– У меня не было другого выхода, – процедил он, даже не изменившись в лице. – Видели, как он чуть на меня не набросился?

– Девочку я вам не отдам!

– Отдадите, пусть даже мне придется прикончить и вас. А причин прострелить вам глотку у меня предостаточно. С самого вашего с отцом приезда вы были как надоедливая мозоль.

Диего вытянул руку и схватил Солиту за локоть. Та закричала. Ослепленная обуревавшей ее яростью Мар накинулась на него. Она ненавидела этого человека всей душой и, чтобы защитить Солиту, была готова на все – даже выхватить у него ружье и самой выстрелить в него. И Диего об этом знал. Потому его толстые пальцы сжали ей горло. Стараясь высвободиться из мертвой хватки, Мар вцепилась ему в руку. Сидевшая позади Солита визжала от ужаса. Поняв, что ей не вырваться из тисков, Мар сменила тактику: приподняв юбку, она ударила Диего носком ботинка между ног, что тут же возымело действие: хватка его ослабла, и Диего со стоном припал на колени. Воспользовавшись мгновением слабости, она попыталась выхватить у него из рук ружье, но Диего, оправившись, развернул его и яростно ударил ее прикладом по голове. Мар отлетела назад, но сознание потеряла не сразу: лежа на земле, она видела, как Диего поднялся и подошел к ней. Кровь из раны на лбу стекала прямо в глаз, ослепляя ее. Заметив перед собой Диего, она думала, что он добьет ее из ружья.

Но вместо этого Диего плюнул в нее.

– Несчастная стерва. Прикончить бы тебя одним выстрелом.

Прежде чем потерять сознание, Мар видела, как Диего, схватив Солиту за руку, поволок ее по земле, словно какой мешок или дохлого зверя. Ее крики ножом впивались ей в кожу, но тьма уже заполняла ее разум, перенося в черную бездну одиночества.

* * *

Она очнулась, когда снова занялся дождь. Падавшие на лицо холодные капли быстро привели ее в чувства. Каждое движение отдавало в голове острой болью. Не вставая, она обернулась и в нескольких метрах от себя увидела Виктора. Он не шевелился.

«Господи».

Она посмотрела в другую сторону: на траве, приподняв голову и хрипя, лежала Магги. Перевернувшись лицом вниз, Мар поползла к Виктору, ощущая всю тяжесть намокших юбок. Оказавшись возле него, она набралась храбрости и приложила ухо к груди. Прислушалась. По коже пробежал холодок. Сердце Виктора все еще билось. Медленно, но ровно, хотя такие же бледные губы ей неоднократно доводилось видеть на лицах умирающих. По жилету в области груди растекалось огромное кровавое пятно. Мар расстегнула сначала жилет, затем – рубашку. Капли дождя стекали с волос прямо в глаза. Бессмысленно смахнув их с лица тыльной стороной ладони, она сдвинула одежды, чтобы осмотреть его. При виде раны она так и ахнула. Выстрел пришелся слева под грудью. Сквозь обожженное пулей отверстие виднелось легкое и желудок.

Мар тяжело дышала, не в состоянии осознать всей тяжести состояния, в котором находился Виктор. Дождь смывал вытекавшую из него кровь; рана была чистой и, по мнению Мар, смертельной.

В голове крутились противоречивые мысли. С одной стороны, можно было оставить Виктора там умирать: вряд ли его спасет даже первоклассная медицинская помощь. С другой стороны, сдаваться она не хотела, а, напротив, желала бороться за жизнь до самого последнего вздоха. Так учил ее отец. Так думала она сама. Потому, резко разорвав нижнюю юбку, она постаралась обвязать тело Виктора и перетянуть рану. Так он хотя бы потеряет меньше крови – в противном случае жить ему оставалось недолго. Затем она поднялась и побрела к Магги.

Ощутив на шее прикосновения Мар, лошадь тут же фыркнула. Мар отыскала рану. Пуля застряла над правым коленом, но кость не задела. Затем Мар вернулась назад, к Виктору, и, подхватив под мышки, попыталась оттащить его к Магги. Виктор был человеком высоким и крепким, и сдвинуть его с места она не смогла. Тогда она подошла к ногам, скинула с него сапоги и взялась за щиколотки. Тянула она изо всех сил, с каждым разом продвигаясь едва ли на пядь. До Магги она добралась уже изможденной. Затем ненадолго прилегла и положила голову на Магги, которая, учуяв запах крови хозяина, повернула к нему голову. И вдруг, будто бы действительно понимая, что происходит, она всполошилась и заржала.

Мар ни за что бы прежде не подумала, что способна на подобный подвиг, но все же сумела взвалить Виктора на спину лошади. Магги в свою очередь полностью легла на землю, облегчив Мар работу. Оставалось лишь, чтобы Магги поднялась и отвезла их назад в асьенду.

Дождь кончился, но поднявшийся ветер свистел меж деревьев и трепал заросли. Мар взяла поводья и потянула.

– Давай, родимая, – подбодрила она ее.

Магги послушалась, но раненая нога подвела ее.

– Ну же, попробуй еще разок.

Мар потянула за поводья сильнее. Магги зашевелила задними ногами, встряхнулась, фыркнула и немного привстала, но, выбившись из сил и задыхаясь, снова легла.

Мар в отчаянии упала на землю и от беспомощности закричала, понимая, что жить Виктору оставалось недолго. Но, не теряя времени на причитания, повторила попытку. Она снова взяла поводья и из последних сил потянула.

– Давай, Магги! Поднимайся! Пошла! Ну!

Магги хрипела, кряхтела и ржала от боли, но все же сумела подняться на все четыре ноги. Дивясь благородству лошади, Мар обняла ее и погладила по шее. Дав ей время оправиться, она оторвала еще один лоскут нижней юбки, чтобы перетянуть ей рану.

– Знаю, что прошу слишком многого, Магги, – обратилась к ней Мар, перевязывая ногу, – но нужно добраться до асьенды. Слышишь меня, Магги? Пожалуйста…

Мар снова потянула за поводья, и Магги сделала шаг. Раненая нога подкосилась, и Виктор чуть не свалился на землю.

– Ну же, хорошая моя. Ты большая молодец. Еще один шаг.

Мар снова натянула поводья; мокрая одежда от ветра плотно прилипала к телу, заставляя ее дрожать от холода. Смеркалось. Темные облака на западе закрывали вечерний свет.

Хромая и тяжело дыша, Магги раз и другой шагнула вперед. Дважды Мар думала, что дальше она не пойдет. И дважды Магги, превозмогая боль, удивляла ее. Когда же она остановилась в третий раз, Мар поняла: больше сил у нее не осталось. Ноги ее подкосились, и она медленно опустилась на землю.

