

– Не понимаю вашего профессионального жаргона, – недовольно сморщил Ваня интеллигентное лицо. – Но вы должны найти того, кто подстроил Ниночке ее несчастный случай.

– Послушайте, Иван… – нехотя оторвалась Настя от чашки. – У нас есть масса свидетелей – вся актерская труппа, плюс главный режиссер, осветитель и помощник главного режиссера. Это по меньшей мере десять человек!

– Одиннадцать, – поправил он ее. – Был еще одиннадцатый человек, который находился в зале.

– И кто же это? – недоуменно переглянулись Настя с Грибовым.

– Светлана Лопачева.

Иван отодвинул от стола табурет с мягким сиденьем, сел на него, уставившись на Настю торжествующим взглядом.

– А вы не знали? – спросил он и тут же сам себе ответил: – А вы не знали!

– Откуда у вас информация? – спросила Настя, успев шикнуть на Грибова.

Тот наверняка собирался открыть молодому вдовцу глаза на правду. Что на момент репетиции Лопачева уже несколько часов как была мертва.

– Я сам ее видел.

Вот тут Настя опешила. И последний глоток кофе из чашки превратился в пузырь в ее горле. Она закашляла.

– Кого вы видели? – вытаращилась она на Ивана Аверкина, едва откашлялась и восстановила дыхание.

– Светлану Лопачеву.

– В момент репетиции? Она была в зале? И вы были там же? – зачастила вопросами Настя.

– Нет. Меня не было в зале. Ни в момент репетиции, ни после. Но я приезжал в Дом культуры за час до репетиции. Я очень хотел увидеть Ниночку.

– Зачем? Вы что, поссорились? Вы что-то заметили? О чем-то подозревали?

Настя вылила остатки кофе из турки в чашку. И, не обращая внимания на то, что там наполовину гуща, сделала крупный глоток.

– Мы не то чтобы поссорились. – Иван замялся. Потом вдруг принялся тереть ладонями лицо и через подступившие слезы произнес: – Она сказала, что ненавидит меня.

– За что?

– Она как-то очень азартно восприняла свое назначение на главную роль. Изменилась. Стала другой. Говорила нехорошие вещи, – выдавливал из себя по слову Иван.

Его ладони переместились с лица на колени. Теперь досталось домашним штанам. Пальцы захватывали трикотажную ткань, вытягивали ее, скручивали спиралью.

Ему было очень тяжело.

– Когда в тот день она ушла в театр… Я все-гда называл ее Дом культуры именно театром. Ниночке это нравилось. – Он жалко улыбнулся и обхватил пальцами переносицу, сдвинув очки на густой вьющийся чуб. – Я был на пробежке, а она ушла. Не дождалась меня! Так никогда не было. И я не выдержал. Поехал к ней. Но в гримерке ее не было. И я так ее и не дождался. Ушел. Уехал, точнее, домой.

– Почему домой? – вставил Грибов. – А не на работу?

– Я работаю дома.

– Сколько времени вы пробыли в театре?

Настя сделала еще один крупный глоток, поперхнулась гущей и выплюнула все обратно в чашку. Поморщилась. Глянула на ухмыляющегося Грибова.

– Дай салфетку! – Губы у нее были все перепачканы.

Он протянул ей кусок бумажного полотенца, отмотав его со штатива за спиной Ивана. Настя вытерла рот, еще раз сплюнула и протерла черные от гущи зубы.

– Так сколько по времени вы пробыли в театре, Иван? – повторила она вопрос.

– Недолго.

– Где и при каких обстоятельствах вы встретились со Светланой Лопачевой?

– Я шел к гримерке Нины и услышал смех Светланы. Я так-то не знаю, как она смеется. Не особенно знаю, пару раз бывал на спектаклях, где Ниночка и Света играли. Но сценические образы, дикция, смех – все не такое, как в реальной жизни. Но все же узнать можно. Так вот, за выступом стены Света смеялась и с кем-то разговаривала. С мужчиной каким-то.

– Вы не видели, с кем?

