– Он словно смотрит прямо на нас, – пробормотала она.

– Просто скажи своим друзьям, что это практически в Вирджинии.

Пасуорти с безмолвной мукой слушал разговор. Теперь он обращается против Кэбэла. Но он кричит так громко, что слышат все.

Пасуорти. Да, я тоже спрашиваю вас, будет ли когда-нибудь покой? Никогда? Это мой сын! И он восстал на меня. То, что он делает, он делает наперекор инстинктам моего сердца! Кэбэл, я умоляю вас! Неужели человечество никогда не будет знать покоя и счастья?

– «Практически» тут и рядом не лежало, милочка.

Громкий рев толпы приветствует его слова. Аппарат снимает толпу. Толпа в общем порыве начинает подвигаться к Межпланетному орудию. Сперва мы видим массу лиц, а затем толпу издали. Теперь она напоминает муравьев, лентой пересекающих пол большой комнаты.

Слоун скользнула в свой «Ягуар», захлопнула дверцу и опустила стекло.

Верхушка орудия с цилиндром в дуле. Кэтрин и Морис стоят у отвинчивающейся дверцы в дне цилиндра, похожей на пароходный иллюминатор. На них теперь специальная одежда, очень простая и плотно облегающая тело. Механики помогают им занять места внутри цилиндра.

– Аккуратней с выпивкой, – добавила она. – И не забудь принимать свои лекарства.

На секунду показана толпа, карабкающаяся по решеткам с края скалы к орудию.

Внутренность цилиндра, освещенного снизу. Кэтрин и Морис, повисшие на ремнях, распростерлись, как орел на монетах. Внизу видны лица механиков. Морис смотрит на Кэтрин.

Слоун подставила щеку, которую дочь послушно, хоть и чисто символически поцеловала. Мать уже отъезжала от тротуара, когда на лицо Кэтрин тяжело упали первые капли дождя. Она закрыла глаза и подняла лицо к верхушкам деревьев, которые теперь вовсю раскачивались под усиливающимся ветром. Дождь был приятным, очищающим. Она с нетерпением ждала свежего влажного запаха, который последует, когда он прекратится, думая о том, как распахнет все окна в таунхаусе, позволив этому аромату перебить вонь краски и опилок.

Морис. Хочешь вернуться?

И тут вдруг ощутила на себе чей-то пристальный взгляд.

Кэтрин (улыбается). Держись крепче, мой милый!

Дверца цилиндра медленно завинчивается – сцена постепенно темнеет, пока не наступает полный мрак, и в этом мраке теряются лица и фигуры Кэтрин и Мориса.

Кэтрин открыла глаза и огляделась. На улице никого не было. Но все же она мельком углядела женский силуэт, укрывшийся за занавесками в окне спальни соседнего таунхауса. Ей пришлось сморгнуть крупные капли дождя, стекающие со лба, но когда она вновь перевела туда взгляд, там уже никого не было. И вот тогда-то небеса окончательно разверзлись.

Толпа, добравшаяся до орудия, волнуется.

Митани с площадки смотрит вниз на толпу, потом на часы у себя на руке. Он взглядывает на цилиндр.

Вид цилиндра снизу. Он спускается очень медленно и совершенно исчезает в дуле орудия. Тросы отцепляются и отходят.

Толпа карабкается по основанию орудия.

Вернувшись в гостиную, Кэтрин взяла один из чертежей, которые принес Джек Райт, и вышла на середину комнаты. Глядя в них, начала так и эдак поворачиваться на месте, пытаясь сравнить ее размеры с теми, что предусматривались первоначальным планом. Стены и перегородки исчезали у нее в голове, а затем собирались заново в иной конфигурации, показывая, какой была эта комната до того, как Роберт Райт, по словам его сына, переделал ее, чтобы превратить в небольшую квартирку для сдачи внаем. Комната вдруг стала больше. В ней начала появляться очаровательная мебель, со вкусом расставленная. Унылые серые и бежевые стены и потолок обрели приглушенные цвета, оттеняя оживленные восточные мотивы на полу. И чем больше Кэтрин поддавалась влиянию этого призрачного места своей мечты, тем быстрее поворачивалась с чертежом в руках, полностью отдавшись на волю своему воображению.

Кэбэл (стоит в одиночестве. Его мысли и чувства побуждают его говорить. Он подходит к перилам). Слушайте. Теотокопулос! Если бы даже я хотел уступить вам, я не мог бы этого сделать. Не мы воюем против порядка вещей, а вы! Жизнь либо идет вперед, либо пятится назад. Таков закон жизни.

