Над кипой брёвен на белой стене балуется тень – её роняет пропускающее мимо себя свет дома дерево, под которым я только что похоронила Ама. Наблюдая за зрелищем, напоминавшим бесшумное волнение нескольких человеческих рук, я вдруг понимаю, что именно на фоне этой стены Инсон брала у себя интервью в последнем фильме. Форма тени оттуда была почти идентична той, что сейчас танцевала на этой стене.

Инсон работала над этой лентой ещё до того, как переехала сюда, так что в то время это помещение, скорее всего, использовали в качестве склада. Плечо, колено, неровная линия шеи Инсон словно случайно попали в уголки кадра, пока большую часть картинки занимала стена с колеблющейся тенью. Что-то в ней было настораживающее. Словно кто-то был против того, что сказал человек в кадре, и этот кто-то размахивал руками в негодовании, со всей силы выбрасывая конечности в разные стороны и резко возвращая обратно. Эти движения добавляли интервью ощущение диссонанса – но так будто и было задумано.

* * *

Потом я пошла искать ту пещеру, но безуспешно.

Я несколько раз копалась в воспоминаниях, но это не помогло.

Нет, это был не сон.

В последний раз я ходила туда, когда мне было девять лет.

Интервью начиналось с этих слов – без какого-либо вступления. Вопросы то ли вырезали в процессе редактирования, то ли их никогда и не было.

На этом острове входы в пещеры узкие. В них еле может пролезть один человек, так что одного камня будет достаточно, чтобы скрыться от других. Но внутри они кажутся бесконечными. В 1948 году все жители одной деревни целиком укрылись в такой пещере.

И тут резко картинка сменяется лесом – его словно снимали с камеры, нацепленной на лоб. Всё пространство было заполонено огромными лиственными деревьями, сотрясавшимися на ветру. Их верхушки не давали солнечному свету пробиваться к земле, так что трава там не росла и внизу было темно, будто всегда вечерело. Огромные листья, свисающие с веток выпуклые корни, похожие на разбухшие суставы великанов, сдержанные узоры просочившегося солнечного света и скрипящая под ногами земля – всё сопровождало камеру.

Пещера, в которую мы ходили с отцом, была не такая большая. Там уместилось бы только человек десять.

Изображение возвращается к белой стене – на освещённом солнцем колене Инсон переплетены обе её руки. Какое-то время ветра не было, но как только он поднялся, ветки дерева зашевелились, будто длинные пустые рукава. Его тень, чётко отображаясь на стене, своей раскидистостью напоминала лист папоротника.

Я помню, что воздух там всегда был влажный. И что каждый раз, когда мы туда приходили, шёл дождь или снег. Сейчас мне кажется, что это не совпадение – отец, скорее всего, ходил туда из-за низкого давления, вот я и не помню, чтобы мы там были в ясную погоду. У некоторых людей ведь болят суставы или мышцы во время дождя и снегопада.

Голос сменился шёпотом.

«Спокойнее», – часто говорил отец, когда мы туда приходили.

Огромная тень, напоминавшая лист папоротника, поползла вверх по стене и беззвучно растворилась.

Это значит, что нужно задержать дыхание, не двигаться, не издавать ни звука.

Она расцепила руки и вновь крепко переплела пальцы.

Я помню, что через камень, перекрывавший вход, пробивался свет. И то, что отец снимал с себя плотный джемпер и надевал на меня. И что он прикладывал свою руку к моему лбу, хоть у меня и не было температуры, и тихим голосом говорил:

«Не болей. И хорошенечко запомни: в здоровом теле – здоровый дух!»

Когда я шёпотом его просила вернуться домой, он тихо, но решительно мне отвечал:

«Мы с тобой туда пойти не можем, доченька».

А когда я спрашивала его, как мне спать в таком холодном месте, он невнятно бормотал:

«Наступила ночь… Военная операция».

«Мама будет ждать».

Я почувствовала, что, произнося слово «мама», отец весь вздрогнул, будто по нему пробежался ток.

«А ведь я говорил идти с нами».

Я помню выражение его лица перед тем, как лучик света, пробивающийся через камень, погас – его глаза, уставившиеся на этот луч, и поседевшие волосы блистали, словно стеклянные бусы.

«Кто ж знал, что так будет… Чёрт ведь её заставишь ещё пойти… Надо было хотя б тебя спасти, ты ж ни в чём неповинный ребёночек наш».

Тогда ещё я не понимала, какие мысли бродили в его голове, но я знала, что каждый раз, когда его настигало отчаяние, он брал меня за руку. От его рук, крепко схвативших мои, исходили волны энергии – словно он выжимал одежду после стирки, позволяя потокам лишней воды устремляться вниз.

На экране появилась карта острова овальной формы, протянувшегося с запада на восток. С пометкой в субтитрах – «Материалы американской армии, 1948 год» – с побережья тянулась пятикилометровая пограничная линия. Потом в субтитрах приводится текст с приказом эвакуировать всех с этой территории, включая гору Халласан, а всех оставшихся людей считать мятежниками и расстрелять вне зависимости от причины их пребывания там. После этого картинка сменяется до удивления бесшумной, чёткой чёрно-белой видеозаписью – горят соломенные крыши. Клубы дыма и языки пламени взмывают в небо. Солдаты в выцветшей форме со штыковыми винтовками за спиной перепрыгивают базальтовое ограждение.

Тьма.

Всё, что я помню, – это тьма.