Мар легла рядом и погладила ее по шее.

– Умница. Чудесная лошадь, другой такой не найти.

Тогда Мар больше ничего не оставалось, кроме как самой отправиться за помощью, даже рискуя заблудиться. Несмотря на все безрассудство принятого решения, иначе поступить она не могла. Не теряя ни минуты, она осмотрелась, стараясь запомнить место, и в последний раз взглянула на Виктора с Магги.

– Я скоро вернусь.

И углубилась в чащу; стоявшую вокруг тишину нарушал лишь треск сухих веток под ногами и глухой стук сердца. Позади она оставляла фыркавшую Магги и Виктора, чье дыхание раз от раза становилось все слабее. На заросли опустилась ночь. Выглядывавшая из-за облаков луна освещала Мар путь, но вскоре ее полностью поглотила растительность, отчего Мар не покидало ощущение, будто она очутилась в сельве. Она спотыкалась о ветви и камни; шипы царапали ей кожу. Несколько раз ей приходилось отбиваться руками и ногами от зеленой тюрьмы. Чем яснее она осознавала, что сбилась с пути, тем сильнее стремилась попасть в асьенду. В попытке отогнать осадившую ее тучу комаров она коснулась руками лица, на котором остались липкие следы крови. Она знала, что ни опасных зверей, ни ядовитых змей на острове не было, но боялась она не их, а комаров и заразы, которую они переносили.

Растерявшись и тяжело дыша, она попыталась вспомнить, что незадолго до отъезда из Испании читала о желтой лихорадке, денге и малярии и их связи с укусами насекомых. Риск заражения возрастал именно на закате дня. Они были повсюду. Комары вокруг летали, и жужжали, и кусали ее в шею, но Мар знала: пик таких заболеваний, как желтая лихорадка, приходился на конец дождей. Сейчас же еще не закончился период засухи.

Тело ее хотело сдаться: батей ей теперь ни за что не отыскать; но образ раненого Виктора и беспокойство за будущее Солиты придавали ей сил.

Глава 47

Как и большинство рожденных в асьенде негров, Мамита с детства усвоила учения Католической церкви. И, как и у большинства негров, в ней сочеталась любовь к святым с верой предков в ориша, ведь для нее, как бы ни старался священник, поклонение одним не исключало почитания других.

Весь вечер того дня она провела в молитвах, прося всех, кого можно, заступиться за Солиту, к которой уже успела привязаться, и за дона Педро, который был хорошим хозяином. Педрито же она доверила Элегуе – божеству йоруба, открывавшему и закрывавшему врата тропы жизни и даровавшему каждому человеку в зависимости от его поведения радости или несчастья.

Пусть он вершит справедливость.

Она не могла простить его и его мать за то, как он сухим, перекрученным бычьим хером исполосовал спину ее супруга. Из ран Ариэля еще долгие месяцы сочилась кровь, и сам он до сих пор в ужасе просыпался по ночам от пережитого наяву кошмара, заливаясь холодным потом.

Еще сидевшая на крыльце Мамита молилась, чтобы в асьенде воцарился мир и чтобы ни лезвие мачете, ни пуля ружья никого не задели. И божества со святыми, казалось, услышали ее: после вечерних беспорядков над батеем вновь повисла тишина.

– На острие ножа, – объяснил ей Ариэль, не веривший, что тишина эта продлится долго.

Мамита не понимала ни молвы о грядущей революции, ни всей этой борьбы за свободные животы[20]; Ариэль всегда говорил, что, если уйдут испанцы, то на их место придет кто-то другой. К тому же разве эти креолы, так жаждавшие революции, не были сыновьями и внуками все тех же испанцев? Насколько она знала, Ариэль в этой борьбе, по его же словам, и палец о палец не ударит. Зачем? Чтобы свергнуть одних и расчистить дорогу их потомкам? Единственная революция, в которой они видели смысл, была революция негров-рабочих. Потому что Куба теперь процветала благодаря их крови, проливавшейся в течение поколений.

В венах острова текла кровь негров, и власть принадлежала им.

Однако объединить между собой различные африканские народы и поднять их на борьбу не так-то просто; некоторые из них у себя на родине были заклятыми врагами, а как говорили урожденные африканцы, ничто не тормозило процветание народа так, как внутренние разногласия.

Опустившуюся на батей после угрозы восстания тишину нарушил глухой стук, раздававшийся сквозь стрекот дождя. Дождь стих, поднялся ветер, но удары никак не смолкали. Новость принес Ариэль: Диего отыскал Солиту возле царь-дерева, и теперь шли приготовления к исполнению наказания.

Мамита схватилась руками за рот, заглушив вырывавшийся из груди стон. Затем спросила о сеньорите Мар. Ариэль знал лишь, что они с мастером отправились искать Солиту, но уже стемнело, а они все никак не возвращались. Им бы, возможно, и удалось предотвратить зачинавшуюся трагедию. Чтобы такая крохотная девчушка на собственной шкуре снесла то же, что и он – крепкий, как ствол сейбы, мужчина? Ее маленькое тельце, с ужасом думал Ариэль, не выдержит такой боли. Ему запрещалось ездить верхом на лошади и брать для подобных целей прогулочную двуколку, а потому он взял простенькую телегу, сделанную собственными руками, и отправился на их поиски.

На стойле он выбрал самого выносливого мула, способного вытащить телегу из глиняного месива. С ней внимания на него вряд ли обратят. Надев на него сбрую, он оставил батей и выехал на заброшенную, окаймлявшую кладбище тропу, по которой бродили ведьмы и мертвецы. Будь у него выбор, Ариэль ни за что бы не поехал по той дороге; но теперь он боялся, что в данных обстоятельствах караульные не откроют ему ворот батея. Газовых ламп зажигать он не стал, а луна то и дело пряталась за облаками; потому ему больше ничего не оставалось, кроме как напрячь зрение и положиться на мула.

Колеса вязли в грязи, замедляя ход, однако спускаться на землю и толкать телегу ему ни разу не пришлось. Отдалившись от асьенды, он зажег небольшой факел в надежде, что мастер с сеньоритой Мар заметят его издалека.

Двумя часами позже, объездив вдоль и поперек все проходимые тропы, Ариэль остановился, встал на телегу и в сырости ночи принялся размахивать факелом. И, не двигаясь с места, стал ждать.

Но никто на его зов не откликнулся.

