Ф. Кампорези. Вид Андроникова монастыря в Москве. Акварель конца XVIII века. Над Святыми воротами – церковь Рождества Богородицы
Не эта ли забытая дорога замыкает в треугольник все Заяузье, Таганку? Не ее ли памятью задана линия восточных монастырей Москвы – Андроникова, Новоспасского, более позднего Покровского, а также древнего Крутицкого подворья? Не отсюда ли воспоминание о пункте сбора неких пошлин на месте Новоспасского монастыря? Разрывы или понижения крутого берега Москвы-реки по сторонам Крутицкого подворья, долина речки Сары и овраг Подон, могли служить другим концом «восходни». А к Яузе она бы прилагалась Золотым Рожком. И если так, устье Рожка было работающим зимним отнесением речного средокрестия на устье Яузы. Золоторожским средокрестием.
Глава III. Галата
Царьград
Накопивший грозовое электричество для Куликовской битвы русский мир не находил себе опоры и арбитра в Константинополе, где между Иоанном Пятым и его сыном Андроником Четвертым, узурпатором престола, шла междоусобная война. Война, в которую замешивались генуэзцы, жившие в Галате к северу от Золотого Рога, и турки, уже стоявшие на азиатском берегу Босфора. Средокрестие всемирное делилось мировыми водами на три враждующие суши.
Константинополь. Немецкий рисунок. 1493. Справа – устье Золотого Рога и огражденная Галата
В 1379 году Андроник, осажденный в городе отцом, оборонялся месяц и, захватив заложниками мать и деда, бежал в Галату. В константинопольский Арбат, откуда генуэзцы экономическими средствами ставили новый, после крестоносцев, опыт латинского владычества над Византией. 1380 год не разрешил конфликта, в 1381-м отец простил наследника.
Воронцово
Коллизии между тремя долями суши подле устья московского Рожка не столь остры и очевидны.
Трапезная палата с церковью Михаила Архангела Андроникова монастыря. Фото 1969
Противоположный, правый берег Яузы, в ее петле, отлог настолько, что с высоты монастыря доныне можно видеть Кремль. Сперва принадлежавшее монастырю, правобережье позже присоединилось к Воронцову, личному уделу государей, с загородным летним домом Ивана III над Яузой, ниже Андроникова по течению. К тому Воронцову, которое при Грозном отойдет в опричнину вместе с Арбатом и, предположительно, получит имя Малого Арбатца.
О.-А. Кадоль. Вид внутренней части Москвы. 1825. Вид долины Яузы, снятый от предполагаемого места Воронцовского дворца
А. П. Боголюбов. Вид Москвы от дома Хлудова (впоследствии Найденовых). На первом плане – пандус, поднимающийся к невидимому главному дому
В княжение Ивана III Андроников и Воронцово держали не только зрительную связь. Игумен Митрофан был государев духовник. Трапезная палата монастыря поставлена при Митрофане на средства самого Ивана, в числе последних строек государя, который не увидел окончания работ. Палата встроена в речную стену монастыря и смотрит сквозь нее на Воронцово, до сих пор отчасти остающееся парковым массивом, и на Кремль. В просветах между новыми домами еще видны Иван Великий и Архангельский собор, заложенные также Иваном III и оконченные также после смерти государя. Монастырская палата поставлена, как взгляд духовника на царственное чадо. В этом взгляде иносказан, снова отворен, продлен во времени потухший взгляд константинопольского ока. Ока старшего мира, старший взгляд. Тем временем Константинополь, как восточный Рим, уже пришел в Москву и стал Кремлем Ивана III.
Дом Найденовых
В конце XVI века царь Федор отдал Воронцово городу, даже позволив разделить его стенами Скородома (ныне линия Садового кольца). Считается, что поздняя усадьба Найденовых, стоящая на внешней половине разделенной территории, наследует участок государева дворца.
Определенно, что она наследует его градостроительный сюжет и зрительные связи: главный дом развернут на долину нижней Яузы и Кремль, теперь закрытые высокими домами, а спускающийся в парк от боковой стены крученый пандус оборачивает зрение хозяина через плечо, на монастырь за парком. Так и дворец Ивана III стоял между Москвой как новым Царьградом и монастырем как его старым знаком.
Лефортово
Берег за Золотым Рожком высок и крут, как берег под самим монастырем. Рожок стал южным рубежом петровской Яузы, нового царского предместья города. А в частности, Лефортова, приватно-царской доли этого предместья. Балка ручья и цитадель монастыря задерживают наступление Лефортова на подступе к Таганке.
Усадьба Строгановых за Рожком в сущности крайняя лефортовская. Ее главный дом, растянутый в длину, стоит к реке торцом, лицом к монастырю, как некая послепетровская заставка Лефортова перед Таганкой.
Без разговора о Лефортове, центре петровской власти, прото-Петербурге, неполон разговор о водных средокрестиях Москвы. Не потому, чтобы Лефортово было одним из них. А потому, что Петр считал его речной столицей.
Мечтая плыть в Москву из Петербурга по каналам, царь желал сойти на берег в Головинском саду, нынешнем Лефортовском парке. Вообразить фрегат, вошедший в поднятую Волгой Яузу и разбивающий мостки на страх стирающих баб.
Петр из Москвы бежал на Яузу, позднее в Петербург, как новый Константин из Рима. Но сознавал ли Петр связь средней Яузы как своего Царьграда с былым, соседним Царьградом в образе монастыря? С самой традицией такого символического устроения на Яузе?
Важно, что при Петре Андроников был патронируем Лопухиными. Трапезная церковь Михаила Архангела, сегодняшняя доминанта монастыря, устроена царицей Евдокией над фамильной усыпальницей. Ярусы храма суть ступени мытарств Лопухиной: между началом и концом строительства лежат десятилетия ее опалы, ставшие годами стилистических новаций в зодчестве. Придел в восьмерике был освящен во имя Митрополита Алексия, тезоименитого убитому царевичу. Так основатель монастыря принял страдательную сторону Лопухиных. Другой придел не удержал первого посвящения Петру и Павлу, знаково лефортовского и немецко-слободского.