Иногда я засыпала, а когда просыпалась, всё казалось эфемерным – что я не дома, а в пещере – в этой темноте, где я не видела отца. Только спустя какое-то время понимала, что он всё ещё держит меня за руку. Если бы не его рука, я бы закричала – в надежде, что мама услышит, или же просто заплакала. Наверное, отец это понимал и поэтому держал мою ладонь в своей. Возможно, в той пещере мы закалялись, готовясь к тому, что наши рты будут заткнуты чужими руками. Я старалась не издавать звуков даже когда засыпала – на случай, если мимо нашей пещеры пройдут те существа.

Дальше на экране показывается видео, где жители деревень, усаженные в грузовики, которые были заполнены высушенным мискантусом, едут в гору. За ними, судя по всему, ехала другая машина – с этого ракурса снимала камера. Спереди и сзади открытого кузова стояли жандармы, а между ними вплотную, толкаясь плечами и спинами, рассажены десятки стариков и женщин, обнимающих своих детей. Девочка с короткими волосами, на вид лет пять, сидя боком, прижимается к молодой девушке – видимо, её мать – и пристально смотрит в линзу камеры, пока не исчезает за углом кадра.

Если по пути к пещере начинал идти снег, отец срывал по дороге северную сазаморфу[33].

Снова возникают лесные тени – камера Инсон медленно движется.

Отец сказал мне идти вперёд, пока он боком протискивался за мной с листьями сазаморфы.

– Папа, а куда идти?

Каждый раз, когда я, остановившись, спрашивала это, отец спокойным голосом указывал направление. Приблизившись к горной местности, где тропа уже кончалась, я просила его взять меня на спину, чтобы заметить можно было только его следы и нам было легче подняться в гору. Сидя за его спиной, я смотрела, как исчезают следы. Это было похоже на магию: каждый раз мы будто падали с неба – за нами всегда оставался только один след.

На экране высветились, поочерёдно сменяя друг друга, три чёрно-белые картинки.

Посреди соснового бора стояли четверо мужчин в белом одеянии. Четверо солдат со шлемами надевали на них жилеты с изображением мишени. Камера подлетает к этим восьмерым со стороны – у стоявших смирно подростков чётко прослеживались их линии носа, подгубные желобки, шеи и ещё формирующиеся подбородки. У юноши, чьё лицо было ближе всего к камере, губы, словно от волнения, были сжаты, а в тонкой коже шеи напряглись его голосовые связки, будто он проглотил слюну.

На следующей фотографии каждый юноша надевает на себя жилет с изображением мишени и привязывает себя к дереву. На этой фотографии углы шире, чем на прошлой, и на расстоянии меньше пяти метров от них виднеются солдаты, целящиеся по мишеням в положении лёжа.

На последнем фото тела молодых парней извиваются. Связанные верёвкой туловища выскакивают вперёд, подбородки вонзаются в тело, головы откидываются назад, колени сжимаются, рты открываются.

У него был тихий голос. У отца.

Руки Инсон, сидящей на фоне белой стены, медленно передвигаются к её коленям – она всегда так делала, когда погружалась в мысли, ровно раскладывая их тыльной стороной вверх. Слившиеся воедино в тени ветки деревьев от дуновений ветра начали дёргаться и сначала разделились на две, а потом и на три тени. Словно поглаживающие стену руки, они каждую секунду волновались, меняя положение и форму.

Как-то раз мама сказала:

– Если б батюшка твой был мужественным, он бы мне никогда в душу не запал. Я его когда впервые увидела, он просто прелестно был красив. Толь от того, что он солнечного света не видал лет пятнадцать, толь от того, что кожа его была бледной, как поганка! Или манил меня своей отстранённостью от других – смахивал на восставшего из мёртвых. Казалось – стоит ему только взгляд бросить в сторону, как призраки двинутся по его повиновению.

Колени и руки Инсон исчезли из кадра, остался один лишь голос… Тени ветвей на белой стене, напоминая кнуты, стали волноваться ещё свирепее. Инсон стала говорить ещё тише, почти шёпотом.

Бывали дни, когда отец был сам не свой – он просто рассеянно сидел у стены – тогда мама звала меня к себе. Она подбирала и давала мне в руки где-то два кусочка сырого батата или огурцов, одну-две мандаринки и говорила:

– Отнеси это батюшке своему. Коль не возьмёт, впихай ему прям в рот.

Думаю, мама надеялась, что, поев, отец выйдет из своего гипноза. Иногда это действительно срабатывало – он брал из моих рук три мандарина и слегка смеялся. Казалось, будто он обитает в двух мирах одновременно. Словно одним глазом он смотрел на меня в нашем мире, а другим, сквозь призму реальности – даже во всепоглощающей тьме – на потусторонний свет.

* * *

Выключив свет в мастерской и закрыв за собой дверь, отворачиваюсь от мельком выглядывающих из-под непромокаемой накидки неровно подпиленных брёвен, и иду дальше. Лопату боком вкалываю в снег и, найдя свои следы к дому, иду по ним. Пройдя в коридор дома, стряхиваю с себя снег и запираю дверь – на случай, если кто-то проберётся через весь этот снег и ночь.

Присев на порог внутренней двери, чтобы снять обувь, я чувствую, как голова начинает кружиться, и падаю назад. Кладу свои голые ступни на взмокшие кроссовки и закрываю глаза. Под веками вспыхивают неровные контуры бесконечных снежных холмов, наполнивших мой день.

Ветер стонами пробирается в дверные щели – нижняя часть двери, громыхая, подёргивается, словно кто-то её пинает. У корня языка чувствуется кисловатый привкус. Аккуратно поворачиваясь на бок, я вздыхаю – если не двигаться, может, и не стошнит. Нужно дышать глубже и спокойнее.