– Нет. Я и Свету толком не видел. Только платье ее. Оно было тем же, что и накануне: белое, узкое в талии, широкая юбка с красными маками по подолу. Красивое платье. Очень ей шло.

– Вы прошли мимо них?

– Нет. До места, где они стояли, оставалось метра два. Говорю же, там выступ стены, увидеть их было невозможно. Мужчину, во всяком случае. Дверь Ниночкиной гримерки расположена до этого выступа.

– Вы вошли в гримерку к жене, ее там не было?

– Нет.

– Вы посидели, подождали?

Настя рассвирепела, и не столько из-за бестолкового заявителя, сколько из-за того, что на зубах по-прежнему хрустела кофейная гуща.

– Иван, чего я из вас по слову тащу?! – возмутилась она, потерев пальцем зубы. – Вы накатали жалобу, а сами не сотрудничаете!

– Я сотрудничаю, только пользы от меня как от козла молока. Слышал Свету Лопачеву с каким-то мужиком, лица его не видел. Они стояли неподалеку от гримерки Ниночки. Я вошел в гримерку, посидел, посидел и ушел.

– И? – Настя широко развела руки и, вытянув шею, слегка тряхнула головой. – И на почве чего нам возбуждать уголовное дело?

– Понимаете, когда я был в ее гримерке, я увидел Ниночкину коробочку для хранения линз.

– Она носила линзы?! – Настя даже рот приоткрыла от такой неожиданности. – В деле этого нет. Не упоминалось о ее проблемах со зрением.

– Да, коробочка – специальная такая, довольно дорогая, с встроенной увлажняющей капсулой. – Иван потер ладони друг о друга. – У меня мелькнула шальная мысль забрать линзы с собой. Ниночка их всегда перед выступлением надевала. Думаю, не будет линз – не вый-дет на сцену. Очень мне не хотелось, чтобы она играла за Свету.

– Боялись провала?

– Нет. Боялся мести Лопачевой. Она всегда была… Вздорной, что ли… В общем, я коробочку открыл, а линз там нет. Я понял, что опоздал. Ниночка их уже надела. А потом оказалось… – Его глаза за стеклами очков наполнились слезами. – А потом оказалось, что нет. Она их не надевала. Она и упала потому, что не рассмотрела край сцены без линз.

– С чего вы взяли, что она их не надела? – спросил Валера Грибов.

Настя молчала, с изумлением осматривая новоиспеченного вдовца.

– Я обшарил всю оркестровую яму. Я прополз каждый метр ее пути от гримерки до сцены. Там нигде не было линз. И уборщица в тот день еще не приходила. Она вообще появляется в конце смены. Линз не было. Их у Ниночки украли. И сделала это Лопачева. И наслаждалась, стоя в зале на задних рядах.

– С чего вы взяли, что именно там она была?

– Когда я уходил из театра, то намеренно прошел мимо концертного зала. Заглянул внутрь в среднюю дверь. Там было пусто. Даже света не было. А вот подол платья Лопачевой видел. Он мелькнул у задней двери. И дверь сразу закрылась…

Глава 21

– И что у нас в сухом остатке, Гриб?

Настя потянулась на скрипучей кровати, повернула голову и уставилась на старшего лейтенанта Валеру Грибова. Он спал. Или делал вид, что спит. Ему, кажется, было неловко вместе с ней просыпаться. Она, если что, тоже не очень-то была к этому готова. Так сложилось.

Настя прикусила губу, чтобы не заулыбаться. Сложилось, на ее взгляд, все очень удачно. Небеса вчера, как в кино, разверзлись страшной грозой. Ей сопутствовал ливень такой силы, что пока они бежали от машин до ее подъезда – а это три минуты, не больше, – то промокли до трусов. Рубашка и лифчик на ней, намокнув и прилипнув, сделались почти прозрачными. Соски напряглись. И именно на них Грибов уставился у лифта, до которого вызвался ее проводить.

