— Что это за чертовщина?

О чем мы только не говорили за ужином – и очень долго не затрагивали ни одной научной темы. Казалось, нам наконец выпала возможность насытиться непринужденной беседой и узнать друг друга такими, какими мы были на самом деле, вне привычных ролей и обязанностей.

— Перуанский трофей.

Райан посмотрел на меня так словно я сказала что это голова маленького инопланетянина.

Внезапно Поль замолк и посмотрел на меня так внимательно, что я почти испугалась.

— Так делали на южном побережье в пятом-шестом веках нашей эры.

– Я люблю тебя, Мари, – сказал он.

— Засушенная голова?

Мне тут же вспомнились слова Брони, которые та произнесла на днях, и на миг в голове пронеслась мысль о Пьере. По всему телу пробежала сильная дрожь, я схватила бокал с вином и отпила большой глоток.

— Да, Райан. Засушенная голова.

* * *

— И как она попала из Перу в Канаду?

А тем временем в Париже кто-то пробрался в нашу квартиру на улице Банкье и разведал там все. Последствия этого события надолго омрачили нашу жизнь.

— Такое любят коллекционеры.



— А это легально?

В детстве, когда мы жили в Варшаве, я особенно любила лавку, где продавались чай, кофе и специи.

— До 1997 в Штатах были нелегальными. Не знаю про Канаду.

Хотя царские войска покинули Варшаву после восстания польского народа против притеснений со стороны русских, в те годы повсюду еще оставались следы их могущества и нашего поражения.

— Ты раньше такое встречала?

Вывески на всех магазинах по-прежнему были на кириллице. Люди ходили по улицам спеша, словно не хотели наслаждаться красотой города, а свои политические взгляды выражали крайне редко. Разговоры скатывались к обыденным темам и пустякам. Чем бы ни занимались поляки, русские власти смотрели на них косо и с подозрением. У нас остался лишь один знак протеста – черная одежда, и люди продолжали упрямо носить ее.

— Парочку подделок видела. Настоящего ни разу не встречала.

«Никакой из этих книготорговцев не станет продавать русские издания», – уверял нас отец, когда мы проходили мимо его любимых магазинов по пути в продуктовые лавки.

— А это подлинная?

В магазинчике, который так нравился мне, открыто продавали только то, что дозволено режимом, а в глубине, в задней комнате, творилось волшебство.

— Как по мне, так выглядит настоящей. И осколки зубов предполагают что парень какое-то время пожил.

Я положила череп на стол.

Здесь витал невесомый, тончайший аромат, похожий на запах только что срезанных цветов. Продавец глубоко уважал моего отца, у которого учились его дочери, и каждый раз, когда отец входил в лавку, лицо хозяина озаряла широкая улыбка и он спешил приветствовать гостя и пожать ему руку. Потом, убедившись, что никто за нами не наблюдает, он вел нас в заднюю комнату. Мы проскальзывали за занавеску, и хозяин показывал нам свои контрабандные товары. Я между тем искала глазами старые коробки, покрытые яркой эмалью, – они давно уже стояли пустые, зато были свидетелями истории нашей страны. Торговец мог бесконечно рассказывать о кофе, вплетая в свое повествование экзотические названия: Бразилия, Аргентина, Ява – и труднопроизносимые наименования ценных сортов чая, таких как улун и пеко. Иногда – впрочем, это случалось нечасто – он показывал палочки корицы или мускатные орехи, приводившие в восхищение тех, кто не мог себе позволить эти специи.

— Установление подлинности это дело археолога. Это все что ты хотел?

В углу стояла большая мельница для кофе с массивной ручкой, которую мог крутить только силач, а рядом – то, чем я по-настоящему восторгалась и ради чего приходила сюда. Весы.

Райан не отрывая взгляда от головы сказал:

Две их латунные чаши хозяин заботливо протирал каждый раз, когда просто оказывался рядом или подходил взвесить что-нибудь, так что они становились все более тонкими и хрупкими.

— Твои мысли по торсу.

– Это сплав меди и цинка, металл очень податливый и в то же время прочный, – объяснил мне отец, настороженно следя за тем, чтобы его не услышали из передней комнаты магазина. – Сколько лет этим весам? – спросил он хозяина.

– Двадцать пять уже, – ответил тот с гордым видом человека, который владеет поистине ценной вещью.

Он подвинулся и тронул волосы, потом щеки на черепе.

Самый пронзительный миг наступал, когда торговец брал специи, заказанные отцом, и шел к весам. На одну чашу он ставил латунную гирьку, выбрав нужную среди теснившихся на столе – ту, что соответствовала весу специи, а на другую чашу сыпал золотистой лопаткой душистые семена, порошки, травы.