Поднимаю своё тело, облокачиваясь о пол, бегу к раковине – не выдерживаю – меня начинает рвать. Я ничего не ела, поэтому из меня выходит только желудочный сок. Нужно выпить лекарство. Нужный препарат всегда лежит у меня на полке комода в моей квартире в Сеуле – но сейчас у меня его нет. Врач предупреждал меня, что при долгосрочном его применении могут быть последствия для сердца, но другие лекарства мне не помогали.

* * *

Дрожащими руками ставлю чайник на электрическую плиту. Выключая свет в коридоре, оставляю лишь тусклую лампу на кухонном столе – и только тогда замечаю снегопад за окном. Отражение кухни и наружный пейзаж встречаются воедино на оконном стекле. Поверх трепещущего на наружной стене мастерской края водонепроницаемой ткани и дерева с дрожащими ветками накладываются изображения стола из кедра и пустой клетки.

Не дав воде закипеть, я наливаю её себе в кружку – делаю один глоток, второй. Отчётливо ощущая распространяющееся по пищеводу тепло, я ложусь под раковиной. Выпрямившись на полу, делаю глубокий вдох. Переваливаюсь на бок, чтобы избежать возвращения тошноты.

С каждым медленным выдохом боль отступает, но возвращается на вдохе – чувствую, будто мои глазные яблоки режут изнутри. Бесконтрольно впадая в сон и потом просыпаясь от боли, я каждый раз вижу образ белых костей. Завершающей сценой в последнем фильме Инсон, без какого-либо контекста или объяснения, на протяжении целой минуты показывает ямы с останками сотен брошенных туда людей. Кости с поднятыми согнутыми коленями, с устаревшими повязками на спине, с резиновой обувью на их ступнях – они валяются внутри ям, похожих на борозды.

* * *

Поднимается температура, начинает дрожать тело, всё осязаемое холодеет. Каждый раз, когда кисти касается внутренняя часть пуховика, мне кажется, что её прорезает нож изо льда. Снимаю куртку, часы – отодвигаю к стене. Иду в ванную, подхожу к умывальнику, и меня снова рвёт – опять желудочный сок. Прополаскиваю рот и промываю руки мылом – руки, которыми я кутала тело попугая; которыми я рыла и выравнивала землю; которыми я утрамбовывала могильный холм. Плеснув в лицо горячей водой, чувствую, что раны снова открылись и из них начала сочиться кровь. Опираясь корпусом на раковину, я вглядываюсь в своё окровавленное лицо в зеркале.

Он был холодным.

Да нет, он был мягким.

Бормочу под нос, поправляя себя же.

Он был твёрд, словно камень.

Разлепляю губы, на взмокшем от крови лице беззвучно раскрывается мой рот.

Да нет, он был мягким, как хлопок.

* * *

Входные двери громыхают так, словно кто-то стучится. Выходящие во двор окна тоже потрескивают. На стеклянное отражение с домашней мебелью круговыми движениями накладывается падающий снег. Водонепроницаемая ткань, покрывающая брёвна, топорщится из-под верёвок, раздуваясь, подобно воздушным шарикам.

Лампа на кухонном столе дрогнула светом и отключилась. Кромешная тьма единовременно стирает пейзажи и в доме, и за его пределами. Вытянув руки, я на ощупь дохожу до коридора. Стены кажутся более далёкими, чем они должны быть. Нащупав выключатель коридорной лампы, поднимаю рычажок вверх – свет не включается.

Вырубило электричество.

Инсон говорила, что во время снегопада иногда отключают воду и электричество. И что в таких случаях нужно подождать пару дней, пока соответствующие службы не приедут это исправлять. А в такие оторванные от всех других домов, как её, приезжают в последнюю очередь.

Наверное, нужно набрать воды, пока её тоже не отключили. Снова вытянув руки, я иду на кухню. Открываю полку под раковиной и, пытаясь вспомнить недавно увиденное, нащупываю две кастрюли. Как только я ставлю их на таз для мытья посуды и стол, что-то падает на пол и разбивается. Скорее всего, это кружка, из которой я пила воду.

Наливая в кастрюлю воду из крана, я понимаю, что, если выключили свет, значит, перестал работать бойлер и вместе с ним отопление.

Мокрыми руками накрываю горящие глаза, пытаюсь дышать ровно и сажусь на корточки. Дождавшись, пока тошнота отступит, я собрала ладонями кусочки разбитой кружки в одну кучку и направилась в комнату Инсон.

* * *

В самой нижней полке комода я нахожу её свитер. Не разобрав ни его формы, ни его цвета, накидываю его поверх своего. Открыв шкаф с одеждой, достаю оттуда попавшееся под руку пальто. Судя по продолговатым пуговицам и покрытой ворсинками поверхности, это старый дафлкот. Застёгиваю все пуговицы, ложусь на матрас Инсон и закидываю на себя ватное одеяло в попытках победить озноб. Каждый раз, как слышится грохот двери или окна, я открываю глаза и думаю, пялясь в темноту, что если кто-то действительно придёт, то звуки будут другие. Скорее всего, постучатся и будут звать Инсон. Никто не станет долбиться в дверь так, будто хочет снести её с петель.