Андроников остался вчуже Лефортову, как подлинный Константинополь вчуже мнимому, Санкт-Петербургу. Как осталась вчуже этим мнимостям Москва, в таком контексте олицетворенная царицей Евдокией и царевичем. Москва, которая и есть второй Константинополь, Рим же Третий.
Сколь вертикален Андроников с его ступенчатым собором, высокой лопухинской церковью и прежней колокольней, столь же Лефортово горизонтально. Как Москва, Андроников замышлен где-то высоко, превыше человека; как Петербург, Лефортово по-человечески умышленно.
Константинополь в XVII веке. На переднем плане – Галата. За ней – Золотой Рог
От стен Андроникова ясно, что город за Рожком ложится в матрицу Галаты, города за Рогом. Что Лефортово, как и Галата, стало резиденцией царя бегущего и цитаделью внешней, западной традиции. И что бежавший царь едва ли новый Константин, если бежит через Рожок.
Босфор
Лефортово, конечно же, не средокрестие. Хотя еще столетие после Петра царицы и цари пытались расставлять здесь атрибуты притязательности места. Над Яузой стоит екатерининский Дворцовый мост – уменьшенная копия Большого Каменного, бывшего над бродом при начале города. Мост тоже каменный и тоже арочный – приметы, перешедшие затем к Андроньевскому виадуку, словно ревнующему о своем, действительном, но позабытом средокрестии.
Дворцовый мост, возможно, тоже вывешен над бродом. Во всяком случае, ближайшая из улиц, ведущая вдоль Яузы к Дворцовому мосту, звалась Коровий Брод. На ней (теперь 2-я Бауманская) стоит Лефортовский дворец, построенный Петром не столько для Лефорта, сколько для себя и для своих приемов. Построенный до мира с турками и до войны со шведами, то есть еще с мечтами о Царьграде, о проливах.
Лефортовский (Дворцовый) мост. Фото 1900-х
И удивительно: Коровий Брод есть калька греческого имени Босфор. Именем брода Яуза еще раз уподобилась Босфору, как хотел в XIV веке святитель Алексий.
Коровий Брод откликнулся на Золотой Рожок.
Место последнего времени, или Явленное средокрестие
Красная площадь
Вид на собор Василия Блаженного. Гравюра из книги «Описание путешествий в Московию, Татарию и Персию, совершенных Адамом Олеарием». 1630–1640-е
Глава I. На торгу
Боровицкая и Красная
Начатая Русью на Боровицкой площади, Москва начинает Россию на Красной.
Москва переносила торг и перекресток главных улиц с театра напряженного борения холмов в спокойный центр победившего холма.
Восточная часть Кремля и Красная площадь на плане «Кремленаград». Около 1600. План ориентирован на запад. Вверху, слева направо: Тайницкие ворота на стороне Москвы-реки, колокольня Ивана Великого, Троицкие ворота и мост с Кутафьей башней на стороне Неглинной. В центре – Чудов и Вознесенский монастыри. Ниже, слева направо: Константино-Еленинские, Спасские и Никольские ворота перед Алевизовым рвом. Внизу – храм Василия Блаженного, Лобное место, церкви на Крови, аркада Верхних Торговых рядов и Воскресенский мост с воротами Китай-города
Вектором перехода сделалась ростовская дорога. И, словно тетива натянутого лука, перемещались вслед за торгом новгород-рязанская дорога. Новгородская – со Знаменки, переходящей в Поварскую, на Никитские; рязанская – с Большой Полянки на Балчуг и Пятницкую улицу. Точка излома стен Кремля, Спасская башня, подобна точке приложения силы стрелка к натянутой тетиве. Где Кремль – дистанция заправленной стрелы, напряженная материальность, пространство силы, не отпускающей лететь.
Роскошным оперением стрелы возник Покровский, или Троицкий, собор, что на Торгу, или на Рву, известный более как храм Василия Блаженного.
…Это фигура описания, но описания необходимого. Так, осторожно возвращая тетиву в позицию покоя, к древку старой новгород-рязанской трассы, мы найдем, что храм Василия Блаженного словно изъят из боровицкой междухолмной пустоты. В прекрасном лепестковом плане храма, восьмиконечно правильном, раскрыта роза, ноль координат, начало города и мира. Роза, прозябшая на Боровицкой и пересаженная на высокое и солнечное взлобье Красной, чтобы распуститься там густой и пышной материальностью собора.
Красная площадь есть намеренное, постановочное, явленное средокрестие Москвы.
Площадь Пожар
Годом начала Красной площади считают 1493-й, год больших пожаров, когда Иван Великий задал меру отступа от стен Кремля. (Документальные известия об отступе относятся к другим двум сторонам кремлевского трехгранника.) Кирпичная стена по стороне Великого посада начиналась стройкой за три года до пожаров, ко времени которых уже существовали башни и почти все прясла этой стороны.
Отступ от крепости (гласис, плацдарм) по-русски нарицался именем врага: пожар – возможно потому, что образовывался корчеванием и выжигом. Перед стеной Кремля произрастал Посад, древесное домовье, вероятно заступавшее границы торга. Погорелье, даже храмы, было снесено и не застроено.
Московское время
С пространством изменялось время.
Трем возрастам Руси-России соответствуют три Новых года: киевский, московский, петербургский. Переход от киевского (он же древнеримский) мартовского Новолетия к московско-византийскому сентябрьскому случился в 7000 году от Сотворения, или 1492-м от Рождества Христова. Ожидание конца времен, не разрешившееся в марте, с полуторатысячелетней силой упования доверилось последнему пределу сентября. Снова отложенный, конец не мог не стать началом нового, пренебреженного, не предусмотренного даже исчислением пасхалий времени. Церковь, даже она была под впечатлением магического круглого числа. Соборное решение об утверждении сентябрьского Новолетия и «Изложение пасхалии» митрополита Зосимы синхронны.
Теперь год начинался жатвой, а не севом. Первая жатва новой тысячи лет была скудна, поскольку скуден за ненадобностью был последний сев исполнившейся тысячи.
Хлеба не сеяли, спали в колодах, а стены Кремля строили. Торопились, чтоб встретить светопреставление (суждение Андрея Балдина). Чтоб запереться от антихриста и отворить Христу. Оформить Вход Господень.