Тогда он направился на другую сторону тростниковой плантации, где росло царь-дерево. Он уже подстегнул мула, как вдруг услышал неподалеку из зарослей треск ветвей. Сердцебиение участилось. Что бы то ни было, приближалось оно поспешно. Тогда Ариэль направил грозный огонь на единственный в зарослях пролаз.

Через минуту из него появилась женщина с окровавленным лицом, взлохмаченными волосами и в рваной одежде. Ариэль так и отскочил, думая, что встретился со злым духом или одной из ведьм, разгуливавших по кладбищу, но стоило ему поднести факел поближе, как весь ореол ужаса развеялся.

– Осподи Иисусе Христе! Нинья Ма! Вы ли?

Глава 48

На дне баула, хранившегося в деревянном ящике, сильно пахнувшем кедром, Фрисия нашла то, что искала: кошку-девятихвостку – пыточную плеть, которой она запаслась в одной из поездок в Гавану. Владелец антикварного магазина заверил ее, что плеть эта лично принадлежала одному из служащих Королевского военно-морского флота Великобритании, добавив шутливым тоном, что только англичане могли изобрести нечто столь прекрасное и одновременно ужасное. Взяв ее, Фрисия восхитилась резьбой на деревянной рукояти, превращавшей плеть в настоящее произведение искусства. Однако девять кожаных хвостов с узлами и металлическими крючьями на концах повергали в трепет.

Обхватив пальцами рукоять, Фрисия испытала нечто похожее на ликование пополам с блаженством. Ее никак не оставляла мысль, что этот предмет способен был сотворить с человеческой плотью. Представив, как он вонзается в нежную детскую спину, она ощутила прилив мрачного, извращенного удовлетворения.

Из горла вырвался хрип нетерпения и ненависти. Фрисия отрывисто, поверхностно задышала, чтобы успокоить сидевшего внутри зверя, но руки все так же дрожали от предвкушения. Она насилу сдерживала охвативший ее порыв выбежать из спальни и заживо содрать с преступницы шкуру. За нее пытался вступиться отец Мигель, ссылаясь на то, что она – всего лишь ребенок, с которым нельзя обращаться так же, как со взрослым мужчиной.

– В детях зла тоже хоть отбавляй, – ответила она ему. – Уж кому-кому, а мне это известно не понаслышке.

Фрисия сотрясла плетью в воздухе. Все девять хвостов с крючьями, предназначенными впиваться в кожу, раздирая ее, ответили ей металлическим переливом.

В приоткрытую дверь постучала домработница.

– В чем дело?!

Просунув в щель голову, домработница показала Фрисии чашку с настоем, который она сама же себе и приготовила, прежде чем уйти в спальню. Фрисия попросила подать ей чай, когда тот немного остынет.

– Входи. Оставь на столе.

Домработница послушалась, не смея взглянуть хозяйке в лицо. Поставив чашку на тумбочку, она, не произнося ни слова, поспешила покинуть комнату.

Подойдя к столику, Фрисия вдохнула пряный аромат, поднимавшийся от горячего настоя. Она нуждалась в силе цветов, избавлявших душу от мутной тоски и наполнявших ее пошлым восторгом, погружавшим сознание во тьму. Чашку она осушила одним глотком. И стала ждать, когда настой подействует. В это время в комнату заглянула все та же домработница.

– Ниньо Педрито, хозяйка. Проснулся!

Сердце Фрисии екнуло. Не выпуская из рук плети, она поспешно покинула спальню и залами и коридорами побежала к сыну. Стоя на страже, на крыльце ее дожидался Орихенес.

– За мной!

Уже в медицинской части Фрисия прошла мимо койки, на которой лежал ее супруг. Над ним хлопотал медбрат Рафаэль, но она, даже не взглянув в его сторону, направилась прямо к доктору, находившемуся с Педрито.

– Ваш сын очнулся, Фрисия, и дон Педро тоже скоро должен оправиться. Сейчас он отдыхает, он пережил серьезное потрясение, и я погрузил его в сон… Что у вас в руке?

Фрисия тщетно попыталась спрятать плеть-девятихвостку и бросилась с объятиями к Педрито.

– Сынок! Как ты себя чувствуешь?

– У меня сильно болит голова, – хрипло пробормотал он.

Фрисия немного отстранилась и села на матрац. Затем поднесла руку к повязке, но коснуться головы не осмелилась.

– Как ты позволил этой придурочной девчонке ударить тебя? Ты же старше и сильнее. Как это случилось?

– Не изводите его разговорами, Фрисия, – вмешался доктор Хустино. – Он перенес сотрясение мозга, и ему положен покой.

– Я… Мама, я не помню.

– Ладно… это все пустое. Ты ни о чем не волнуйся, главное сейчас – поправиться. Я сама ее выпорю. Она пожалеет, что тронула тебя, мой хороший. Удар этот ей обойдется стократно. Хочешь?

Педрито еле заметно кивнул и расплылся в жуткой улыбке, которая тут же исказилась.

– Болит, мама, очень болит го…

Он резко оборвался, глаза закатились, и его свело судорогой.

– Педрито! – воскликнула Фрисия, хватая его за плечи. – Сынок! Что с тобой?

– Отойдите, – приказал ей доктор Хустино.

Фрисия в ужасе отстранилась, думая, что сын ее умирает. Доктор Хустино тут же пустил ему кровь. Не в силах видеть его конвульсий, она, пошатываясь, поплелась к выходу. В горле пересохло, в груди сдавливало.

Выйдя на крыльцо, она сделала глубокий вдох, не давший ей потерять сознание. Прислонившись к колонне, она испустила вопль отчаяния, разнесшийся над батеем, пронзая ночь.

Тогда она ощутила первые действия настоя.

Все перед глазами исказилось, цвета стали ярче, воздух свободнее проникал в легкие. Ею овладевала нечеловеческая сила. Она чувствовала себя всемогущей. С годами она выработала дозу, отвечавшую ее требованиям, помня о том, что избыток цветов мог лишить ее жизни. Ей нравился резкий прилив энергии, эта рождавшаяся внутри мощь, побуждавшая творить зло. Теперь же ее переполняли свирепая ненависть и непреодолимое желание покончить с виновницей ее мучений.

– Коня! Быстрее!!! – приказала она Орихенесу. – Немедленно!

Орихенес тут же помчался на стойло и вскоре вернулся с двумя добрыми лошадьми. Фрисия с ловкостью амазонки оседлала свою и с остервенением ударила ее плетью по шее. Почувствовав девять впившихся в кожу крюков, лошадь задрожала и поднялась на дыбы. Но Фрисия сумела ее укротить. И галопом, в сопровождении Орихенеса понеслась в сторону бараков.