* * *

Каждый раз, когда сознание меня покидает, в разум прокрадывается отчётливый сон: я иду к умывальнику, держа двумя руками окутанного слоем тонкого льда попугая. Текущая из крана струя горячей воды в миг растворяет лед на его мордочке. Я надеюсь, что он раскроет свои блестящие глаза, распахнёт свой клювик. Ты снова будешь дышать, Ама. Твоё сердце вновь забьётся. Вот, попей водички.

Не успев окончиться, страшно и резко, словно впиваясь шилом в мозг, сон сменяется другим. Огромная оледеневшая сферическая Земля, грохоча, вращается. Когда-то бурлившие лавой материки обратились в лёд. А над поверхностью земли парят тысячи птиц – они больше никогда не смогут на неё приземлиться. Они спят в полёте. И всякий раз, внезапно отпрянувши от сна, они взмахивают крыльями, скользящими по воздуху, словно блестящие коньки.

* * *

Может, споём, Ама?

Я не успеваю закончить вопрос, а Ама уже начинает петь. Пока он сидит у меня на плече, я сажусь на корточки и начинаю раскапывать землю – у меня нет ни лопаты, ни мотыги. Я скребу оледеневшую землю голыми руками. Ломающиеся ногти и брызжущая кровь меня не останавливают. Но тут прерывается пение попугая – я поднимаю голову. И как тогда, когда я очнулась в канаве высохшей речки, во всепоглощающей тьме на мой лоб, губной желобок и губы падает мокрый снег.

Его удары пробуждают меня, и я осознаю, что это и не высохшая речка, и не двор, а комната Инсон. В промежутке между снами и реальностью я понимаю, что мне нужен тот лобзик, чтобы всё это от себя отогнать, чтобы всё это обошло меня стороной.

– Хорошо вам провести время, – шепчет мать Инсон мне на ушко. Её рука, что я держу в своих, такая же холодная и маленькая, как и мёртвый попугай.

* * *

Кёнха, птицы всегда выглядят здоровыми, но это не так.

Они до самого конца будут сидеть на этой жердочке, а когда упадут, будет уже слишком поздно.

Окна и дверь трещат с такой силой, будто они сейчас разорвутся на куски. Может, это ветер, а может, и правда кто-то пришёл. Может, они пришли за кем-то, чтобы заколоть и сжечь. Напялить одежду с изображением мишени, привязать к дереву – к тому, что размахивает своими рукавами-лезвиями.

* * *

Жар окутывает мой рассудок. Кажется, я пришла сюда за смертью.

Я пришла в этот дом умирать.

Я пришла сюда изрезаться, исколоться, обмотать шею верёвкой и сгореть.

В этом доме, что развалится клубами дыма

И рухнет подле сложенных брёвен, напоминающих куски раздробленного великана.

Часть вторая

Ночь

Я не прощаюсь

Море отступает. Волны, ранее поднимавшиеся на высоту скал, освободили берег – всей своей мощью пятятся назад. На горизонте виднеется базальтовая пустыня. Возвышенности под морем, похожие на громоздкие могилы, отсвечивают чёрным. Тысячи не сумевших спокойно вместе уплыть рыб, ворочаясь, сверкают своей чешуёй. На скалистой поверхности разбросаны белые кости – то ли китов, то ли акул – потонувшие корабли, лоснящаяся арматура, износившиеся паруса с гниющими мачтами.

Море исчезло из поля зрения. «Это уже не остров», – подумала я, вглядываясь в горизонт чёрной пустыни.

Оглядываюсь. Поднимающиеся к заснеженным верхушкам гор склоны напоминают каркас веера. Все деревья окрасились в пепельный цвет, будто их жгли. Без листьев и веток, больше похожие на безмолвные колонны дымчатого оттенка, они опускают свой взгляд на чёрную пустыню.

«Что произошло?»

Я чувствовала, как что-то силой удерживает мои губы сомкнутыми, не давая раскрыть рот.

«Где все листья, ветки?»

Ответ, которого я боялась, застрял у меня в горле.

Они все погибли.

Пытаясь сглотнуть правду, я стискиваю зубы, мою шею накрывает боль, словно её разрывают резвящиеся птицы.

«Они все погибли».

Эта правда, раскрыв свой клюв и оголив когти, впилась в мой рот. Не в силах выплюнуть её, будто глотку мне забили ватой, я трясла своей головой.

* * *

Надвигается.

Падает.

Летит.

Рассыпается.

Спускается.

Валится.

Грядёт.

Скапливается.

Накрывает.

И всё стирает.

Я не знаю, почему кошмары оставили меня. То ли я их поборола, то ли они, покромсав меня, прошли дальше. В какой-то момент под веками я видела только снег. После снегопада он скапливался и леденел.

Я лежала в просачивающемся сквозь веки сизом свете. Открыв глаза, я обращаю взгляд на окно на западе. Слабый до такой степени, что не откидывал чётких теней, свет тихо освещал комнату. Длинное чёрное пальто Инсон висело на стене с поникшими плечами, словно погрузившееся в мысли.

Кажется, жар спал. Больше не тошнит, мигрень утихла. Всё тело ослабло как после обезболивающего укола. Порезы под глазами больше не ныли от боли.

Протянув руку за матрас, ощупываю пол – холодный, как лёд. От выдоха в воздухе клубится пар. Опёршись на линолеум, поднимаю своё тело. Достаю из комода шерстяные носки и надеваю их, накидываю поверх дафлкота[34] увесистое пальто Инсон. Она носила его ещё в Сеуле – это то самое, к которому она изнутри пришила старый кардиган. На конце рукавов повылезали ворсинки, смахивавшие на капельки воды. В правом кармане оказались ещё не совсем высохшие мандариновые шкурки. Я застегнула пальто до шеи, ощущая при этом запах смолы.