Закладные доски на фасаде Спасской (тогда Фроловской) башни сообщали год ее строительства: 6999-й. Традиция главенства этой башни коренится в ожидании конца, когда особые ворота крепости должны равняться иерусалимским воротам Входа Господня.
Если согласиться с допущением, что башня Фроловских ворот строилась сразу часовой, – первое время на ее часах считалось как последнее. Пока не оказалось Новым.
На переломе от конца к началу времени, в сакраментальные 6999, 7000, 7001 годы устроился и новый ноль пространства: площадь Пожар.
Фроловские ворота стали первым камнем явленного средокрестия Москвы.
Красная площадь началась как время. И как место времени, Последнего и нового.
Древние кремлевские куранты. Рисунок из альбома А. фон Мейерберга. 1661-1662
Глава II. На рву
Алевизов ров
В начале XVI века перед стеной Кремля, между Неглинной и Москвой-рекой, был вырыт обводненный ров. Увековеченный в урочищном определении Покровского собора – «что на Рву», он назывался Алевизовым, по имени фряжского (итальянского) архитектора Алоизио да Карезано. До засыпки в начале XIX века Алевизов ров наглядно разобщал собор и весь Посад с Кремлем.
Ров ставил сцену средокрестия – полемику холмов при слиянии рек. В отсутствие на новом месте природных предпосылок для полемики, сцена была поставлена делением единого холма на Кремль – и Великий посад, будущий Китай-город. Кремль превратился в остров.
А. М. Васнецов. Книжные лавочки на Спасском мосту в XVII веке. Показаны Алевизов ров и башни по Красной площади до надстроек
Ф. Я. Алексеев и ученики. Никольские ворота Кремля и Алевизов ров. 1800-е. Ров показан накануне засыпки. Слева – корпус торговых рядов конца XVIII века, просуществовавший еще несколько лет
Китай тире город
Китайгородская стена, поднявшаяся в малолетство Грозного, сделала новой частью города Большой посад. Кремлевский холм, несколько раньше разделенный Рвом, теперь был схвачен и объединен в своих вполне естественных пределах совокупным треугольником кремлевских и китайгородских стен.
Став городом, Китай немедля затруднился отнестись к Кремлю в привычных терминах неглименского средокрестия, в координатах город – загород. И тут, возможно, пригодился итальянский взгляд. Взгляд зодчего китайгородских стен Петрока Фрязина Малого, например. Кремль и Китай во фряжском взгляде должны были составить отношение замка и города, castello и cittá («читта́»).
Название Китай, как стали понимать топонимисты, родственно этому cittá. А значит, и французскому cit
e, и city англичан. Так что когда в исходе XIX века журналисты нарекли Китай московским Сити, они не знали, что дают искомый в заседаниях различных обществ и комиссий ответ на жгучую загадку этого названия.
По существу, ответ в самой загадке. В самом названии, стоит лишь заменить дефис на долгое тире: Китай есть город. Неясен только возраст слова и произрастает ли оно из общего с другими корня, или просто снято с языка у итальянцев. Того же корня слово Китеж говорит за первый вариант.
Искусственная сцена средокрестия обдумала себя по-итальянски.
Город и замок
Переход московских форума и торга с Боровицкой площади на Красную ответил переходу княжеской Руси в Русское царство. Обратный ход равнялся саморазвенчанию царя, возврату в князи. Уход Ивана на Опричный двор и приобщение Ваганьковского царского двора к опричнине сдвигали центр Москвы в былое средокрестие на Боровицкой. В раздвоенном и спорящем холмами городе возобновился спор двух средокрестий.
Опричный кризис сделал явной неотлучность Красной площади от царства. Пронзительно ее сиротство в годы царских бегств, между– и послецарствий. Площадь и царство устраивались вместе.
Выход князя из Кремля равен уходу, расставанию с землей. Напротив, взлобье Красной площади служило выходам царя земли, равняющимся входу, единению с землей.
Так вышел молодой Иван IV в первый день первого Земского собора. С Лобного места царь призвал людей отдать друг другу вражды и тяготы. Позднее, в 1551 году, он исповедовал церковному Стоглавому собору собственные прегрешения, и может статься, что с того же места.
Обе сцены трудно представимы без Покровского собора за спиной царя. Меж тем, собор еще не начат, даже не задуман. Тем виднее внутренняя связь его постройки с политической архитектурой первой половины грозненского царствования.
В год закладки храма был заложен новый камень этой архитектуры: даны распоряжения о земском самоуправлении. Оба значения слова «собор» были тогда особенно близки, так, как близки на Красной площади оба значения слова «земля».
Подобно земскому царю возвысившийся над Москвой, храм Покрова объединил монарший Кремль с Китаем, поместившись в центр их общей панорамы от реки и общей геометрии на плане. Даже принимая в ракурсах сторону Китая, храм остается манифестацией царя всея земли и образом всеземской полноты.
В опричном кризисе ни Кремль, ни храм не взяли сторону ушедшего царя, поскольку царь ушел на третью сторону, оставив весь Кремлевский холм быть земщиной, собственно городом. Оградой, угрожаемой извне, из Занеглименья. Храм Покрова остался центром земской геометрии.
И царский взгляд со стен Кремля, будто бы остановленный в архитектуре Царской башни, напрасно принимать за любопытствующий о казнимых взгляд опричного царя, коль скоро Кремль был им покинут.
И если правда, что малые церкви «на Рву», или, в позднейшем представлении, «что на Крови», «что у Голов», были поставлены на площади в эпоху казней, памятью казненных, – то именно казненных, а не палача.
В XVII столетии престолы упраздненных храмов перешли в подклет Покровского собора. С тех пор его мемориальная программа усложнилась на порядок. Взлобье, голова Москвы, вслед за церквями «у Голов» растянутое было в линию вдоль Рва, с перенесенными престолами вернулось в точку. Став «на Крови», «на Головах», храм Покрова воспоминает избиение земли в ее же средоточии.
Царская башня Кремля (слева от Спасской). Фото 1900-х. Фрагмент
…Но это в исторической ретроспективе. А в чертежной перспективе переноса Боровицкой площади на Красную опричнина и земщина должны найти себя модельно.