Лифт подошел, двери раскрылись, Настя шагнула внутрь. И вдруг…

Схватила Валеру за шею и втащила за собой. Они принялись целоваться и лапать друг друга, как ненормальные. Из лифта вывалились в такой же жесткой сцепке и за дверью ее квартиры не разомкнули рук. Грибов выпустил ее, лишь когда все закончилось. И то потому, что Настя ему со смехом по рукам надавала и велела освободить ее из оков.

По очереди сбегали в душ и опять упали в койку. Потом оба захотели есть. Ох, хорошо, у нее замороженная ерунда какая-то съедобная в морозилке застряла. Иначе пришлось бы заказывать доставку на дом. А это время. А его у них словно выкрасть кто-то собрался. Потому что, не успев доесть размороженную пасту с курицей, они снова потянулись друг к другу.

– Офигеть, Гриб, мы с тобой сексуальные маньяки! – расхохоталась она после третьего раза.

Он не поддержал ее веселья, принявшись бубнить какую-то романтическую хрень про чувства и про «навсегда».

– Хорош, а! – прикрикнула на него Настя, сделав строгое лицо. – А то сейчас к маме ночевать поедешь.

Кстати, о маме…

Она звонила за вечер четыре раза! Четыре чертовых раза! Это нормально, нет?!

– Сыночек, у тебя все хорошо?

Насте хотелось крикнуть в трубку, что ее сыночку хорошо, как никогда не было прежде. Он так, во всяком случае, ей шептал десять минут назад.

– Ты покушал? – во втором звонке поинтересовалась мама Грибова.

Вот в этот момент они оба поняли, что страшно проголодались, и помчались на кухню. А там паста с курицей и невозможно вкусным сливочным соусом. Ум-м-м…

– Никогда так вкусно не было, – призналась Настя, глотая, почти не пережевывая. – Это ты, Гриб, ее как-то по-особенному разогрел.

Она намеренно не называла его по имени. Имя – это уже очень интимно. А они коллеги. Просто коллеги, которых непогода загнала в одну кровать.

Конечно, Грибов думал иначе. Он все время очень странно смотрел на нее. Будто видел впервые. И в какой-то момент, это еще за столом, начал разводить какую-то туфту про любовь.

– Выгоню! – пригрозила она в первый раз.

Потом был еще и второй, когда он не унялся и опять начал ей что-то такое выводить про чувства.

Хорошо, мама его, словно на расстоянии проникалась настроениями сыночка, вовремя звонила.

В третий раз она спросила, когда он приедет домой. В четвертый, это уже ближе к полуночи, она спросила об этом уже строгим голосом. На что Гриб ей ответил, что не приедет ночевать и останется у своей девушки. Настя поморщилась недовольно, но не стала возмущаться. Все же мама была на проводе и могла услышать.

Успокоилась она или нет, но до утра больше не звонила.

– Гриб, хорош притворяться, вижу, что не спишь, – толкнула она его в бок локтем. – Давай порассуждаем, а. Что у нас в сухом остатке? Света Лопачева толкает на самоубийство Ингу Мишину. Вопрос «Зачем?» остается открытым. Затем крадет линзы для глаз у Аверкиной. Тут понятно: отомстить хотела за роль, которой лишилась. И вдруг сама по собственной воле отправляется в мир иной. Не ерунда ли?

– Ерунда, – прошептал он, почти не открывая рта и глаз. – Еще большая ерунда в том, что она не могла быть в театре тем утром и трясти там подолом. Она уже была мертва.

– Как бы да… – Настя покусала губы. Покачала головой. – А вдруг Синяков ошибся?

– Маловероятно. – Он вдруг резко выскочил из кровати, буркнув: – Не вставай. Я сейчас. Зубы только почищу.

Щетку ему еще вечером Настя нашла в своем дорожном наборе. Новую, в упаковке. И бритвенный станок одноразовый.

– Это на утро. А то тебя Смотров съест. И подозревать станет во всех смертных грехах. И вдруг про нас догадается?

– Он и так догадается, – заулыбался вечером Грибов, забирая у нее из рук бритвенный станок.

– О чем? – вытаращилась на него Настя. – Что мы с тобой переспали?