Переступив порог прикрытой задвижной двери, выхожу в коридор. За стеклянным окном сизого оттенка виднеется падающий снег – казалось, будто это беззвучно падали тысячи птиц.

* * *

Стрелка нависших над холодильником часов указывала четыре часа. В четыре утра так светло быть не может, значит, сейчас четыре вечера.

В горле просохло.

Я попробовала включить кран в раковине, но, как и ожидалось, воды не было. К счастью, вода в кастрюле, которую я заполнила сразу после того, как отключили воду и электричество, была чистая. Приложившись к кастрюле губами, я глотнула один раз, затем второй. Я стояла, ощущая омывающую моё тело изнутри прохладную воду, а потом нагнулась и собрала оставшиеся мелкие осколки разбитой кружки.

Чтобы собрать всё, что разлетелось по полу, нужны метла и совок. Насколько я помнила, Инсон хранила их у входных ворот, я направилась туда через коридор. Проходя мимо, я краем глаза заметила ручной фонарик, лежавший на полке для обуви. Взяв тяжёлый фонарик, я нажала на кнопку – и загорелся свет. Он показался слабоватым, но так, скорее, кажется из-за дневного солнца. «Может, батарейки садятся?» – подумала я, направив в коридор луч света.

В миг прервался вдох. Я услышала птичье щебетание.

Внутри освещённой бледным светом клетки, ещё раз пискнув, на жердочке уселся попугай.

Ама.

Толчками вырывающийся из меня голос разнёсся в окружающей тишине.

– Но ведь ты умер…

Я подошла к приоткрытой дверце клетки, что не запирала этой ночью. Так же как и тогда, по клетке была разбросана шелуха, а блюдце для воды было напрочь иссушено. Коротенькие белые пёрышки, пушистые, как вата, взъерошившись на темечке и груди Ама, на вид казались очень мягкими. Длинное белое оперение блестело. Поворачивая голову, словно в поисках меня, оба глаза его мерцали как чёрные бобы.

– Но я ведь тебя похоронила. Вчера ночью.

«Это сон?» – вопрошаю я себя, и в этот же миг, словно поджидая этого вопроса, боль в ранах под глазами снова заявляет о себе. Ледяной холод пола в коридоре просачивается сквозь шерстяные носки. Выдыхая в свежий морозный воздух, я вижу облачка пара. Оборачиваюсь, чтобы взглянуть в окно на снегопад во дворе. Под деревом, что за ночь до неузнаваемости покрылось снегом, как доспехами – «Я похоронила тебя под тем деревом».

Не может быть такого, чтобы он сам сюда вернулся. Он, что, вырвался из платка, в который я запихнула и обернула его? Распутал перевязанные плотным узлом нитки? Отворил твёрдо по углам вбитую крышку алюминиевой коробки? Разорвал нити, которыми я опутала замотанную в ткань коробку? Выбрался из обмороженного могильного холма, взлетел, взрывая крыльями наваливший снег, ворвался в дом через закрытую дверь и уселся на жердочку в клетке?

– Пи-и! – ещё раз воскликнул Ама. Всё так же склонив головку, он смотрел на меня блестящими мокрыми глазами.

Дай ему воды.

Словно поклоняясь неслышному голосу Инсон, я подошла к раковине. Отлив немного воды в миску из большой кастрюли, я пошла с ней, на каждом шагу расплёскивая воду, к клетке. Пока я наполняла миску, Ама неподвижно ждал. И только когда я с наполовину опустошённой миской сделала шаг назад, он раскрыл свои крылья и подлетел к жердочке напротив миски с водой.

* * *

– Совсем иссох, да? – спросила я, наблюдая за повторяющимися движениями Ама – набирает клюв воды, поднимает голову вверх и глотает её. Закончив, он снова повернул голову в мою сторону.

– Ты, что, даже после смерти голоден?

Когда я осознала, что мне не понять, о чём говорят его чёрные мерцающие глаза, Ама снова склонил голову – раскрыл клювик, набрал воды и, подняв голову, сглотнул её.

* * *

Я включила ручной фонарик – нужно осмотреть потемневшую камеру холодильника. Замоченный клейкий рис, половина бруска тофу в воде и немного овощей – вся эта еда была для Инсон. Для попугаев запасы у неё поразнообразнее и пощедрее. Разных размеров плотно закрытые стеклянные банки, прозрачные контейнеры для закусок, пластиковые пакеты с застёжкой – всё было заполнено гранулами, просом, сушёным виноградом и клюквой, нарезанными грецкими орехами и миндалем. Лапша, которую Инсон использовала в качестве закуски для попугаев, была за дверцей в шкафчике. В открытой пачке сухой лапши осталась ещё где-то половина, и были ещё две нераспечатанные…

А что они обычно едят? Нужно за раз всего понемногу давать или только пару штук, но навалом? И что предназначается для закусок? Не знаю. Я решила взять просо, сушёную клюкву и грецкий орех, когда из клетки донёсся шум. Ама клювом наполовину отворил дверцу клетки и выбрался. Размахивая крыльями, он чуть было не влетел в потолок, но, успев свернуть, обрисовал в воздухе круг и приземлился на кухонный стол.

Инсон как-то говорила, что вне клетки их нужно кормить только закусками, а основную еду подавать только в клетку. Иначе они перестанут возвращаться в клетку, а так их будет трудно укладывать спать и вообще весь распорядок дня начнёт сыпаться. Но разве мёртвым попугаям есть дело до этого распорядка?