Тут и пригождается предание о Царской башне как о царской ложе. Знаки полюсов коллизии проставлены над башней и над храмом Покрова. Храм остается стороной страдательной. Царская башня смотрит на многобашенье собора, как царь на жертв. Собор не просто остается земским, но делается таковым сугубо. Образом земщины периода опричнины.
Нет, Кремль не замок, не castello. Замок всегда помимо города (опричь него), в договорных с ним отношениях. Московский Кремль есть ограждение дворца, дворцовых храмов, кафедрального собора города и нескольких частновладельческих кварталов с их церквями. Кремленаград, как называется его древнейший достоверный план. Но в постановке опричного деления на Красной площади Кремль представляет замок.
Глава III. На крестце
Ослепление зодчих
Предание об ослеплении строителей Покровского собора первым обнаруживает напряженность между сторонами Рва – Посадом и Кремлем.
Когда Иван IV боялся Постника и Бармы, он боялся Бармы, а не Постника. Их парность, как и версия соединения двух лиц в лице «Постника Яковлева Бармы», причастны архетипу Китовраса – кентавра, строителя Соломонова Храма. Архетипичен даже смысл имен. Барма есть имя ипостаси царского брата, искателя царства, носителя царственных знаков. Постник есть имя ипостаси первозодчего, смиренного сотрудника царя.
Барма и Постник суть два положения Покровского собора. Нужен был Барма, чтобы увенчать предградие Кремля царственным храмом-городом. Нужен был Постник, чтобы не противостать Кремлю, но сочетаться с ним. Чтоб храму не давалась фронда, но даны были неколебимость, самость и возвышенность престола, алтаря. Не оппозиция Кремлю, а неподвижная позиция вблизи, но вне земной, кремлевской власти.
Блаженный Василий
Эта позиция собора сродни позиции блаженного Василия, юродивого, говорившего не от себя, но от лица небесной власти перед земной. В год царского венчания Ивана Грозного Василий предвестил пожар, так высветливший душу юного царя. Блаженный выговаривал Ивану за мирские думы на молитве. Настоятельно народное прозвание собора: храм Василия Блаженного. Святой Василий – ангел Красной площади.
Легенда утверждает, что блаженный сам собрал на храм, нося в ограду по копейке, а вор, забравшийся в ограду, окаменел на месте. Запись легенды сделана Евгением Барановым в 1920-е, когда столичность, возвратившись на Москву-реку с Невы, искала закладное сокровище первопрестольной. Из Никоновской летописи знаем, что в конце XVI века у Покровского собора была «великая казна», и некоего князя Щепина изобличили в умысле предать огню весь город, чтобы взять ее. Спустя сто лет под храмом был отыскан и засыпан лаз в пещеру, обиталище воров.
Еще рассказывали, будто, умирая, святой Василий отдал собранные деньги царю и лег в готовую могилу посреди ограды. Этой фольклорной записи вторит предание о преставлении юродивого накануне взятия Казани, в тот же год, а не пятью годами позже. Гроб святого, самим царем несомый к месту погребения, – начальный камень храма.
Вот разделение властей по-русски, по-московски: не в горизонте социума, а по вертикали – на неделимую земную и безраздельную небесную.
Местная фабула, фабула места Последнего времени, уточняется: всё здесь об отношении небесной и земной властей.
Чудо девятого престола
«…Дарова ему Бог дву мастеров руских, по реклу Постника и Барму, и быша премудрии и удобни таковому чюдному делу.»
Вдвойне чудному, ибо чудо Покровского собора не только архитектурное.
Согласно тому же Сказанию из Румянцевского сборника, царь «повеле им здати церкви каменны заветныя 8 престолов», – то есть обставлять центральный столп семью столпами. Словно Иван IV видел розу московского начала семиконечной. – «Мастеры ж Божиим промыслом основаша 9 престолов, не якож повелено им, но яко по Бозе разум даровася им в размерении основания».
Собор Покрова на Рву. План; реконструкция В. А. Рябова на вторую половину XVI века
То есть по высшему, чем царское, внушению.
Продолжим словами другого источника – Пискаревского летописца XVII века:
«И прииде царь на оклад той церкви с царицею Настасиею и с отцем богомольцем Макарием митрополитом. И принесоша образы чюдотворныя многия <и> Николу чюдотворца, кой прииде с Вятки (обретенный в канун события Великорецкий образ. – Авт.). <…> И первое основание сам царь касается своима руками. И разсмотриша мастеры, что лишней престол обретеся…» – То есть престол явился сам. – «И царь, и митрополит, и весь сунклит царьской во удивление прииде о том, что обретеся лишней престол. И поволи царь ту быти престолу Николину: И изволи де Бог, и полюби то место Никола, а у меня да не бысть в помышлении того».
И лишь современный событию храма Летописец начала царства говорит, что царь исходно «…велел заложити церковь Покров каменну о девяти верхех».
Ища правду истории, обычно движутся от поздних источников к ранним, от косвенных к прямым. Правда культуры складывается, наоборот, в прямом хронологическом порядке, в порядке пересказывания, переложения и передумывания событий. А правда веры – вовсе в третьем, нелинейном порядке. Сумма известий о чуде есть именно сумма, а не вычитание одного из другого в поисках сухого остатка. Правда веры, как и правда культуры, не сухой остаток, но живая сумма не обязательно тождественных свидетельств.
Собор основан по царскому плану, а выстроен по божественному.
Фабула места, отношение небесной и земной властей, цветет и раскрывается, как роза.
Непременный подле средокрестия путей Никола, споспешник путешествующих, плавающих (а Великорецкая икона прибыла водой), – Никола вырастил восьмую стрелку, лепесток московской розы. География чудесно раздалась до современной и, может быть, еще неполной полноты.