– Что у нас отношения…

Ни к каким отношениям Настя готова не была. Ей покоя не давало ее расследование. Которое она затеяла, как считает Смотров, на ровном месте.

Она посмотрела на будильник. Долдон, гад, не прозвонил. А должен был пять минут назад.

– Вот сдам тебя в металлолом – будешь знать, – проворчала она в его сторону.

Долдон гордо молчал.

– Осуждаешь? – задала ему вопрос Настя, вставая и надевая халат из жесткой вафельной ткани. – И плевать! У меня секса полгода не было, понял!

– Понял, – заулыбался от входа в спальню голый Грибов. – Ты чего встала? Я хотел…

– Ты хотел сейчас пойти на кухню и быстро приготовить нам что-нибудь на завтрак. А я в душ.

– Настюша, ну мы же успеваем.

Он попытался поймать ее в дверях, но получил по рукам.

– Не обсуждается, – глянула она зверем. – Или все!

– Что все?

– Не станешь слушаться – никогда более не пущу, понял?

– Так точно, – кисло улыбнулся Валера и пошел по спальне искать свои трусы.

Из ванной Настя вышла полностью готовая к выходу из дома. В темных джинсах, тонкой водолазке с рукавами до локтя. Как говорится, застегнутая на все пуговицы. Чтобы никаких соблазнов у Грибова не возникло. Ну…

Ну и у нее заодно.

Валера уже успел приготовить им омлет. Какой-то хитрый – с гренками и помидорками. И по две сосиски сварил и сбоку от омлета в тарелках пристроил. И так ей это понравилось. В смысле забота, пусть и незатейливая. И таким это показалось вкусным, что она расчувствова-лась и разрешила себя поцеловать. По-серьез-ному – с языком.

– Спасибо за завтрак, Гриб, – поблагодарила она его уже в машине.

– Валерой меня зовут, Настюша. Не бойся произносить мое имя.

Она хотела было что-то начать говорить о привычке, но промолчала. Это выглядело бы как оправдание. А оправдываться ей было не за что. Она не виновата, что не умеет растворяться в чувствах. Не приучена. К тому же не успела бы вставить слово. Ему снова позвонила его мама.

– Валерочка, привет. Все хорошо у тебя? – спокойным ровным голосом поинтересовалась она.

– Да, все хорошо, мам. И я позавтракал. И рубашку поменял. У меня в машине есть запасная, ты же знаешь.

Если что, то к ней вчера они приехали на двух машинах – каждый на своей. А вот сегодня утром Грибов поехал на машине Насти, оставив собственную возле ее дома.

– Скажешь Смотрову, что у метро меня подобрала, – сказал Грибов, когда Настя попыталась возмутиться.

Она понимала, что он хочет вернуться сюда вечером. И машину для этих целей оставлял на ее парковочном месте. Но не понимала, хочет ли она этого.

Ей с ним оказалось неожиданно хорошо. Никакой неловкости или стеснения. Какой стыд, они сто лет друг друга знают! Она ему давно нравилась. Ей…

Скажем, ей он был не противен. И она даже считала его симпатичным. Может, иногда слегка мягким и бестолковым, но не дураком точно. У нее давно не было отношений. В предыдущих она вязла, как муха в варенье. И хотелось, и напрягало одновременно. Настя, как-то поразмыслив, поняла, что хочет чего-то легкого, необременительного, свидания от случая к случаю. Грибов идеально подошел бы на роль приходящего иногда любовника.

Если бы еще не его нытье про чувства…

– Сынок, а девушка, у которой ты… – вклинился в Настины размышления голос Валериной мамы, – …ночевал, она кто вообще? Коллега?

– Да, – честно ответил Грибов.

Он как-то рассказывал, что никогда маме не врет. Может промолчать или уйти от ответа, но не соврать.

– А это не та девушка, с которой я однажды тебя видела? – не унималась мама Грибова. – Такая высокая, худая, с короткой стрижкой? Она еще была в байкерской куртке и джинсах с карманами у колена? Она?