Она спешилась посреди патио; с шеи лошади капала кровь. Едва Фрисия отпустила поводья, как та, лягнув по воздуху, бросилась прочь. При виде бессмысленной боли, причиненной животному, собравшиеся по велению хозяйки на казнь рабочие пришли в ужас. В действительности Фрисия позвала наблюдать за исполнением наказания всех жителей асьенды, кроме доктора Хустино и его помощника. По другую сторону патио, напротив негров стояли белые со своими дворовыми; мужчины, женщины, дети – все ощущали неловкость: к чему было их звать на это гротескное представление?

Баси встала рядом с Паулиной и Мамитой. Позади них примостилась кормилица с Марией-Надин на руках. Та плакала: ей не дали допить вечернее молоко, и теперь ее мучил голод. Кормилица пыталась ее убаюкать, но из-за овладевшего ею беспокойства передала девочку Баси. Баси тоже не сумела ее утешить. Мамита, не в силах оторвать глаз от Фрисии, также ничем ей не помогла. Тогда на выручку пришла Паулина.

– Вставь ей в рот палец.

Баси сомневалась. Она так волновалась за Мар, что не могла уделить должного внимания безутешно плакавшему ребенку, чьи крики лишь усугубляли и без того напряженную обстановку, потому она поднесла к губам Надин мизинец, и та замолчала, принявшись с силой его сосать.

Фрисия стояла посреди патио, рядом с вбитым в землю столбом; ее взлохмаченные волосы и выкатывавшиеся из орбит глаза наводили на собравшихся ужас. Своим видом она походила на призрака.

– Ведите ее сюда! – истошно завопила она, не выпуская из рук плети.

Из толпы вышел отец Мигель и в последний раз попытался переубедить Фрисию мольбами. Он обратился к ней вполголоса, чтобы не преуменьшать в глазах рабочих хозяйку и не распалять ее еще больше.

– Ради всего святого, Фрисия. Не надо. Разве вы не видите общих настроений? Разве вы не в курсе, что в нескольких точках страны вспыхнули восстания? По всей видимости, грядет новая война. Чуть переусердствуете – и нам их не остановить. У нас триста вооруженных мачете разгневанных душ. Ради Бога, опомнитесь.

– И я разгневана! И у меня есть оружие! Кто шелохнется – стреляйте! – крикнула она служащим. Затем снова обратилась к отцу Мигелю. – Мой сын при смерти, отец. Мне нечего терять. Я, может, тоже умру этой ночью, но заберу с собой в ад и эту проклятую девчонку. Уйдите с глаз долой.

Отец Мигель с секунду помешкал, но угрожающий взгляд Фрисии, полный уродства, заставил его отступить. Обернувшись, он увидел Диего, тащившего за волосы Солиту, и из груди его вырвался стон; губы его зашевелились в молитве, глаза заблестели.

Солита кричала, стараясь вырваться из железной хватки Диего, тянувшего ее к центру патио. Когда она поравнялась с ним, отец Мигель, заметив ее опухшее лицо и изодранные, грязные одежды, перекрестился. Диего посадил ее у столба на колени. Связал ей руки. Солита в ужасе озиралась по сторонам, и кричала, и плакала, и умоляла, но никто, казалось, вступаться за нее не собирался.

– Пресвятая Богородица, – прошептала Баси, не в силах оторвать от нее глаз.

Мамита задрожала. Паулина вцепилась ей в руку, чтобы не упасть в обморок. Ничего хорошего это не сулило, и последствия предугадать было невозможно.

Манса стоял перед рабочими, расправив плечи; лицо его исказилось жестокостью. Диего разорвал пополам платье на спине Солиты. Она осталась перед всеми в одних грязных, мокрых шелковых панталонах.

Застланными местью глазами Фрисия не видела ничего, кроме клочка этой крошечной обнаженной плоти, которую вот-вот растерзает и на которую обрушит всю переполнявшую ее ненависть.

Она крепко сжала рукоять плети. Солита хотела закричать еще громче, но голос ее сорвался. Манса посмотрел в глаза стоявшему напротив бригадиру, целившемуся в него из ружья. Он был юн, и Манса прочел в его взгляде нежелание стрелять в него, не будь на то крайней необходимости.

– Хозяйка! – крикнул Манса, и голос его раздался поверх стоявшего гула. Фрисия отыскала его взглядом. – Если ударите девчухку плетью, мы поднимем мачете, но не тростник рубить. А потом подожжем асьенду.

По толпе пробежал ропот изумления; послышались приглушенные вздохи; кто-то осенял себя крестным знамением; пусть сложившаяся ситуация и была уже сама по себе исключительной, до сих пор ничто не предвещало беды. Не в первый раз наказывали рабочего. Однако угроза старого мангдинга, в котором большинство видело предводителя бараков, прозвучала слишком правдоподобно.

Окутанные темнотой женщины, опасаясь приступа зверства, схватили своих детей и начали расходиться. Вооруженные служащие и всадники нерешительно переглянулись, понимая, что находились в меньшинстве. Еще они подумали о семьях. Неспроста Фрисия собрала их всех: в подобных обстоятельствах, знала она, при виде мачете они никуда не разбегутся. Так она могла быть уверена, что в случае необходимости они воспользуются оружием, пусть хотя бы и для того, чтобы защитить родных и близких.

Манса сжал губы и, взглянув на целившегося в него перепуганного юношу, процедил:

– Честь или смерть.

Юноша сглотнул, но остался стоять на месте, хоть руки его и дрожали.

Фрисия смерила Мансу взглядом. В глазах обоих сверкала застарелая ненависть. В воцарившейся затем тишине раздался свист ветра, и холодные, густые капли дождя вновь принялись окроплять непокорную землю батея.

Еще несколько секунд Фрисия не сводила с Мансы глаз; губы ее корчились в бездушной, кровожадной улыбке. Никто – ни негр, ни мулат, ни белый – не мог той ночью помешать ее мести свершиться.

Продолжая улыбаться, она замахнулась кошкой-девятихвосткой и с криком ярости обрушила ее на голое тело Солиты.

И мокрой землей батея завладела смерть.

Глава 49

В асьенде загремели колокола.

Мар с Ариэлем были уже недалеко, когда вдруг пропал окутывавший батей свет. Асьенду вмиг поглотила темнота, погрузив ее в безнаказанность мрака и оставив ее на милость душ, жаждавших мести. Сквозь ночную непогоду ветер донес до них отзвуки поднявшегося гвалта, по мере приближения становившегося все отчетливей.