Достав большую керамическую тарелку с верхней полки над раковиной, я насыпала в неё горсточку проса. Тонко нашинковав сушёную клюкву, я положила её рядышком. Грецкий орех мело покрошила и вложила в серединку тарелки, а в блюдце для соевого соуса налила воды и поставила сбоку.

– Кушай, Ама, – сказала я, опустив тарелку на кухонный стол.

Однако Ама снова пискнул, словно что-то было не так.

– Всё в порядке, – сказала я. – Иди сюда, кушай.

Он пешком подошёл к тарелке. Сначала склевал просо и попил воды. После каждого зёрнышка он промачивал горло, но клюкву сначала ел по два кусочка и потом запивал двумя глотками воды.

– Проголодался, да?

Не успев это сказать, я резко почувствовала дикий голод. Достав из пластикового пакетика горсть сушёных фруктов и целиком вложив её в рот, я ощутила, как во рту разливается поразительно сладкий привкус. «Было бы у меня электричество, я бы приготовила чего-нибудь тёпленького на плите», – подумала я. Рисовую кашу, например. Или обжарила бы тофу из холодильника до золотистой корочки.

* * *

Наложив себе в маленькую тарелочку немного сырого тофу и грецкого ореха, я положила её с противоположной стороны от Ама, а потом, налив себе стакан воды, уселась напротив него. Разом умяв пропитанное рассолом солоноватое тофу, я спросила у попугая:

– Как думаешь, когда снег кончится?

Склонённая к блюдцу с водой голова Ама была маленькой и круглой, похожей на каштан. Глядя на его шею, я подумала, что, если коснусь её, она может оказаться тёплой. Как ни смотри, мне не верилось, что он мёртв.

– Ама, это ведь не сон, да?

Я наблюдала за тем, как снежинок становилось всё больше в сумерках за окном, как они падали вертикалями и заполняли пространство. Укутанное снегом дерево, под которым я захоронила Ама, застыло.

– Мне это снится, да?

Я протянула руку к Ама, который закончил есть. Он, как ни в чём не бывало, шажками взобрался на мою ладонь, и как только его грубые лапки впились в мою кожу, весь холод иссяк, словно в моём сердце и глазах вновь воспылало пламя.

* * *

Я погладила его по шее. Склоняя голову, он будто просил ещё – я гладила ещё, и ещё, и ещё. Водила пальцами по его шее, пока он не перестал её изгибать.

Он взлетел, словно ему надоело, и переместился на подоконник. Продолжая смотреть на него, я притянула обратно свою ладонь, на которой он только что стоял своими шершавыми лапками, и сжала её, всё ещё чувствуя в ней его еле ощутимый вес.

– Там же холодно, Ама, – сказала я. – Продувает, наверное.

«Хотя после смерти, может, холод уже не ощущаешь», – сразу же подумала я. Но ведь он был голоден, значит, и холод тоже чувствовать должен… Тогда я вспомнила о печке в мастерской. Если разжечь в ней огонь, то там будет потеплее, чем здесь. И можно будет даже приготовить кашу в кастрюле.

– Подожди меня здесь, Ама, – сказала я, вставая из-за стола. – Я зажгу огонь и вернусь.

Он слетел с подоконника, подлетел к абажуру лампы и, усевшись там, длинно пропищал. Дёргавшиеся из стороны в сторону провода лампы создавали впечатление, что Ама катается на качелях, и я рассмеялась.

– Скоро вернусь.

* * *

От моих ночных следов во дворе и мастерской ничего не осталось, так что пришлось прокладывать путь сызнова. От погребённой под снегом лопаты виднелась одна только рукоятка, за которую я её и вытянула, хорошенько встряхнув. Через миг я останавливаюсь – самые крупные снежинки в моей жизни всегда оказывались на задней части ладони.

Когда снежинка только приземляется, холода совсем не ощущается, словно она даже не касается кожи. И только когда детали кристаллика начинают размываться, обращаясь в лёд, начинаешь чувствовать слабое давление, лёгкий вес. Лёд постепенно тает, белый цвет растворяется, и на кожном покрове остаются капли воды – словно моя кожа впитывает в себя белый цвет, оставляя лишь водные молекулы.

«Ничего подобного в мире больше нет», – думаю я. Такой утончённой структуры больше нигде нет. Такой холодной и невесомой. До самого растворения остающейся такой нежной.

Заворожённая, я набираю в ладонь горсть снега, сжимаю её и раскрываю обратно. Он такой же воздушно-лёгкий, как перья птицы. Пока ладонь розовеет, снежинки, впитывая её тепло, обращаются в самый нежный на свете лёд.

«Я никогда не забуду, – думаю я про себя. – Никогда не забуду это ощущение лёгкости».

Придя в себя и ощутив окружающий холод, я стряхиваю снег с ладони. Намокшую руку вытираю о полу пальто, а после начинаю тереть её о другую руку – но почему-то она не согревается, словно тем снежинкам моё тело отдало всё своё тепло. В груди – дрожь.

* * *

Расчистив скопившийся перед дверью мастерской, выходящей во двор, снег, я выкручиваю ручку и тяну дверь на себя. Свет со двора длинно протягивается в дотоле погружённое во тьму помещение. Стоя спиной к свету, я включаю ручной фонарик. Луч, подрагивающий вместе с моей рукой, падает на печь. Направившись к ней, я аккуратно ступаю по полу, пытаясь не наступить на следы крови. Подходя к верстаку, на который падает тень дробилки, я намертво застыла – передо мной показалось нечто черноватое, похожее на человека.