— Какие-нибудь старики пропадали в районе реки?

Я смотрела, затаив дыхание. Не отрывала глаз от лопатки, с кончика которой падало еще несколько крупиц – однако хозяин проворно подхватывал их и убирал с чаши, так, чтобы плечи весов выровнялись. Дыхание возвращалось ко мне, только когда латунные блюдца переставали дрожать под моим пристальным взглядом, и торговец улыбался мне, словно знал, что точность измерения станет одной из глубинных основ моей жизни.

— А, что?

Он поднял на меня глаза и вытер ладонь о джинсы.

Однажды он предложил мне самой взвесить специи. Вопросительно взглянув на отца и дождавшись, пока он кивнет головой, я проскользнула за прилавок. Я привыкла настолько внимательно наблюдать за движениями хозяина, что переняла его сноровку и с первого же раза зачерпнула лопаткой верное количество специи.

— Я только предварительное провел, но этот парень проплыл много миль.

– Оказывается, среди нас есть ученая! – пошутил он и задорно мне улыбнулся.

— Вероятно не Клемент?

Вечером, когда мы вернулись домой, отец рассказал, какие бывают единицы веса.

— Возможно не он.

Было мне тогда всего четыре года.

Я взяла в руку свой кронциркуль, но Райан даже не собирался уходить.

* * *

— Что-нибудь еще?

Моя заявка на вступление в Академию наук стала угрозой гармонии между полами.

— Гальяно просил меня побеседовать с непослушной Шанталь тет-а-тет. Чтобы он не ехал. Он подумал что ты будешь ходить за ним хвостом.

События тех дней можно без преувеличения назвать битвой, масштаб которой вполне сопоставим с крупными историческими столкновениями: противостоянием между Церковью и Республикой, между католическим университетом и Сорбонной или между защитниками Дрейфуса и его обличителями. И в средоточии бури – я, мадам Кюри, женщина, попросившая позволения войти в ряды равных себе, – однако многим эта просьба казалась неслыханной дерзостью.

Ходить хвостом? Я густо покраснела.

Именно в те дни Le Figaro опубликовала длинную статью о положении и правах женщин в Соединенных Штатах. Автор публикации называл эту страну «женским раем», где существовали специально предназначенные для женщин залы ожидания на вокзалах, университеты и даже банки, причем во все эти места мужчинам вход был запрещен. В конце своей пламенной речи корреспондент Le Figaro предлагал нам, французским дамам, поразмыслить над тем, чего мы на самом-то деле хотим: жить под защитой и покровительством мужчин или вертеться в мире, где нужно добиваться всего своими силами и бороться с представителями противоположного пола.

Райан указал на череп.

«Если мадам Кюри изберут в члены Института Франции, это станет началом конца!» – такими словами он завершил свою пространную и напыщенную статью.

— А зачем дырка во лбу?

— Для веревки.

Чтение газет с каждым днем угнетало меня все больше и больше. С одной стороны, я возмущалась тем, до чего поверхностно и легковесно журналисты пишут о моей научной работе, а с другой стороны, унизительно было чувствовать себя объектом дискуссий таких личностей, как Маргерит Дюран, – которые бросали публике избитые фразы вроде: «у ума нет пола», выдавая их за революционные мысли, приправленные феминизмом.

— Ненавижу когда со мной такое происходит.

В те дни мне вспомнилась история Марты, героини романа Элизы Ожешко, который я прочла еще в юности. И хотя роман вышел в свет почти сорок лет назад, а я теперь жила в стране, которая разительно отличалась от угнетенной Польши, женщины сталкивались с теми же проблемами и их положение обсуждалось в рамках схожих понятий – все это напоминало черепаху, которая не может выйти из спячки.

Я наградила его взглядом из серии «с меня хватит».



— Спектеры не имеют никакого отношения к делу по канализации. Фактически, теперь имея Гутиерреса вся теория о серийном убийстве разлетается в пух и прах. Но Гальяно подумал что не повредит побеседовать с маленькой принцессой.

Однажды утром, подойдя к лаборатории, я застала у дверей женщину: она ждала меня.

— Гальяно тебе снова звонил? — холодно поинтересовалась я.

— Сегодня утром.

– Я Каролина Реми, но все зовут меня Северин, – представилась она и протянула руку.

— Гутиеррес признался?

Итак, ко мне явилась самая знаменитая суфражистка тех лет, феминистка и неизменная участница кампаний в защиту слабых.

— Нет еще, но Гальяно считает что скоро.

– Я предпочла бы остаться в стороне от этой войны между полами, – предупредила я.

— Рада, что он держит тебя в курсе.

Она улыбнулась:

— Ну, он там, я здесь. Я проведу допрос чисто из профессиональной любезности.