«Он ждал меня. Этот дом. Ждал, когда я верну его к жизни».

Теотокопулос (жестом отстраняет этот довод). Мы уничтожим орудие.

Ее улыбка превратилась в смех, радостный и безудержный, но тут она вдруг резко остановилась. Нахлынувшее смущение рассеяло ее мечтательность, как будто некая остаточная сущность Слоун Филдс все еще витала в воздухе, чтобы наказать ее за то, что ощутила себя такой свободной. И вновь у Кэтрин возникло жутковатое ощущение, будто кто-то может наблюдать за ней.

Его приспешники поднимают одобрительный крик и возобновляют свое нестройное и беспорядочное наступление.

На площадке видны Кэбэл и Пасуорти, а на заднем плане стоит механик перед небольшой тяжелой открытой дверцей амортизационной камеры. Кэбэл перегнулся через перила, наблюдая толпу внизу.

Она никак не могла знать, что только что представила себе обстановку, все в которой выглядело практически точно так же, как и в ту ночь, когда от ножа убийцы погибла Ребека Райт.

Кэбэл (кричит вниз). Прежде чем вы даже успеете добраться до основания орудия, оно выстрелит! Берегитесь толчка!

Он оглядывается. Пасуорти неподвижен. Кэбэл тянет Пасуорти к тяжелой дверце.

Внизу видна толпа, кишащая вокруг подпорок орудия. Люди, из которых многие пришли с тяжелыми металлическими брусьями, пытаются повредить огромные массы металла.

Глава 2

Стол в наблюдательной камере. У кнопки – рука, застывшая в ожидании. Часовой циферблат с длинной, тонкой секундной стрелкой.

Голос Кэбэла: Берегитесь! Берегитесь сотрясения!

Толпа колеблется. Стук захлопнувшейся тяжелой дверцы. Безмолвное ожидание. Толпа поняла, что действовать поздно. Она колеблется, затем поворачивается и начинает спускаться вниз по решеткам, по которым только что взбиралась, и разбегаться.

Стол и рука в наблюдательной камере. Секундная стрелка на циферблате подвигается к отмеченной точке. Когда она достигает ее, палец протягивается и нажимает кнопку.

Набеяки удон[6] из кафе «Гармония» на Эм-стрит оказался совсем неплох. Принесли его еще горячим, исходящим паром, и хотя Кэтрин пришлось прихлебывать лапшу из пластикового контейнера вместо традиционного глиняного горшочка, который ей подали бы в ресторане, та оказалась плотной, а не разваренной в кашу, а овощи упоительно похрустывали на зубах. Это определенно стоило дополнительных пяти долларов, которые она дала на чай парнишке, доставившему заказ. Кэтрин сидела на кухне за купленным на блошином рынке карточным столиком, разложив перед собой один из архитектурных планов, которые принес Джек Райт, и размышляла о том, насколько все удачно для нее складывается. Всего несколько месяцев назад она была страдающей галлюцинациями развалиной, заточенной в психиатрическом отделении больницы университета имени Джорджа Вашингтона. Никаких изысков вроде набеяки удон в тамошнем меню не имелось, хотя комната была удобной, пусть и нарочито безликой – вроде той, что можно найти в любом отеле «Хэмптон-инн»[7]. Несколько сеансов электросудорожной терапии, регулярный прием рисперидона, лоразепама и галоперидола, а также раздражающе навязчивые беседы с доктором Тэми Фрэнкл наконец поставили Кэтрин на ее подкашивающиеся ноги.

Удар.

Эффекты толчка в крупном масштабе. Пушка откатывается назад. Толпу разметало, как вихрем.

И вот где она теперь. Впервые ночует в своем новом доме, в своем собственном Зачарованном Замке. Полнейшая тишина уютно окутывала и гипнотизировала ее, будучи почти что звуком и сама по себе. Кэтрин сосредоточилась на том, что едва заметно ее нарушало. На каждом скрипе в стенах, каждой капле, упавшей из крана в раковину в соседней комнате, на каждом тихом подвывании со стороны оконных рам, когда на дом наваливался ветер. Все эти легкие шумы ничуть не раздражали – наоборот, успокаивали. А потом послышались звуки, которые Кэтрин вообще не смогла распознать. Звуки, которые могли быть… да чем угодно! Чем больше она вслушивалась, тем ясней и отчетливей они становились. Особенно повторяющееся пощелкивание, доносящееся из фойе. Вроде азбуки Морзе. Клик-клик-клик. Пауза. Клик, клик. Пауза. Клик-клик-клик.