Тёмная круглая фигура начала дёргаться и вытягиваться. Это было съёжившиеся тело, что начало разгибаться – оно разогнуло колени и ступило ногами на землю. Закрытое руками лицо обернулось в мою сторону.

– Кёнха…

Скрипящий голос словно только проснувшегося человека разогнал тишину.

Невольно мне подумалось, что этому телу нельзя дать увидеть следы крови, так что я, неосознанно выключив фонарик, спрятала его за спиной. Слабо просачивающийся из-за двери сизый свет слегка освещал лицо Инсон – её лицо я узнала бы и без фонарика.

– Когда ты приехала?

Кожа на её лице выглядела почти такой же бледной и исхудалой, как и в больнице. Пока она руками протирала глаза, я заметила, что её правая рука не была ранена – ни следа крови.

– Приехала и даже не предупредила.

Казавшиеся в темноте крупнее обычного глаза Инсон пронзали меня взглядом.

– У тебя на лице царапины.

– Об деревья поцарапалась.

– Ох, – потемнели её вздыхающие глаза. – А чего ты тут в темноте? – спросила Инсон тихим голосом. В ответ я, словно разговаривая с собой, пробормотала себе под нос:

– Я свет не выключала.

Приметив её глубокие морщинки на переносице, я ответила на её вопрос:

– Выключили электричество.

– Откуда ты знаешь? – спросила она, отводя взгляд с меня на дверь позади, будто ответа она слышать и не хотела.

– Это когда столько снега навалило? – сказала Инсон, но будто адресуя вопрос не мне, а себе.

Мне это снится?

Она неподвижно наблюдала за постепенно тяжелеющими в полёте, словно белые птицы, падающими снежинками. Когда она наконец обратила взгляд ко мне, я осознала, что её лицо как-то незаметно меняется. Её теплота, которая была мне так дорога последние двадцать лет, словно мигом покинула её, а глаза, нежно мерцавшие, будто вобрали в себя воды.

– Я здесь обычно никогда не сплю, что это на меня нашло? – сказала она мягким голосом с нотой раздражения. Она обняла себя за плечи руками, словно ей было холодно, и спросила меня:

– Ты не мёрзнешь?

От знакомой мне улыбки к её глазам пробрались крошечные морщинки.

– Может, разведём огонь?

Я тихо наблюдала за тем, как Инсон, открыв маленькую дверцу под печкой, накладывает туда небольшого размера дрова. На ней была рабочая форма, старые джинсы и рабочая обувь – шею обтягивал серый свитер, поверх которого был накинут выпрямленный коричневый передник. Всё это покрывал не застёгнутый, привычный чёрный пуховик, рукава которого были засучены – наверное потому, что своей громоздкостью они мешали в работе – и из них выглядывали тощие запястья. Правой рукой – не раненой, не зашитой, не покрытой кровью правой рукой Инсон взяла пару горсток опилок из ведра и закинула в печь поверх дров. Взяв спичку, она чиркнула её о бок восьмигранной спичечной коробки и сказала:

– В Сеуле теперь такие, даже если захочешь, не найдёшь.

Пока Инсон ждала, когда пламя с опилок перекинется на дрова, лицо её со стороны выглядело умиротворённым и угрюмым.

– Я купила их в магазинчике напротив остановки. Этим спичкам, наверное, уже не первый десяток пошёл, но горят хорошо.

На её глаза и горбинку носа пал свет всколыхнувшегося пламени.

* * *

– Садись, – сказала Инсон, притянув к печке единственный трёхногий стульчик.

– А ты куда сядешь?

Не отвечая, Инсон, подпрыгнув, уселась поверх верстака. Словно не замечая следов от своей же крови на электрической пиле, она медленно болтала свисающими вниз ногами, будто ребёнок.

С убранными за спину руками я присела на стул. Пока Инсон смотрела на печь, фонарик, что я до сих пор держала за спиной, я аккуратно положила под стул. На полу лежало бревно, вырезанной стороной кверху, оно слегка касалось моей ноги. Залетая и падая на кровяные пятна этого бревна, снежинки таяли и оставляли за собой тёмные следы.

Я посмотрела на две вентиляционные щели у печки – словно там были чьи-то глаза – в них полыхало пламя. Огонь бушевал между дров, и слышался звук трескающейся коры.

– Я много о тебе думала.

Я посмотрела на Инсон – она смотрела на те два отверстия.

– Так много, что мне казалось, что когда-нибудь мы точно будем вместе.

Пламя в её глазах беззвучно поплясывало. Больше ничего она не спросила, и была как никогда спокойна и непоколебима – так напоминала себя, что ко мне невольно прокралась мысль: я не уверена, настоящая ли она или нет. Может, она, как всегда, всё это время была здесь, занимаясь плотничеством, а произошедшее в Сеуле и здесь – лишь бред мертвеца.

– В любом случае, я хотела тебе это показать, – сказала Инсон, показав на опирающиеся о стену брёвна.

– На что они, по-твоему, похожи?

Я ответила честно:

– На людей.

– Да, изначально я подгоняла их под человеческий рост.

Казалось, что она продолжит, объяснив причину, почему решила делать их другого размера, но она промолчала. Облокачиваясь руками о верстак и спустившись на пол, она тихо спросила:

– Чаю?

Со спины я наблюдала за Инсон, широкими шагами направившейся через всю мастерскую к внешней двери, ведущей в лес.