Семь соборов
Строительство Покровского собора было переводом в камень прежней полу-деревянной церкви о восьми верхах, поставленной на скорую память казанского взятия. В ней «церкви древяны семь престолов» помещались «окрест» центрального каменного столпа. Представить этот храм семиконечным мешает точный смысл слова «окрест». Возможнее восьмиконечный план в отсутствие восточного столпа, дабы не загораживать алтарь центральной церкви. Действительно, только центральный столп собора, собственно Покровский, оснащен апсидой. Но и восточный столп не был тем самым нечаянным престолом: он Троицкий. Нечаянным Никольским оказался южный.
Первоначальный план расположения престолов должен был иметь свой смысл. Предполагают связь семи столпов с семью соборными церквями города. Действительно, в эпоху земских и церковных преобразований, венчаемую зданием Покровского собора, Москва с посадами была поделена на сороки – церковно-административные районы (будущие благочиния). Их было семь, с соборными церквями в каждом.
На связь Покровского собора с церковным управлением указывает бытование в его ограде Поповской, или Тиунской, избы, «церковного приказа». Спасский крестец перед собором и Фроловскими воротами, торговый узел улиц, звался еще Поповским.
Изба служила ежедневным сходам семи соборных старост (благочинных), в нее адресовались денежные поступления, там же искали себе мест безместные священники.
Деление на сороки восходит к римской городской организации, где административные участки были приурочены к сакраментальным Семи холмам. Собор на Рву есть образ Семихолмия, целого города.
Храм-город
Жанр храма-города, как и жанр дома-города, своей возможностью обязан средокрестиям, их сложности. Жанр отвечает сложностью на сложность.
Но дому трудно заполнять отверстие координатного ноля. Дом-город легче заостряет вектор, наставленный на точку средокрестия. Наоборот, храм-город трудно отнести на сторону, поставить на окружности, на острие какой-то доли мира, подбитой к средокрестию миров. Храм-город соприроден полноте координатного ноля, исполненного смыслом, прорастающего векторами.
Барановский
По легенде, храм Василия Блаженного спасен от сноса, и спас его Петр Дмитриевич Барановский. Но легенда не развернута, не говорит, как же он это сделал. Сам он уходил от журналистов именно в легенду. Есть жизнь и житие, и Барановский выбирал второе. Он лишь негодовал или смеялся, когда его просили подтвердить какую-либо из редакций эпизода. А редакций много: с баррикадой, запирательством в соборе, голодовкой, телеграммой Сталину и дерзким словом: «Только через мой труп». Хотя что-что, а труп не мог служить препятствием для сноса.
За невозможностью реконструировать событие, можно реконструировать его метафизическую логику, значение легенды.
Реставратора, защитника архитектуры зовут в высокий кабинет, где объявляют, что храм Василия Блаженного назначен к сносу. «Сможете обмерить?» – ставят ему вопрос.
Ответ «Смогу, да» был бы ответом профессионала, поскольку памятник такого ранга должен быть обмерен, а угрожаемый – тем более. Развертывание любых работ на угрожаемых объектах Барановский всегда практиковал как средство обороны.
Ответ «Нет, не смогу» был бы ответом гражданина, заявлением протеста.
И оба варианта были с сохранением лица.
Однако оба почему-то были слабые и означали поражение.
Так на вопрос Ивана Грозного: «Сможете сделать лучше?» – Барма и Постник не нашли хорошего ответа. А существо вопроса было тем же самым: сможете – не сможете.
Ответ «Не сможем, государь» едва ли упредил бы логику царя, поскольку царь имел в запасе вторую логику.
Был дан ответ, исполненный достоинства художника: «Сможем, вели». Ответ, повлекший ослепление.
Как же отвел угрозу от собора и от себя (обошлось тремя годами ссылки) Барановский?
Вопрос «Сможете или нет?» был отношением к лицу. Барма и Постник отвечали от себя – и проиграли. Любой ответ на провокацию, данный от своего лица, значит удачу провокации.
Но Барановский на минуту отрешился от лица. И на вопрос: «Сможете или нет (обмерить)» – ответил в смысле: «Вы не сможете (снести)».
В эту минуту власти предстояло не частное лицо, но тот, кто говорил как власть. Перед лицом верховной власти – от лица другой и высшей.
Сам Барановский, кажется, не верил в другую власть. Зато она, пожалуй, верила ему и доверяла свою силу его усилиям.
Барановский говорил не как Барма и Постник. Он говорил как… Василий Блаженный.
Глава IV. На Осляти
Вход в Иерусалим
Четвертым именем Покровского собора было «Иерусалим». Оно произошло от западного, Входоиерусалимского придела. Лестницы с шатровыми крыльцами восходят к нему, словно к воротной башне города. Шествия на осляти, как назывались церемониалы Вербного воскресенья, образ Входа Господня в Иерусалим, – направлялись из Кремля именно к этому приделу.
На праздник Входа русский царь вел в поводу белую лошадь в маске осла, на которой восседал митрополит, позднее патриарх, живой иконой Самого Христа.
Пожалуй, удивительнее патриарха на осляти царь у стремени. Присутствие царя земного вне ролей, ибо конюший Господа не роль. Действо о Входе превращалось в описание иерархического отношения двух царств, земного и Небесного, кесарева и Божия. Главная тема Красной площади, изложенная неподвижным языком архитектуры, раз в год одушевлялась, приходила в церемониальное движение.
Прекрасен этот конь в маске осла, царственный зверь в рабской личине. Воспоминание о рабском образе Входа Господня, слитое с предвосхищением Второго, царского Пришествия.
Шествие на осляти. Гравюра из книги «Описание путешествий в Московию, Татарию и Персию, совершенных Адамом Олеарием». 1630–1640-е. Царь и патриарх (на коне) изображены в центре
Вознесенский монастырь в Кремле. Фото 1920-х
Священное предградье
Парадоксально: Кремль, ограда, полная святынь, в грозненских Шествиях оказывался дополнением Покровского собора и всего Китая, сличаясь с загородом Иерусалима. Конечно, со священным загородом – Елеонской (Масличной) горой, с которой и пришел Спаситель, на которой Он любил бывать и с которой вознесся на небо.
Фроловские ворота отдавали приделу Покровского собора роль городских ворот.
Видению Кремля как Елеона отвечало посвящение собора Вознесенского монастыря в Кремле, у самых Фроловских ворот. Собор и монастырь участвовали в панораме Красной площади с конца XIV столетия.