Когда они въехали на кладбище, Ариэль подстегнул мула. Как бы Мар ни старалась убедить его, что другой ведьмы, кроме Фрисии, там не было, Ариэль на всем пути бормотал молитвы о защите от гарпий и колдуний-кровопийц. Сидевшая на телеге Мар зажимала лежавшему у нее на руках Виктору рану, беспрестанно слушая его сердце. Они добрались до медицинской части, и у Мар защемило в груди, когда ей пришлось оставить Виктора на Ариэля. Она не хотела его покидать, боясь больше не застать его живым. Но в этой мучительной ночи разворачивалось другое несчастье.

Мар побежала в сторону бараков. По пути ей встречались толпы женщин и детей, которые, воспользовавшись повисшей над батеем темнотой, предвещавшей горести и страдания, покинули патио. Ничто не пугало белых сильнее, чем негры с факелами или мачете в руках. Триста разгневанных до предела африканцев вызывали в них панику и непреодолимое желание спасаться бегством; они понимали, что если от мачете им еще удастся спрятаться, то против огня они были бессильны. Вся асьенда стала свидетелем помешательства Фрисии, и полсотне вооруженных служащих долго сдерживать негров не удастся.

Мар узнала Росалию, бежавшую по главной дороге батея вместе со своей домработницей. Там же она увидела и Паулину, тянувшую за руку Баси; та тяжело дышала, на лице ее застыл страх. Прямо за ними спешили и Мамита с кормилицей, несшей на руках Надин.

– Что происходит? – спросила у них Мар.

Когда под грязной одеждой и перепачканным кровью лицом они узнали Мар, удивлению их не было предела.

– Матерь Божья! Сеньорита Мар, что с вами приключилось? – задыхаясь, выпалила Баси.

– Что происходит в бараках? Где Солита?

– Ох, нинья Ма, – всхлипнула Мамита. – Эта сеньора совсем рехнулась.

– Фрисия помешалась! – воскликнула Паулина, стараясь перевести дух. – Она доиграется, что нас всех перебьют! Манса предупредил, что если она тронет Солиту, негры пойдут на нас с мачете. А затем, добавил он, подожгут всю асьенду. Но Фрисия его не послушала! Она совсем умом тронулась. Служащие насилу их сдерживают. Их слишком много! Эти негры хотят нашей смерти! Понимаешь? Спасайся!

Мар схватила Паулину за плечи.

– Веди женщин и детей в подвал особняка.

– В подвал? – с ужасом переспросила Паулина.

– Слушай меня! – воскликнула Мар. – Прятаться дома – значит обречь себя на верную смерть: вас сожгут. А в подвале у вас хотя бы есть шанс.

– Но Манса знает об этом месте.

– Он ничего вам не сделает.

– Откуда ты знаешь?

– Ради Бога, Манса никако не убица, – вмешалась Мамита.

– Делай, что я говорю! – закричала Мар. – Никто, кроме Мансы, не знает, как пробраться в тоннель. Если особняк подожгут, огонь до вас не дойдет.

Паулина всхлипнула.

– Я не знаю, смогу ли.

– Конечно, сможешь. Баси будет с тобой.

Баси тоже стояла в слезах.

– Это Диего ударил вас по голове? – спросила она, разглядывая Мар.

Но Мар не ответила.

– Соберите всех женщин и детей и ведите их в тоннель.

– Мы все погибнем, да?

Несмотря на существовавшие между ними различия, Паулину Мар плохим человеком не считала, просто с самого раннего детства судьба была к ней неблагосклонна, ей приходилось сражаться за свое место в мире, в котором она только и знала, что страдала и оплакивала потерю родных; выросла она на просторах сельских полей, мечтая о любви. На рассвете юности она билась за собственное благополучие и благополучие своих близких. И осуждать за это нельзя. А потому Мар не сомневалась: мужества ей не занимать.

– Вы, Мамита, ступайте в медицинскую часть. Там Ариэль, и ему понадобится ваша помощь. – Затем, сжав губы, она напоследок произнесла: – Берегите себя.

– Пойдемте с нами… – взмолилась Баси, но Мар уже приподняла юбки и пустилась бежать. – Вас же убьют! Пожалуйста, сеньорита!

Чем ближе к баракам подходила Мар, тем бежавшая навстречу толпа становилась все плотней; они кричали, и плакали, и возбужденно дышали. Видела она и управляющего с супругой Урсулой, которые при каждом звуке выстрела наклоняли головы, и других служащих с семьями, с которыми она лично знакома не была, но узнавала их лица.

– Идите к особняку! – кричала она каждому встречному, не зная, послушают ли ее. – Там вам помогут!

Патио в бараках контролировали служащие Фрисии. Одни – стоя на земле, другие – верхом на лошади; все они как могли сдерживали натиск человеческих тел, пытавшихся проломить ограждавшую Фрисию живую стену. Блеск мачете и ружейные выстрелы нагоняли на Мар страх, но она все же сумела пробраться сквозь арьергард, состоявший из всадников, и очутилась посреди патио.

– Вы куда, сеньорита? – раздался голос позади нее.

С каждым выстрелом тела пригибались, но через несколько секунд вновь бросались на ружья. Однако несколько последних с грохотом разорвавшихся пуль она даже не заметила.

При виде Солиты ее охватил внезапный, непреодолимый ужас, заглушивший все остальные чувства. Голова закружилась, и на мгновение ей показалось, что она вот-вот потеряет сознание. Она даже позабыла об угрожавших перерубить ей шею мачете. Смерть в таком случае была бы по крайней мере мгновенной.

Одетая в шелка и тафту Фрисия походила на вырвавшегося из самой преисподней змея. С нечеловеческой яростью она хлестала Солиту по спине, будто бы получая от этого удовольствие. Второй раз за день Мар ощутила внутри готовность убить, умышленно причинить другому вред и вернуть ему все совершенное им зло. Схватившись за грудь в попытке сдержать чувствовавшуюся на языке желчь, Мар устремилась на Фрисию, вооруженная одними лишь руками. Но из ночной мглы вдруг возник Орихенес; в темноте сверкнуло лезвие.

Мар в ужасе сначала было отскочила, но тут же оправилась.

– Не подходи!

Грозный облик Орихенеса с изогнутым мачете в руке едва не лишил ее чувств. В голове всплыло воспоминание о пощечине, которую она прилюдно нанесла ему несколько дней назад. Тогда в его глазах блеснуло зародившееся семя обиды, и усмирить ее могло лишь ответное оскорбление. Тяжело вздохнув, Мар вдруг вспомнила слова матери.

«Никакое оружие не сравнится с силой слова. Ты умна, Мар. Пользуйся этим».