– Мам, ну хватит, а. – Грибов покосился на Настю.

Та не хотела, но все слышала. И поджала губы в ожидании маминого резюме.

– Она? – с нажимом повторила мать Валеры. – Ты же знаешь, я не отстану!

– Она, она, и что?

Хорошо, ехали в самом центре зарождающейся пробки, иначе точно остановилась бы и вытолкала этого маменькиного сынка из машины. Вот только пусть попробует эта навязчивая женщина что-нибудь сказать о ней нехорошее, вот только пусть попробует!

Но женщина, мать Гриба, неожиданно удивила. Хохотнув, она проговорила прежде, чем сказать сыну «до свидания»:

– Супер, Валера. Она мне нравится. Как это вы сейчас говорите, зачетная девушка.

Он минуту, наверное, таращился на потухший телефон. А потом, покрутив головой, изумленно воскликнул:

– Вот пойми вас, женщин. Был уверен, что будет в точности наоборот…

Глава 22

Смотрова в кабинете не было. Они расселись по своим местам. Настя тут же велела Валере писать отчет о вчерашнем визите к овдовевшему Ивану Аверкину. А сама набрала Сашу.

– Как ты вообще, а, Сашок?

Шмыгнув носом, Саша призналась, что плохо. Два дня отгулов ничего не поменяли. Она по-прежнему не может стоять у операционного стола. Хотя Олег Градов ей всячески помогает. Про «всячески» сразу захотелось уточнить. И попросить перечислить по списку. Сдержалась.

– Я никакая, Настюша, – закончила со всхлипом Саша.

– И ты не на работе?

– Я взяла отпуск, – призналась подруга. – И все время плачу.

Настя закатила глаза. Ох уж эти милые, нежные барышни. Стоит только чему-то в их жизни пойти не так, они сразу мордой об асфальт. Пардон, лицом.

– А ты… Ты ищешь его, Настя?

Проглотив возмущение, она соврала, что ищет. Хотя была уверена, что Гриша не вылезает сейчас из Тамаркиной койки.

Для разговора с ним еще не было серьезных предпосылок. Показания соседки Светланы не в счет. Он может легко взять ее слова под сомнение. И выставить полицию дураками. Во всем остальном: самоубийстве его жены, самоубийстве женщины из дома напротив, его отношениях с подругой его жены, – нет состава преступления. Даже если подруга его бывшей жены покончила собой. В чем его обвинишь?

Но разве Саше докажешь!

– Он у Тамары! – вдруг с ненавистью произнесла Саша. – Я это точно знаю!

– Ты следила за ними? – не удивилась Настя: чего-то подобного она ожидала.

– Нет, но…

– Сашок, давай честно, идет?

– Да! Да, я проследила за ее домом. Он у нее. Гриша живет у нее! От одной подруги переехал к другой. Не удивлюсь, если кто-то по соседству с ним тоже выпрыгнет с балкона. Мерзавец! Конченый мерзавец! Настя, арестуй его! Прошу тебя, арестуй его!

– За что?

Она закатила глаза и помотала головой, давая понять наблюдающему за ней Грибову, что разговор не из легких.

– За то, что он плодит самоубийц! – На этих словах Саша отключилась.

Грибов как раз поставил последнюю точку в отчете, отправил его в печать. И собирался встать с места. Настя подозревала, что он намеревался подойти к ней с какими-нибудь своими телячьими нежностями. Этого она точно не потерпит на рабочем месте. И только хотела его предостеречь от необдуманных поступков, как в кабинет вошел Смотров.

Не вошел, влетел. Где-то успел побывать с утра. В руках держал какие-то бумаги. Швырнул их со злостью на свой стол. Сел на свое рабочее кресло, втянул голову в плечи и с непонятным чувством осмотрел их с Грибовым. Настя охарактеризовала бы его взгляд как суеверно-испуганный.

– Товарищ майор, все в порядке? – не выдержала она его напряженного молчания.

– В порядке, говоришь, капитан? Это не знаю, как рассудить, – неприятным, скрипучим голосом отозвался их начальник и скосил взгляд на бумаги, которые швырнул на стол, когда вернулся. – Знаешь, что это такое?