Даже кремлевский Успенский собор получал аналогию – церковь у подошвы Елеона, в Гефсимании, над Гробом Богоматери.
Грозненская метафора Кремля как загородья словно выросла из итальянской метафоры Кремля как замка против города, Китая. Замок есть огражденный загород.
Казань
Вербные Шествия в Москве известны с 1558 года, когда собор на Рву еще не завершился стройкой. Под этим годом шествовали по Кремлю, от храма к храму. Считается, что Шествия установились после взятия Казани и в связи с ним.
Вступление царя в город неверных традиционно уподоблялось Входу Царя царей во Иерусалим. И возвращение Ивана из Казани режиссировалось по тому же высокому сценарию.
Известно книжное уподобление поверженной Казани гибнущему Иерусалиму. По наблюдению Марии Плюхановой, «Казанская история» XVI века занимает пафос и целые периоды в книгах Исайи и Иеремии, в Плаче Иеремии, в Апокалипсисе. Ханша Сююмбике уподобляется дщери Сиона, дщери Вавилона. Текстологи находят, что приему этого сличения автор учился в школе новгородского летописания, где сходным образом переживалось подчинение Ивану III. Одалживается «Казанская история» и в «Повести о взятии Царьграда», трактующей падение Константинополя как гибель Иерусалима. От Казани князь Москвы усваивает царство, как дед его – от павшего Царьграда. Для утверждения этой идеи авторы рискуют рисовать русское войско с турецкого, царя Ивана – с султана Магомета, казанцев – с греков. Мотив печалования о побежденном и поверженном подобно Иерусалиму городе делает честь русским составителям «Казанской истории». Другой ее мотив – восстановление и новое обоснование Казани во имя Троицы.
Разворот Шествий
В XVII столетии на Вербу стали шествовать, наоборот, от храма в Кремль. Прослеженная с 1656 года, эта перемена может относиться к никоновским. Город храмов Кремль менялся местом с храмом-городом, и это было место Иерусалима.
В. Г. Шварц. Вербное воскресенье в Москве при царе Алексее Михайловиче. Шествие патриарха на осляти. 1865
Взгляд геометра примечает разворот гораздо раньше, вскоре после Грозного, при Федоре Ивановиче и правителе Борисе Годунове. Можно назвать и год – 1591-й. Тогда заканчивалось возведение стен Белого и начиналось возведение стен Скородома, будущего Земляного города. Циркуль одних еще стоял на Лобном месте, когда ногой для циркуля других был выбран столп Ивана Великого. Кремль снова стал центральнее Покровского собора с Красной площадью.
Шествие на осляти. Голландская гравюра. XVII век. Запечатлен разворот либо обратное движение Шествия. Царь и патриарх на коне отходят от Лобного места
Царь Годунов определенно согласился в этом с собою прежним, когда надставил столп в Кремле до современной высоты, превосходящей высоту Покровского собора. Дотоле две постройки были вровень, никакая третья, кроме загородной церкви-столпа в Коломенском, им не равнялась. Кремлевская надстройка относилась к замыслу еще одной соборной церкви, нарицание которой: «Святая Святых» – явственно возвращало Иерусалим в черту Кремля.
При Михаиле Федоровиче была надстроена до высоты Покровского собора Фроловская башня, приобретя известный миру вид, а вскоре мировое имя – Спасская. Ее ворота снова становились иерусалимскими, воротами Входа Господня.
Елеонской стороной при развороте Шествий делался Китай. Что это поздняя редакция метафизического замысла царей и патриархов, доказывается отсутствием в системе посвящений Покровского собора елеонских тем, в особенности темы Вознесения. Свидетель Шествий после разворота, диакон Антиохийского патриархата Павел Алеппский пишет, что собор символизирует Вифанию: селение за Елеоном, в котором пребывал Спаситель перед входом в Иерусалим.
Растождествлялось и соседнее Покровскому собору Лобное место, имя которого есть перевод слова «Голгофа».
Иосафатова долина
Вторая редакция Шествий точнее отвечала сторонам света. Ибо как Елеон восточнее ограды Иерусалима, – Красная площадь, Китай-город восточнее Кремля.
Иосафатова долина на рисунке М. Н. Воробьева «Гробница Авессалома». 1820. Вид с севера. Справа вверху – край городской стены Иерусалима
Н. Г. Чернецов. Иосафатова долина. 1848. Из авторской надписи на обороте: «Мост на левой стороне картины, есть тот по которому Спаситель ехал в торжестве в Иерусалим, в день Вайи. Он построен через русло бывшего потока Кедронского… Первенствующая гора есть Элеонская; здания на ее вершине окружают место Вознесения Христова»
Золотые ворота Иерусалима. Гравюра по рисунку У. Х. Бартлетта, 1840
Лишь Алевизов ров не потерялся в развороте Шествий. Наоборот, он с большей точностью ответил Кедронскому потоку, отделяющему огражденный Иерусалим от Елеона. И в обеих редакциях Шествий Красная площадь отвечает матрице Иосафатовой долины, образованной Кедроном. Через долину и поток шествовал на осляти к восточным городским воротам Иисус.
Иосафатова долина знаменита своим некрополем с гробницами пророков и царей. Ветхозаветная традиция видит в ней место дня Господня, судного дня: «Пусть воспрянут народы и низойдут в долину Иосафата; ибо там Я воссяду, чтобы судить все народы отовсюду» (Иоиль, 3: 12). Имя библейского царя Иосафата означает «Господь судия».
К Иосафатовой долине обращены ворота Храмового двора в общей стене Иерусалима. Не имеющие твердой датировки, известные с XII или XIII века как Золотые. Они давно заложены, зримым отсылом к Книге пророка Иезекииля: «И привел он меня обратно ко внешним воротам святилища, обращенным лицом на восток, и они были затворены. / И сказал мне Господь: ворота сии будут затворены, не отворятся, и никакой человек не войдет ими; ибо Господь, Бог Израилев, вошел ими, и они будут затворены» (Иез., 44: 1, 2).
По вере иудеев, ворота отворятся перед мессией, идущим с Елеона, и мертвые, лежащие в долине, восстанут с ним. Мусульмане загородили вход мессии воинским кладбищем.