Мар была не в состоянии мыслить здраво, в голове все путалось. Она уже собиралась что-то произнести, как вдруг к ней бросился Орихенес с мачете наготове. Но, вместо того чтобы перерубить ей шею, он ударил ее кулаком.

Удар, в тысячи раз превосходивший по силе ее жалкую пощечину, разбил ей губы и отбросил назад, словно теленка. Не теряя времени на сожаления, Мар поднялась, в надежде, что этим жестом Орихенес отплатил ей за унижение. Ноги ее подкашивались, губы распухли, но она все же пошла в наступление.

– Что за человек предает собственный народ? – бросила она ему.

Орихенес даже не соизволил ей ответить, будто бы считая ее слишком незначительной, не стоившей его объяснений. На самом деле Мар ни разу не слышала его голоса.

– Фрисия никогда не держит данных ею слов, – продолжала она, стараясь перекричать царивший вокруг гам. – Особенно когда дело касается денег. Что она тебе пообещала? Должность первого надсмотрщика-негра в асьенде? Земли? Драгоценности у тебя в ушах? Это ее подарок, так? Она сказала тебе, что эти серьги и кольца сделаны из золота, но на деле они не стоят ничего. Это безделушки, разлагающие все, к чему прикасаются; вот почему у тебя нарывает кожа и ты постоянно чешешься.

Взгляд Орихенеса помрачнел, став еще более угрожающим. Но Мар на этом не остановилась.

– Ты же знаешь, как твоя хозяйка презирает негров. Разве ты не слышишь, что она говорит у себя на приемах? Вы для нее – звери, которыми только и можно что пользоваться да унижать. Она никогда не поставит негра на должность надсмотрщика. Она никогда не исполнит данные тебе обещания. Сними эти серьги прежде, чем зараза разнесется по всему организму и убьет тебя.

Раздался выстрел. Мар непроизвольно пригнулась. Орихенес не сдвинулся с места, но слега повернул голову в сторону хозяйки, не сводя при этом взгляда с Мар. Фрисии она не видела: крупное тело конго загораживало ее; зато до нее доносились удары плетью по спине Солиты. Мар едва не лишилась разума. Она не знала, подействовали ли на Орихенеса хоть сколько-нибудь ее слова, но решила нанести последний удар.

– Мы знаем, чем вы занимаетесь в подвале! – Орихенес склонил голову, словно собака перед хозяином. – Слух уже разносится. Скоро об этом узнают и власти. Фрисия суда избежит, потому что приносит стране деньги, а вот ты, тебе вынесут наивысшее наказание. Или ты не знаешь, как поступают с неграми, подозреваемыми в черной магии?

Орихенес пошел на нее с мачете в руке, словно самонадеянный хищник на слабую, крошечную добычу.

– Тебя казнят на гарроте, – бросила ему Мар, отступая. – Но шея твоя крепка. Сломать ее нелегко. Смерть твоя будет медленной. И мучительной. Убегай, пока можешь. Здесь тебя многие презирают, и пойти против всех них не получится. Тебя убьют если не одни, так другие. Пока есть время, убегай в паленке, к другим симарронам – с ними ты хотя бы вступишь в ряды Освободительной армии. Хватит вести себя, как невольник. Хватит…

Мар ловко проскочила мимо Орихенеса и подбежала к Фрисии. И с криком ярости набросилась на нее. Она лишь хотела остановить эти пытки, вцепиться в терзавшую Солиту руку. В темноте, изредка перебиваемой выглядывавшей луной, Мар заметила дикий, разъяренный взгляд Фрисии, удивленной застывшей в воздухе плети.

– Орихенес! – вне себя заверещала Фрисия.

Не выпуская руки, Мар краем глаза заметила подошедшего к ней огромного конго. И, закрыв глаза, отдалась воле Господа.

Но удара не последовало. Не сводя с Фрисии выпученных глаз, Орихенес стиснул челюсти, и лицо его исказилось гневом.

– Чего ты ждешь, чертов негр? Убей ее!

Орихенес колебался, обнажив в оскале зубы. Державшая мачете рука дрогнула.

– Ты не обязан ей подчиняться, – продолжила Мар, прибегнув к последнему доводу. – Ты свободен. Она ни разу не дала тебе ничего стоящего. И не заслуживает твоей преданности.

– Не слушай ее! Делай, что я говорю! Я дам тебе все, что пожелаешь! Все!

Но вместо того, чтобы исполнить ее приказы, Орихенес лишь презрительно на нее посмотрел. Затем, раздирая мочки, вырвал из ушей серьги и бросил их к ногам Фрисии. И, развернувшись, ушел.

– Ты куда? А ну вернись, негр проклятый!

Услышав оскорбление, Орихенес возвратился и поднял мачете над головой хозяйки. Та смолкла, и Мар, воспользовавшись ее растерянностью, вцепилась в плеть и изо всех сил дернула за нее. Фрисия вновь попыталась овладеть кошкой-девятихвосткой, и несколько крючков вцепились Мар в кожу, вызвав дикую боль. Лишь тогда она поняла, что это за предмет и какие страдания он принес Солите.

Фрисия снова посмотрела вслед Орихенесу и с недоверием огляделась, силясь осознать, что осталась совершенно одна и без оружия. Тогда она набросилась на Мар. Но та вне себя от ярости вцепилась в рукоять плети и принялась хлестать ею Фрисию. Она била ее снова и снова, пока та не упала на колени и не завопила от боли.

Тогда Мар бросила плеть и наклонилась к Солите отвязать ее от столба. Дышала она с трудом. Грудь ее впала, воздух едва попадал в легкие. Когда путы ослабли, Солита повалилась на землю. Выглядела она мертвой, но Мар пощупала на запястье пульс: сердце еще билось.

– Потерпи… – сказала она ей.

Затем взяла ее на руки и поднялась. Обернулась: Фрисия уже исчезла. Всадники с помощниками все еще сдерживали рабочих, потому Мар поспешила вернуться. Пробравшись сквозь арьергард, она изо всех сил бросилась бежать. Солита заливалась кровью, стекавшей ей по рукам; Мар боялась, что еще чуть-чуть – и будет уже слишком поздно. Но на полпути к медицинской части ей пришлось остановиться.

Путь ей преградил Диего.

Глава 50

Тем временем Паулина с Баси собрали в особняке человек тридцать. Среди них были управляющий асьендой Паскаль с супругой Урсулой, несколько жен служащих батея и восемь детей. Остальную часть собравшихся составляли дворовые, встретившиеся им на пути, и домработники особняка, которые, опасаясь наказаний, умоляли взять их с собой. Паскаль даже не подозревал, что в особняке вырыт подземный тоннель. Не знал он и того, чем там занималась Фрисия. Потому он пришел в полное замешательство, когда Паулина ввела его в курс дела. Фрисия, по мнению Паскаля, была жадной и беспринципной, но о том, что она способна на подобные кощунства, не мог и подумать. Как бы там ни было, предложение укрыться в тоннеле показалось ему весьма кстати.