– Вообще, можно было бы огонь и в доме развести, но… Это вредно для Ама, так что давай тут посидим, – чуть громче – ровно настолько, насколько она отошла от меня – сказала Инсон.

Она открыла внешнюю дверь, в помещении стало светлее. Инсон открыла маленький холодильник с выключенным светом сбоку от двери – но в морозилку проникал свет с улицы – и параллельно напевала куплет неизвестной мне песни. Наверное, она снова хочет заварить те кислые пресные горные ягоды.

– Как назовём? – сказала Инсон, вытащив содержимое из контейнера деревянной ложкой и положив в чайник. – Наш проект, – улыбаясь продолжила она, пока наливала воду. – Просто я подумала, что никогда не спрашивала у тебя.

– Я не прощаюсь, – ответила я.

Инсон направилась ко мне, держа в руках чайник с двумя кружками, и повторила себе: «Я не прощаюсь».

* * *

Через открытые двери врывался ветер, и внутри вентиляционных отверстий виднелось пламя. Инсон поставила чайник на покрасневшую дотемна поверхность печи. Капли, оставшиеся на чайнике, в миг обернулись в пар и раздался звук сыплющегося песка.

Не обмениваясь даже взглядами, мы обе сидели молча. Когда послышался звук бурлящей воды, Инсон оборвала тишину.

– То есть просто кому-то не махать вслед? Или же совсем не прощаться?

Из носа чайника ещё пока не пошёл пар, значит, до полного закипания воды ещё нужно подождать.

– Не до конца попрощаться?

Из чайника повалил пар, плотно прилегавшая крышка начала дрыгаться – наполовину открываясь и после падая обратно.

– Или откладывается прощание? Бессрочно?

Нижняя часть видневшегося из-за внешней двери леса почти стемнела. Покрывшись округлыми хрупкими снежными контурами, подножия деревьев слабо мерцали в полусумраке.

«Смогу ли я пробраться через эту темноту?» – подумала я. Теперь, в отличие от прошедшей ночи, у меня есть фонарик. Хотя, с другой стороны, за это время снега навалило. И даже если я смогу добраться до автобусной остановки, до уездного города П. сейчас автобусы не ходят. Чтобы позвонить в больницу, где лежит Инсон, нужно будет стучаться в дома со светом, просить одолжить телефон. «А вдруг у неё оборвались сшитые нервные окончания? – подумала я. – Или, может, ей сделали операцию с разрезанием плеч? Может, анестезию неудачно ввели? Или ещё что другое произошло…»

Словно не желая слышать мой ответ, Инсон натянула на правую руку рабочую перчатку. Взяв за ручку громыхающий будто от злости чайник, она начала вливать воду в ровно расставленные на верстаке кружки.

– Помнишь, что тебя волновало больше всего? – спросила Инсон, протягивая мне первой кружку с водой. Это был не тутовник. От светлого чая салатового оттенка исходил травяной запах.

– Ты боялась, что на Чеджудо снег не падает, – рассмеявшись, сказала Инсон, облокотившись о верстак с кружкой в руке. Губами с этой же улыбкой она коснулась кружки. Разве духи могут пить такую горячую жидкость?

– Что это за чай? – спросила я.

– Я добавила листья северной сазаморфы.

Я тоже коснулась губами кружки. Пустив глоток по пищеводу, я поняла, как долго я ждала этого ощущения – ощущения протекающей горячей жидкости – настолько горячей, что обжигает язык. Желудок обдало теплом.

– В детстве у меня были родственники, которые к нам приезжали, и они вместо воды пили это, – сказала Инсон. – Они часто ходили срывать листочки сазаморфы в горы, в том числе и потому, что это помогает от неврастении.

Когда мои глаза столкнулись с взглядом Инсон, оторвавшей губы от кружки, я задумалась: «Интересно, она ощущает протекающую в животе жидкость?» Если она – дух, то значит, я жива, но если она жива, то значит, я пришла сюда в виде духа. То есть только одна из нас может чувствовать этот горячий чай.

* * *

В стороне леса послышался хруст веток – я резко дёрнула голову в его сторону.

– Это от того, что ветер не дует, – словно пытаясь успокоить, сказала Инсон. – Снег скапливается, и ветки не выдерживают веса.

Синевато-белый свет освещал верхушки деревьев. Без конца падающий снег, преисполненный этим тусклым светом, продолжал накрывать собой деревья.

Я выпила ещё чая – чем больше мой желудок наполнялся горячим напитком, тем расслабленнее становились мои съёжившиеся плечи и тем больше выпрямлялась спина. Держа в руке опустошённую наполовину кружку, я выпрямилась и сказала:

– Я тоже кое-что хочу спросить…

Инсон вытянула плечи вперёд – в знак того, что она готова выслушать.

– Как жизнь?

Инсон ещё больше склонила своё тело вперёд.

– В плане, здесь, в одиночестве.

Улыбнувшись, Инсон спросила в ответ:

– Здесь? А что здесь такого?

В доме, рядом с которым нет ни фонарей, ни соседей. Когда выпадает снег, дом оторван от всего мира, нет ни воды, ни электричества. В доме, где ночами напролёт дерево размахивает своими ручищами, в доме, от которого в паре минутах сожжённая, вырезанная деревня.

Этого я не сказала, а Инсон, отрицая сказанное мною до этого, добавила:

– Да и я не одна.

Её лицо заблестело утихомиренной любовью.

– У меня ведь есть Ама.

Свет в её глазах ненадолго померк, но через мгновение она снова угрюмо воспрянула.