Христианский Мессия вошел именно с этой стороны. Традиция считает Золотые ворота путем Входа Господня. Ворота в этом понимании откроются в Его Второе, славное Пришествие.
Склон Елеона покрывают кладбища Иосафатовой долины. Ей, в сущности, принадлежит и расположенный у елеонского подножия храм Гроба Богоматери, откуда Ее тело восхищено на небо, прологом воскресения всеобщего.
На Красной площади загадочная цепь церквей на Рву («что на Крови», «что у Голов») могла быть воплощением сакральной матрицы Иосафатовой долины.
Мавзолей, с его тщетным бессмертием, пришедшийся на самую засыпку Рва, и весь некрополь Красной площади держатся места силой попадания в ту же возвышенную аналогию. И силой ее профанации.
Сион, Голгофа, Елеон
Квадратный километр от Боровицкой площади до Красной; от Пашкова дома до Покровского собора; квадрат со вписанным в него кремлевским треугольником – вот поприще взаимного уподобления Иерусалима и Москвы.
Западный холм Сион, Голгофа и восточный Елеон возносятся по сторонам от Храмовой горы. Если принять кремлевскую ограду за фигуру Храмового двора, то по другую ее руку, третьим членом сходящегося уравнения, отыщется Сион Москвы – холм Занеглименья, Арбата.
Уподобление Пашкова дома Башне Давида (Цитадели) на Сионе было скрыто до художественного исследования Булгакова; иначе, явно, уподоблено Голгофе Лобное место. Стены Иерусалима времени Распятия Христова исключали Голгофу; существующие стены взяли ее в свою черту. Постановка Лобного места не западнее, а восточнее Кремля оправдана символикой Покровского собора как Иерусалима и первой редакцией Шествий на осляти, отменявшей географическую точность.
Но не только. Постановка оправдана структурой средокрестия, когда коллизия Арбата и Кремля разыграна, поставлена между Кремлем и Китай-городом; когда Неглинная оборотилась рытым рвом. Голгофа, не воплощенная в естественном ландшафте Занеглименья, на западном холме Москвы, воплощена в искусственном ландшафте Красной площади, зеркально относительно Кремля.
Возможность постановки знака Голгофы за Неглинной подтверждается проекцией Арбата по Волоцкой дороге – Новым Иерусалимом Никона.
А. М. Васнецов. Москва при Иване Грозном. Красная площадь. Перед стеной Кремля – церкви на Рву
Глава V. На пожаре
Минин и Пожарский
Имя площади Пожар кричит, что памятник Пожарскому не может быть случайной постановкой, тем более на пепелище 1812 года. Родоначальник этой княжеской фамилии в XIV веке господствовал над погорелой волостью. Сам князь Дмитрий Михайлович нашел себя в таком же положении в 1612 году, как только овладел сгоревшей годом ранее Москвой.
Сначала установленный по центру площади, с Кремлем и куполом кремлевского Сената перед собой, с Торговыми рядами позади, памятник размечал ширь, поперечник площади Пожар, дистанцию Ивана III. Щит князя с образом Спасителя, развернутый вдоль площади, был поперечен поперечнику. И наступательный жест Минина поставлен оборонительной дистанцией Пожара.
Минин – сын Мины, Кузьма Минич; однако есть и слово мина, означавшее в то время не только подрывной заряд, но и подкоп под крепостной плацдарм, под гласис, для заряда. Отсюда два значения слова подрыв. Мина – преодоление пожара.
Монумент Минина и Пожарского. Литография Дациаро по оригиналу Ф. Бенуа. 1850-е. Позади – прежнее здание Верхних Торговых рядов
Персонажи монумента соотносятся как штурм и выжидание, осада. Как два решения одной задачи. Длань Минина и щит Пожарского чертят в пространстве крестовину, схваченную вертикальным стержнем общего меча. Это изваянный трехмерный перекресток.
Как и собор, к которому в конце концов был пригорожен, памятник есть образ городского средокрестия. Телесный, человековидный образ. Гений места.
Отступление о гении места
Античность называла гениями духов мест и их изображения.
Церковь не отрицает существования природных, низших духов; однако, справедливо возбраняя поклоняться им и их изображениям, предпочитает оных не описывать.
Их описание оставлено фольклору и поэзии, где леший, домовой и водяной суть гении вполне античные.
Для Церкви гений есть синоним ангела, небесного патрона, освящающего место через имя храма и/или собственным присутствием в пору земного подвига.
Культура светская считает гением того, чье имя первым откликается на имя места. Варианты: уроженец, основатель, оформитель, описатель (огласитель) места.
Кроме того, возможен гений как синоним аллегории – иносказания в персоне – обстоятельств места.
Природа аллегории бывает суеверна, и суеверие умеет приспособить аллегорию. Но если и когда фольклор впадает в суеверие, он выпадает из аллегоризма.
Возможны, наконец, комбинаторные значения. Когда строитель, оформитель места ходит живой телесной аллегорией его. Или когда строитель достигает святости. Или когда литературный персонаж есть маска ангела.
Общее всех значений в том, что гений олицетворяет место. Гений всегда лицо, от лика до личины. Некто, а не нечто.
Рифма Навин
Одна мне рифма – древний Навин…
Державин
В виду традиционных монументов возможна интуиция, что им таинственно присвоены другие имена, кроме написанных на постаменте. Что образы гражданских и военных доблестей изваяны по памяти прообразов древнейших, например иконных.
Минин и Пожарский образуют вертикальную, иерархическую композицию. Стоящий Минин побуждает встать сидящего Пожарского. Даже велит, ибо вручает ему меч. Крестообразный меч, в согласии с известным «Сим победиши». Меньший князя по чину земному, сословному, Минин кажется больше него в рассуждении тайного имени.
Вот знамя Пожарского, или хоругвь Второго ополчения, и в этом смысле также знамя Минина. Хоругвь с изображением, зеркальным монументу. На стяге Иисус Нави́н, преемник Моисея во главе еврейского народа, военный вождь завоевания Земли обетованной, в виду Иерихона преклонил колено перед архистратигом Михаилом, обнажившим меч. Вождь воинства Господня возглашает святость места, на котором вождь земного воинства должен изуть сапоги ног своих (Иис. Н., 5: 13–15.) На иконах святого Михаила с деяниями это непременное клеймо.