– Никак нет, товарищ майор.

В желудке сделалось холодно и пусто, хотя вряд ли вкусный утренний омлет, приготовленный Грибовым, успел перевариться.

– Это заключение Синякова по делу твоих самоубийц, Уварова. Расплодила, понимаешь!

– Что там, товарищ майор? Можно взглянуть? – Она сглотнула, поражаясь, как мгновенно разволновалась.

– Взгляни уж! Ты всю эту возню не прекращала!

Она в два прыжка оказалась у стола майора, схватила бумаги и начала читать. Буквы плыли, строчки корежились. Ничего не улавливала.

– Убийства не зафиксировано, – с некоторой долей разочарования произнесла она, уставившись вопросительно на Смотрова.

– Дай сюда! – разозлился он мгновенно. – Даже прочитать не можешь, как положено!

Он свернул бумаги вчетверо, сунул в карман брюк и ушел курить на бетонный козырек. Ну не гад, а! Настя заходила по кабинету, нервно покусывая губы. Грибов еще под руку влез со словами утешений. Призывал не расстраиваться, советовал подождать. Вот сейчас майор накурится, и тогда…

– Да иди ты, Гриб, знаешь куда со своими советами! – вспылила она. – Мы что-то с тобой пропустили во всей этой кутерьме с любовниками, любовницами, самоубийцами. А Смотров нашел.

Наверное, ему очень хотелось сказать, что это не они пропустили, а она. Потому что он изначально не занимался этим делом. Это была чисто ее инициативная затея.

Но Грибов промолчал. И правильно, между прочим, сделал. А то бы она ему…

Додумать планы мести не вышло. Вернулся Смотров. Сел, осмотрел их.

– В общем, так, господа коллеги. Возбуждаться нам все же придется.

И он снова посмотрел на бумаги, которые успел вытащить из кармана и расправить на столе большой ладонью.

– Возникли вопросы по факту смерти… – последовала трагическая пауза, на которые Смотров был мастак, и он продолжил: – Светланы Лопачевой.

– Что-то не так?! – Настя так резко вытянула шею, что в ней даже что-то щелкнуло и сделалось больно.

– Все не так, капитан. Твоя чуйка тебя не подвела, – нехотя похвалил ее Смотров. – Во-первых, здесь вот – в отчете – написано, что на листе бумаги в клетку, то есть на ее предсмертной записке, обнаружены посторонние отпечатки пальцев. Странно, что ты просмотрела это в отчете. Помимо отпечатков хозяйки квартиры. Та записку залапала – будь здоров.

– Каюсь! – развела она руки в стороны. – Спешила. Не увидела. Не то искала.

– Вот-вот, во всем ты так. Не то ищешь, – проворчал майор и снова схватился за бумаги. – Отпечатки эти были идентифицированы. Угадай с трех раз, кому они принадлежат?

Она даже думать не стала, выпалила:

– Артюхову Григорию Ивановичу?

Смотров окаменел минуты на три. Потом негромко чертыхнулся и головой качнул со сло-вами:

– Не перестаешь меня удивлять! Откуда узнала? Все-таки прочитала? Успела?

– Никак нет, товарищ майор. Все просто. Соседка Лопачевой видела Артюхова тем вечером. Видела, как он водку ей покупал. В магазине за ним по пятам ходила. Нравилось ей это занятие – за чужими мужчинами следить. Видела, как он потом в квартиру к Лопачевой входил. К тому же Лопачева была подругой его покойной жены. Которая – внимание всем – тоже покончила жизнь самоубийством. Но там без подвоха. Стопроцентный суицид. Женщина была в страшной депрессии.

– На почве чего? – сощурился Смотров.

– Ей сожгли лицо, плеснув в него кислотой. Она долго лечилась, оперировалась без конца, и даже за границу ее муж возил.

– Это который Артюхов? Который помог, предположительно, подруге своей покойной жены на тот свет уйти?

– Так точно.