Кухарка Ремедиос зажгла подсвечник и повела их в кладовую, где они запаслись газовыми лампами и свечами, лопатами и кирками; женщины же захватили в чулане съестные припасы. Прежде чем спуститься в укрытие, Паскаль, располагавший ключом, направился в оружейную. Там он приказал дворовым взять все оружие, которое они были способны унести.

– Чтобы ничего не осталось!

Собравшись в одной из зал особняка, они услышали раздавшийся неподалеку шум. Послышались бегущие в их сторону шаги, спотыкавшиеся о мебель. Женщины затаили дыхание.

– Это они, – пробормотала Урсула, прячась за супругом. – Видели их глаза? А эти мачете? Они хотят убить нас всех! Боже мой, как мы докатились до такого?

Женщины прикрыли детям рты, чтобы те не кричали. Паскаль вскинул винтовку, которую не успел даже зарядить. Дворовые не знали, что делать, но мужчины последовали примеру Паскаля, хотя не имели ни малейшего представления о том, как пользоваться оружием. На мгновение повисла гнетущая тишина; сердцебиение участилось. Вдруг лившийся от лампы свет озарил призрачные фигуры Росалии с дворовой: они тяжело дышали, на их лицах отражался страх. При виде наведенных на них ружей они вскрикнули.

Мужчины опустили дула.

– Мне сказали идти сюда! – поспешила объясниться Росалия. – Хотя, как по мне, решение это не самое удачное. Если негры захотят сжечь асьенду, то начнут они с этого особняка.

– Здесь, под домом, вырыт тоннель, – рассказала ей Паулина. – Он пролегает глубоко под землей и выходит у кладбища.

– На клабище эта черная не пойде! – заявила одна дворовая, и остальные домработники ей поддакнули.

– Это мехто проклято, – вторила ей другая.

– Нет! Это все ложь! – заверила их Паулина. – Фрисия распустила эти слухи, чтобы никто о нем не узнал.

– Ты была там? – спросила Росалия.

– Да, и, мне кажется, это надежное укрытие: с ним ничего не случится, даже если особняк сгорит дотла.

Трое дворовых отказались следовать за ними в подвал. Страх перед ведьмами, пившими кровь негритянских женщин, так глубоко проник в их сознание, что они готовы были встретиться с чем угодно, лишь бы не приближаться к кладбищу.

Собравшись все вместе, они вышли в располагавшийся позади особняка сад и колонными коридорами очутились у потайной двери. Пока Паулина разыскивала в цветочном горшке ключ, с другой стороны батея до них донеслись крики восставших.

– Ну же, скорее! – поторопила ее Урсула.

– Это звуки сметти, – не сдержалась Ремедиос. – Услышав их впервые, не забудешь уже никода. Во время Велико войны…

– Их подавят! – перебила ее Росалия. – И, если понадобится, всех перебьют.

Когда дверь отворилась, газовая лампа осветила каменные изваяния в форме Церберов, охранявших вход в тоннель, которых Паулина тогда не заметила. Сдерживая вопль, она отскочила.

– Это всего лишь статуи, – произнесла наконец она, возвращая самообладание.

Однако их внешний вид перепугал еще двух дворовых, отказавшихся следовать за ними дальше.

Оставшиеся же домработники пригнули головы, не смея произнести ни слова из-за страха перед суевериями и опасений, что их прогонят.

Они уже собирались спуститься по ступеням в тоннель, как вдруг Паулина поняла, что Баси нигде не было. Тогда она направилась в конец очереди. Баси стояла у одной из колонн, обносивших сад.

– Что ты здесь делаешь?

– Я не пойду с вами.

– Тоже ведьм испугалась?

– Да не из-за этого. Там осталась сеньорита Мар. Я не могу бросить ее одну.

– Но это же очень опасно!

– Знаю, но если с ней что случится, я себе не прощу. Я нужна ей.

– Но ты ей ничем не поможешь. Знаешь, сколько взбешенных негров хотят нас убить? Ты же слышала, что сказал управляющий: делать здесь нечего.

– Да, знаю… Но сеньорита Мар поступила бы так же: она бы меня не покинула. Семья Альтамира столько раз меня выручала, что оставлять их сейчас, когда они больше всего во мне нуждаются, я не хочу.

– Но… Как же Надин? Что будет с ней, если тебя вдруг?..

– Она не моя дочь! – чуть не криком ответила Баси. – Не моя… Кто-нибудь о ней да позаботится.

Паулина глубоко вздохнула и, сжав ей руку, сказала:

– Я сейчас.

Она разыскала Паскаля, попросила у него винтовку и принесла ее Баси.

– Вот, возьми.

– Но я не умею с таким обращаться!

– Все оружие одинаково. Заряжай да стреляй. Ты говорила, что упражнялась в стрельбе, разберешься. Здесь патроны, хотя, надеюсь, они тебе не пригодятся.

Баси взяла винтовку и пули. В руки к ней она, казалось, попала случайно и выглядела несколько комично.

На прощание они обнялись. Затем Паулина повела остальных в тоннель. Они дошли до просторной квадратной залы, где Фрисия исполняла свои зверские ритуалы, и их испуганному взору открылся весь размах ее деяний. На возведенном там подобии алтаря лежали кошачьи черепа, зубы, сгоревшие свечи, кости и темнела засохшая кровь. В воздухе повисла растерянность.

– Это мехто закодовано, – сказала одна домработница.

– Это не ведьмы, – возразила Паулина, подавляя дрожь. – Это все Фрисия. Они с Орихенесом крадут из бараков девушек, опьяняют их цветочным настоем и совершают здесь над ними кровавые ритуалы. Фрисия порезала ножом одну девушку, разделась догола и обмазалась ее кровью. Я своими глазами видела.

В полумраке свечей Паулина заметила, какое воздействие оказали на них ее слова.

– Не может быть, – прошептала Урсула.

Осмотревшись, Паскаль обратился к собравшимся.

– Неизвестно, сколько мы пробудем в этом подвале. Надо бы здесь убраться, – предложил он.

Испуганные, что их заставят наводить порядок, домработники прижались к самой дальней стене.

– Мы к этому не плитлонемся, – сказала дворовая. – Уж простите, вашмилость.

– Тут веет этими гадкими летучими мышами, – заключил стоявший рядом юноша. – Я их в глаза виде не хочу. Они отравляю людей своим дыханием и, кода те падаю без чувств, высасываю из них кровь.