Изваянные Минин и Пожарский суть маски ангелов, возможно, надстоящих над Красной площадью в сонме иных, почтённых явно, храмовыми посвящениями, ангелов. Сколь неслучаен в этом сонме Иисус Навин, нигде в Москве такими посвящениями не почтенный, неожиданно свидетельствует календарь. Навину празднуют 1 сентября старого стиля, в день Новолетия. Память Навина прилагает меру времени к трехмерию пространства Красной площади.
Скульптор Иван Петрович Мартос мог не сознавать, какими образцами вдохновлялся. Но иметь их на сетчатке глаза, как подобает образованному классицисту.
Тому свидетельство другая, поздняя работа Мартоса – памятник Ломоносову в Архангельске: ангел с колена вручает лиру высоко стоящему поэту. Несмотря на неприлично перевернутую иерархию, скульптор остался заворожен темой ангельских внушения и подношения, и жестом преклонения колена. Имя поэта Михаил, не таково ли имя ангела. Архангельск посвящен святому Михаилу, а Михайло Ломоносов – светский гений города. На городском гербе, на его верхнем поле, архангел обнажает меч.
И. П. Мартос. Памятник Ломоносову-поэту в Архангельске. 1832. Старое фото
Изваянные Минин и Пожарский попадают в фабулу, главную тему Красной площади и проявляют ее заново, по-своему трактуя отношение властей, небесной и земной. Фабула процветает, усложняется в произведении Нового времени. Архангел Михаил стоит в таком же отношении к Навину, в каком сидящий на осляти Царь небесный – к царю земному. Только в монументе Царство Божие и царство на земле представлены вождями воинств – Архистратигом и стратигом.
Иерихон
Если по первому, прямому смыслу монумента Пожарский должен в следующий миг подняться, то по сокровенному, как тень Навина, побуждаемая тенью архангела, он должен вовсе опуститься на колено.
Земля, лежащая перед Навином, подлежит его народу, предается Богом в его руку. Иерихон есть часть Земли обетованной, ее форпост за перейденным Иорданом; но сам иноплеменный этот город по воле Бога должен пасть, разрушиться и, более того, не возродиться.
Выбором знамени Пожарский точно отразил всю сложность собственного положения, однако положение Москвы определил неточно. Да, он шел отвоевать свою Святую землю и в ней захваченный иноплеменниками город. Навин не приступал Иерихона, павшего перед ним по силе шестидневного кругохождения с Ковчегом и по звуку труб. Так и Пожарский уступил честь приступа Китая князю Трубецкому, сам же предпочел приступу Кремля осаду. Вот только осажденный князем Кремль не равен Иерихону. Москва есть центр земли, ее святыня, восстающая из пепла.
В монументе трудное положение Пожарского облегчено тяжелым жестом Минина. В отличие от своего иконного прообраза, герой указывает не под ноги, а на город. То есть, зовя Пожарского на приступ, объявляет святость приступаемого города.
Мартос писал, что «гражданин» указывает князю «на погибшую Москву, то есть на самый Кремль». После освобождения Москвы от Бонапарта это указание, на первый взгляд, не следовало длить, ибо на том конце замедленного жеста возвышался Кремль освобожденный и поднимавшийся из пепла. Но в сокровенном смысле жест не угрожал Кремлю, а сообщал о святости его. Даже не расшифрованное, это сообщение имеет силу впечатления. Когда какие-нибудь политические фракции берут на знамя мартосовский памятник, они хотят представить Кремль опять захваченной, но именно святыней.
«А помнишь, князь, где мы раньше стояли?»
Житийные иконы состоят из средника – центрального изображения – и клейм. Средник берет изображаемого в вечность из потока времени, текущего по кругу клейм. Памятник Пушкина, к примеру, помещен на среднем поле условного житийного изображения. Наоборот, Первопечатник, этот русский Фауст, застигнут остановленным мгновением. Мгновения, настигнувшие «старых» Гоголя и Достоевского, остановились сами и, возможно, отворяют вечность. Именно захваченность минутой может сделать энергетику трехмерного ваяния опасной. Минин и Пожарский есть сугубое (поскольку сделано поверх другого) житийное клеймо, заставшее своих героев в то мгновение, которому они не говорят «остановись»; мгновение истории, которое они желают превозмочь.
Большевики, взяв Кремль последним, как им мнилось, взятием, должны были почувствовать опасность, исходившую от монумента. Сообщение и о захвате, и о святости захваченного. Передвижкой с разворотом, отведя тяжелую длань Минина и грозный взгляд Пожарского от стен Кремля, Сталин отвел два эти сообщения.
С тех пор жест Минина и наведенный жестом взгляд Пожарского направлены на площадь. Поставленные ширью площади, ни жест, ни взгляд не могут превозмочь открывшейся длины, гаснут на середине. Анекдот предельно точно отмечает эту середину, поручая «гражданину» спрашивать: «А помнишь, князь, где мы раньше стояли»? Соль анекдота в том, что памятник поставлен и развернут против своего прямого, первого значения: Пожарский не имеет цели в направлении, которое теперь указывает Минин.
С перестановкой монумента драматичность Красной площади стала неявной. Дотоле памятник, открытый в 1818 году, своей жестикуляцией отчасти компенсировал синхронную засыпку Рва, держал сторону, был стороной.
Однако разворот не против тайного значения скульптуры, свернутого в тайных именах. Кремль переходит в угол взгляда князя, как Иерихон ушел в угол его хоругви. Теперь святое место – под ногами, строго по букве Книги, и надо преклониться и разуться. Там превратилось в здесь, и светлый муж, явившийся вождю, не опуская руку стал указывать под ноги.
За неправой большевистской передвижкой монумента есть правота небольшевистская. Перестановкой был продолжен древний спор. Спор берегов, сторон Алевизова рва о превосходстве и о святости. Памятник развернул себя и площадь так, как прежде развернули ее Шествия на осляти.