– Продолжай, – потребовал Смотров, принявшись легонько покачиваться в кресле.

– После возвращения из-за границы ничего не поменялось. Внешность свою она не вернула. Впала в страшную депрессию. С мужем жили на грани развода. Он с вещами из дома съехал задолго до ее смерти. Так свидетельствуют соседи. И в один прекрасный момент ее подруга обнаружила ее мертвой. Как именно она умерла, не знаю.

– Она наглоталась снотворного, – вдруг порадовал информацией Смотров. – Угадайте, откуда я это узнал?

Вот любил он всякие шарады и ребусы! Нет бы просто рассказать.

Грибов молчал, поэтому слово снова взяла Настя:

– Могу предположить, что, обнаружив посторонние отпечатки пальцев на предсмертной записке Лопачевой, Синяков прогнал их по базе. И наткнулся на идентичность. А почему? А потому, что в связи со смертью жены Артюхова с него наверняка снимали отпечатки пальцев. Чтобы исключить из возможных совпадений в доме, где был обнаружен ее труп.

Смотров опешил, это было видно. Но хвалить не спешил.

– Рассуждаешь в правильном направлении, капитан, – продолжил он покачиваться в кресле, скрестив руки на животе. – Отпечатки его в базе имеются. И она совпали с отпечатками на предсмертной записке Лопачевой. Но! Что самое странное и отвратительное: ее отпечатков на бумаге нет! А почерк ее. Эту экспертизу тоже провел наш замечательный Синяков Олег Иванович. Он же прошелся по квартире еще пару раз. Что-то ему там не нравилось. И обнаружил, что Лопачева как-то странно жила там.

– Не наследив? – предположила Настя.

– Именно, капитан Уварова, именно!

– Он нам об этом говорил и предположил, что Лопачева сделала генеральную уборку в квартире, а потом улеглась в ванную с ножом в руке. Нож был обнаружен в ванной под ней. Отпечатков на нем не было. Смыло.

– Странно она как-то в квартире убралась, Уварова, – снисходительно глянул на нее майор. – Все вылизала, ни единого нигде пальца. А пустая бутылка из-под водки на столе в кухне. И стакан рядом. И на них ее пальцы есть – да. Но!.. – Он посмотрел на них тем же прежним взглядом, полным суеверного ужаса. – Но пальцев Артюхова на бутылке нет. – Если он купил ей ту водку, то, получается, стер свои отпечатки?

– Получается, так, – в один голос ответили Настя с Валерой.

– И по всей квартире с тряпочкой прошелся, чистильщик чертов! А вот с запиской прошляпил. И сдается мне, ребята, что он ее и написал. И вены Лопачевой он вскрыл. Она была так пьяна, что нож в руке не удержала бы. Не то чтобы выводить красивые заглавные буквы. Почерк был каллиграфически правильным, сделал вывод Синяков.

– Получается, что… – Грибов наморщил лоб. – Он писал за нее записку? Подделал почерк?

– Мог, – коротко ответил Смотров. – Других вариантов у меня нет. Артюхов принес ей водки, дождался, пока она напьется, отнес ее в ванну, написал за нее записку, прибрал все в квартире, оставив на столе лишь бутылку и стакан с ее отпечатками. Когда Лопачева вовсе отключилась, он перерезал ей запястья, вымыл нож и бросил его в ванну. Синякову же тоже не понравилось полное отсутствие следов на рукоятке. Могла, говорит, конечно, вымыть, когда нож роняла. Но вряд ли. Зачем?

Смотров понаблюдал за Настей, которая ходила по кабинету с опущенной головой. Одна рука – в кармане джинсов. Вторая у лица, согнутым пальцем Настя постукивала себя по подбородку.

– Что, капитан? – на повышенных тонах окликнул ее начальник. – Что тебе не нравится?

– Как он мог так лохануться, товарищ майор?

– В чем?

– С запиской. Все продумал до мелочей. Все! А то, что его пальцы на бумаге в клетку остались, забыл?

– Видимо, записка была заготовлена заранее, – неожиданно предположил Валера Грибов.