«Этот дом – живое существо, – подумала она. – Старое и себе на уме, но все еще крепкое, все еще бодрое». Вполне стоящее всего того пота и слез, которые она готова в него вложить. Все, чего навидался и наслышался этот дом за сто с лишним лет своей жизни, – все эти смех, гнев, интриги и страсти, – наверняка насквозь пропитало его стены, забальзамировано многочисленными слоями краски и лака, запечатлено в шрамах на полу, законсервировано в запахах его деревянных панелей и дверных косяков. Этот дом – воплощение самой истории для тех, кто готов толковать его знаки.

Клик-клик-клик. Пауза. Клик-клик.

Теотокопулос, стоявший на фоне неба на большой металлической балке, попадает в вихрь, плащ взлетает ему на голову. Он смешно борется с собственным плащом, и больше мы его не видим.

Точно так же, как шариковая ручка в руке у доктора Фрэнкл, когда та бессознательно нажимала на кнопку, обдумывая, как бы исподволь выманить Кэтрин из ее скорлупы.

– Вы на пороге увлекательного пути, Кейт, – сказала Фрэнкл на одной из их недавних встреч, глядя на Кэтрин своими измученными слезящимися глазами.

Тучи пыли затемняют экран и рассеиваются, показывая толпу после толчка. Одни зажимают руками уши, словно ушам больно, другие смотрят из-под руки на небо.

Клик-клик-клик.

«Неужели ей непонятно, насколько это раздражает?»

Затем толпа начинает двигаться к городу. Кадры жителей, в беспорядке вступающих в город, то и дело останавливающихся, чтобы посмотреть на небо.

– Пути поисков собственного «я» и самопознания.

16. ФИНАЛ

Ее по-матерински мягкая манера говорить могла успокаивать или выводить из себя – в зависимости от настроения слушателя. Кэтрин всегда была в этом плане непредсказуемой. Отсюда и осмотрительность доктора Фрэнкл.

Обсерватория высоко над Эвритауном. В зеркале телескопа ночное небо и цилиндр в виде крохотного пятнышка на звездном фоне.

– Я уже просила не называть меня так, – уныло отозвалась Кэтрин. – Я знаю, это трудно, тем более что она постоянно это делает.

Кэбэл. Вон! Вон они летят! Вот это слабое светлое пятнышко.

– Она? – переспросила Фрэнкл, хотя прекрасно знала, кого Кэтрин имеет в виду.

– Злая Ведьма Запада[8]. Просто не называйте меня так, хорошо? Я никогда не стану воплощением Кэтрин Хепбёрн[9], как бы сильно этого ни хотелось моей матери.

Пауза.

– И поэтому вы изменили написание своего имени[10], – заключила Фрэнкл.

«Мы обе знаем, почему я на самом деле сменила имя, – подумала Кэтрин, – но давайте не будем во все это углубляться. Пожалуйста. Только не сегодня».

Пасуорти. Я чувствую… что то, что мы сделали, чудовищно.

– Я хочу быть самым обычным человеком, понятно? Ничем не выделяющимся, простым и незатейливым. – Она замедлила дыхание, как учила ее Фрэнкл. – За исключением тех случаев, когда я пытаюсь им не быть. И мы знаем, что тогда происходит. – Многозначительно обвела взглядом кабинет, иллюстрируя свои слова.

Кэбэл. То, что они сделали, великолепно!

– Насколько я понимаю, сегодняшнее утро оказалось несколько напряженным.

Пасуорти. Они вернутся?

– Она все никак не могла убраться оттуда.

Кэбэл. И опять полетят. И опять – пока не станет возможным высадиться на луне и луна не будет завоевана. Это только начало.

– И какие же чувства это у вас вызвало? Что вы при этом ощутили?

Пасуорти. А если они не вернутся – мой сын и ваша дочь? Что тогда, Кэбэл?

Кэтрин вновь выдержала пристальный взгляд Фрэнкл. До чего же смешной и предсказуемый вопрос… «А сама-то как думаешь, тупая ты корова? Ах, простите… Я хотела сказать “мой мудрый психотерапевт”».

– Что и всегда, – кротко ответила Кэтрин. – Чувство собственной неполноценности.

Кэбэл (дрогнувшим голосом, но решительно). Тогда полетят другие.

– И все же: новый дом, новая работа… Вряд ли это то, что я назвала бы чем-то неполноценным. Наверное, иногда стоит хорошенько посмотреться в зеркало.