Паскаль подошел к домработникам и, упершись руками в бока, обратился к юноше:

– Хочешь на улицу, к своим? Не будешь помогать, я сам прогоню тебя отсюда и вручу тебе факел с мачете. Этого ты хочешь?

– Не хочу, вашмилость. Но я до ужаса боюх колдоства конго, а здесь ного нечистого.

К всеобщему изумлению, Паскаль подошел к жертвенному столу и принялся лупить ногами по всему, что встречалось на пути. Кошачьи черепа полетели в дальний темный угол залы, от костей с зубами не осталось и следа, а на высохшую кровь он набросил покрывало.

– Дальше сами справитесь, – сказал Паскаль оцепеневшим от ужаса домработникам. – А не станете убирать, так я вышвырну вас на улицу. Решайте, что вам страшнее.

Чтобы приободрить их, одной из первых к жертвенному столу подошла Паулина. Ей страшно не хотелось этим заниматься, но теперь было не до суеверий. Ее примеру последовала Ремедиос, а за ней – и остальные дворовые. Все дружно они расчистили тот сатанинский алтарь и свалили ритуальные принадлежности в темный угол.

– А теперь постараемся здесь освоиться, – сказал Паскаль, – и подсчитаем все, что у нас имеется. Предусмотрительность нам не повредит. Думаю, рано или поздно мы окажемся в темноте, а потому держитесь вместе. Теперь надеяться нам остается лишь на армию.

* * *

В дверях особняка Баси столкнулась с Фрисией. От ее безумного выражения лица по коже пробежали мурашки. В руке она сжимала наводившую ужас плеть. Вид у нее был такой, словно казнила она сама себя. Лицо и руки ее покрывала кровь, бант развязался, а отчужденный взгляд мог ошеломить любого.

– Куда ты собралась с этой винтовкой, бестолочь? Думаешь, она тебя спасет?

От страха Баси навела на нее дуло, зная, что она даже не заряжена.

– Не подходите ко мне, – дрожащим голосом предупредила она.

Ничего прискорбнее горничной с оружием в руках Фрисия в жизни не видела. Эта назойливая, прибившаяся к ним простушка целилась теперь в нее из винтовки, насилу удерживая ее в руках. Она вся дрожала. С первого раза ей в нее не попасть. С превеликой охотой она содрала бы с нее кошкой-девятихвосткой шкуру, да размениваться на пустяки времени не было.

Словно змея, не сводившая с осторожной, опасливой добычи глаз, Фрисия медленно отошла в сторону. Но Баси с места не сдвинулась.

– А ну, убирайся с глаз долой, и лучше не докучай мне, – поторопила ее Фрисия, идя на нее с плетью наготове.

Баси отскочила и, увернувшись от нее, осмелилась первой добраться до двери. Думая над следующим шагом, Фрисия пропустила ее и, пока та пробегала по крыльцу, не сдержалась и напророчила ей несчастия.

– Уж негры с тобой быстро расправятся! – крикнула она ей вслед. – Они ненавидят твоего мужа! Выколют тебе мачете глаза, изнасилуют и убьют!

Оружие для Баси было тяжелым, но еще тяжелее ей на плечи легли пророчества Фрисии, предвещавшие ей страшные мучения. Слова хозяйки произвели на нее сильнейшее впечатление; она понимала, что той ночью в асьенде, превратившейся в настоящий ад, могло произойти все что угодно. Потому она шла по пролегавшей через батей дороге, вся сжавшись от страха. Она только и хотела, что отыскать сеньориту Мар, заглянуть ей в глаза и сказать, что будет заботиться о ней, как о родной дочери.

Моросил дождь. Завывавший ветер нес с другого конца батея шепот смерти. Бежала она мелкими, скорыми шажками, путаясь в увесистых юбках. Быстро и тяжело дыша, она настороженно всматривалась в темноту – никого. Обнесенная с обеих сторон чудесными пальмами главная дорога батея опустела, отчего мнительность ее лишь усилилась. Вдруг в конце улицы она заметила две еле различимые в темноте фигуры. Чтобы их разглядеть, пришлось подобраться ближе. Спрятавшись за ствол пальмы, Баси принялась за ними наблюдать. Сердце тогда так и замерло.

Сеньорита Мар держала на руках Солиту, а стоявший напротив Диего целился в них из ружья. Баси оперлась на шершавый ствол пальмы, стараясь не захлебнуться собственным дыханием; глаза ее горели.

– Признаю, – говорил Диего Мар, – я тебя недооценил. Как ты отхлестала хозяйку кошкой-девятихвосткой – ее теперь и родной сын не узнает.

– Пропусти меня, – едва слышно произнесла Мар; от усталости нести Солиту и ужаса перед самым жестоким надсмотрщиком асьенды дыхание ее сбилось.

– Скажу правду. Хозяйка пообещала мне тысячу песо золотом за твою шкуру.

– Ты наивнее, чем я думала, раз веришь словам помешанной.

– Помешанная или нет, а денежки у ней имеются. А у кого деньги, у того, как водится, и власть, пусть даже лицо у него разодрано, и сам он одной ногой в могиле. Ты же не станешь отрицать, что сумма эта немалая. Я как представлю, что буду со всем этим богатством делать, так ноги сами от радости в пляс пускаются.

– Мой отец тоже заплатит тебе. Я не знаю, сколько это – тысяча песо в золоте, но…

– Мне неинтересно. – Диего сделал шаг ей навстречу. Мар попятилась. – Когда я выстрелил в мастера, другую пулю надо было всадить в тебя. Тогда бы и мучения твои кончились. Видишь, в глубине души я человек сострадающий. Убивать ради убийства я не люблю. Но я передумал. Удивительно, как всего за секунду жизнь может обернуться смертью, а смерть – жизнью. Я выбрал оставить тебя в живых. Правда, тогда передо мной не маячили эти тысяча песо золотом. Сейчас же дело другое. Хочешь – оставайся с девчонкой, а хочешь – положи ее на землю – как знаешь, ей все равно не выжить. Я заберу деньги и уеду отсюда. Негров уже не остановить. Завтра от этой асьенды останется только дымящаяся гора пепла, а от хозяйки – одни изуродованные, покрытые копотью кости. Но меня здесь уже и след простынет.

Вдруг из темноты возник Ариэль с поднятыми руками.

– Пожалуста, вашмилость, не надо.

Стоявшая за пальмой Баси затаила дыхание.

Взятый врасплох Диего навел ружье на него.

– Какой у тебя защитник нашелся, ты погляди.