Пасуорти. Боже мой! Неужели никогда не наступит век покоя? Неужели никогда не будет отдыха?

При этих ободряющих словах Кэтрин позволила себе немного воспрянуть духом, пока Фрэнкл не потянулась за рецептурными бланками и не принялась что-то карябать на одном из них.

– Что это? – спросила Кэтрин.

Кэбэл. Каждый человек находит покой. Его слишком много, и наступает он слишком рано, и мы называем его смертью. Но для ЧЕЛОВЕКА нет отдыха и нет конца. Он должен идти вперед – от победы к победе. Познать нашу маленькую планету, и ее пути, и ветры, и все законы духа и материи, которые стесняют его. Потом полет на планеты, окружающие его, и наконец в бесконечное мировое пространство, к звездам. И когда наконец он покорит все пучины пространства и все тайны времени, он все еще будет у начала.

– Пролаксис. Я хочу, чтобы вы попробовали его попринимать. Начнем с десяти миллиграммов. Но можно будет увеличить дозу, если вы почувствуете, что вам это нужно.

Пасуорти. Но мы такие маленькие создания. Бедное человечество. Такое хрупкое, такое слабое.

– А зачем мне это вообще нужно?

Кэбэл. Маленькие животные, а?

Кэтрин знала, что это за препарат. Однокурсники на юридическом факультете обычно передавали друг другу эти таблетки перед экзаменами. Как средство, помогающее справиться с мандражом.

Пасуорти. Маленькие животные.

– Помните про наш уговор? – Взгляд Фрэнкл был непреклонен.

Кэбэл. Если мы не больше как животные, мы должны урвать у жизни крупицу счастья, и жить, и страдать, и умирать, имея не больше значения, чем его имеют – или имели – все другие животные. (Он указывает на звезды.) Что ж, так или вот так? Вся Вселенная – или ничто… Выбирайте, Пасуорти!

– Конечно, – неохотно признала Кэтрин.

Оба растворяются на звездном фоне так, что остаются только звезды.

– Мы же больше не хотим подобных… эпизодов, так ведь?

Все покрывает музыкальный финал.

– Боже упаси.

– Вы ведь скажете мне, если такое вдруг случится?

Слышится голос Кэбэла, повторяющего сквозь музыку: «Выбирайте, Пасуорти. Что лучше?»

Клик-клик-клик.

– И вы тут же вернете меня обратно… сюда? – прошептала Кэтрин.

В зале отдается эхом более громкий и сильный голос: ЧТО ЛУЧШЕ?

Фрэнкл отложила ручку и подалась вперед, чтобы взять Кэтрин за руки.

– Никто не хочет вернуть вас сюда. Ни я. Ни ваша мать. Никто. Но все зависит от вас. Вам нужно самой взять все под контроль. Теперь вы сами отвечаете за свою судьбу.

До истинной причины ее психического срыва они так и не добрались – а может, никогда и не доберутся. Что Кэтрин вполне устраивало. Было куда легче согласиться с утверждением доктора Фрэнкл о том, что, вопреки тому, что пишут в художественной литературе и обсуждают на телевизионных ток-шоу, маниакальный эпизод, который она пережила, был скорее капитуляцией перед токсичной химией мозга, чем следствием какого-то подавленного эмоционального триггера. Медленная эрозия ее связи с реальностью очень напоминала неизбежное отшелушивание обожженной солнцем кожи – когда отваливается одна атрофировавшаяся чешуйка за другой, лишая тебя защитной оболочки и оставив под конец лишь воспаленный и зудящий подкожный слой из несвязных мыслей, ужасающих образов и вызванного ими смятения. Логическая связность полностью исчезла со сцены, и ничего не оставалось, кроме как обратиться к вышестоящим инстанциям. В итоге лекарства, электрошок, доктор Фрэнкл и шестимесячный «отпуск по медицинским показаниям» в университетской психиатрической клинике.

Но теперь она здесь, в своем новом доме, «на пути к самопознанию», готовая приступить к реставрации – не только этого старого таунхауса, но и своего собственного разума. Кэтрин откинулась назад и закрыла глаза, позволив чувству удовлетворения захлестнуть ее. «Фрэнкл была права, черт возьми… С неполноценностью покончено навсегда».

Клик-клик-клик.

Слишком уж размеренно… Слишком предсказуемо. Это не трубы, остывающие в стенах. Не проседающие старые половицы. Что-то движется. Внутри этого дома.

Клик-клик-клик. Пауза. Клик-клик.