– Это мне известно, мадам Кюри. Я знаю вас гораздо лучше, чем вы думаете.

— Ты это отлично умеешь.

Северин говорила мягко, с теплотой, мелодичным голосом.

— Ага.

– Неужто?

— Да благословенны будут яйца.

– Я пришла сюда, потому что восхищаюсь вами и, если уж говорить начистоту, пользуюсь своей известностью, чтобы ближе с вами познакомиться…

— Слушай, Брэннан, ты ученый, изучаешь кости. Я — коп, допрашиваю людей.

Отчего-то эта женщина мне понравилась, и я пригласила ее выпить чаю – кроме чая мне нечем было угостить ее.

Не успела я открыть рот чтобы ответить как пейджер у Райана заверещал. Он отстегнул его и прочел сообщение.

– Оказывается, вы не единственная женщина в этой лаборатории? – спросила Северин, остановившись перед моей коллегой Эллен Гледич.

— Нужно бежать. Слушай, тебе вовсе не обязательно идти на встречу с Шанталь. Гальяно просто подумал что ты можешь присоединиться.

– Знакомьтесь, Северин: это Эллен, блестящий норвежский химик. Прямо сейчас она измеряет с помощью спектрометра, сколько лития содержится в ее опытных образцах, – для этого нужны умелые руки и ум.

Мы сели за мой стол. Вода вскипела, я заварила чай, и вдруг мне стало неуютно. Я не любила, когда незнакомые люди вторгались в мое личное пространство, но эта женщина внушала доверие, и ее аромат, а может, манера говорить, напоминали мне о детстве – или о чем-то, с ним связанным.

— Когда состоится этот разговор?

– Ради чего вы пришли сюда, Северин?

— Я должен вернуться из Драммондвиля к шести.

– Так вы не верите, что меня привело к вам только восхищение?

Я пожала плечами.

– Я полька, выросшая в угнетенной стране, а также первая женщина, которая получила Нобелевскую премию и была приглашена преподавать в Сорбонне. Я потеряла мужа и пытаюсь воспитывать дочерей так достойно, как только могу. Если я распахну душу перед незнакомкой, явившейся ко мне в лабораторию только ради женской болтовни, то подтвердится правота тех журналистов, которые утверждают, будто женский мозг годится только на то, чтобы соблазнять мужчин и поддакивать всем подряд.

— В это время обычно смотрю «Магазин на диване».

Северин опустила голову, однако продолжала внимательно на меня смотреть.

— У тебя что ПМС, Брэннан?

– Я намерена опровергнуть то, что пишут в газетах, – с прямотой ответила она.

— Что?

Он замахал руками, как будто защищаясь.

Наш разговор совсем не походил на интервью, но был скорее беседой между двумя женщинами, которые, хотя и принадлежали к разным мирам, смотрели в одну сторону. Северин сделала лишь несколько записей в своем маленьком блокноте. Карандаш, зажатый в ее пальцах, проворно бегал по бумаге, и, когда она писала, было что-то чарующее в изгибе ее запястья – она напоминала ловкого фокусника.

— Заеду в 17:45.

– Зачем вам это нужно, мадам Кюри? Кажется, у вас есть все: вы возглавляете лабораторию и добились того, о чем и не мечтают большинство женщин. Что вами движет на самом деле?

— Сгораю от нетерпения.

Я встала и подошла к окну. Свет, пробивавшийся сквозь щель между занавесками, стал ярче.

— И, вот что, Брэннан, — Райан щелкнул пальцем по столу. — Послушай совета от нашего перуанского друга — увольняйся пока ты начальник.

– Настоящее волшебство случилось со мной тогда, когда я вдруг осознала, что умею читать и считать. Сперва ты просто произносишь буквы, одну за другой, а потом рождается слово. Называешь числа, а некоторое время спустя уже решаешь задачи по математике. Я рано поняла, что благодаря знаниям смогу приручить мир и что книги всегда будут моими спутниками. Всю жизнь мне особенно нравилось считать и складывать числа, а позднее я научилась и кое-чему посложнее. Я вела счет всему: пересчитывала соседей, живших в нашем квартале, и деревья, которые росли вдоль улиц Варшавы.

* * *

Как-то раз в парке я заметила, что ребята чуть постарше меня затеяли соревнование. По сути, ничего сложного они не делали. Кто-то из них произвольно называл два числа или больше, а тот, кто быстрее остальных считал их сумму, выигрывал, и к нему переходила очередь называть числа. Один мальчишка справлялся с задачей особенно хорошо, и я, словно завороженная, подошла к нему и тут же начала обыгрывать. Я считала сумму гораздо быстрее него. Ребята стали подшучивать над ним, а мне доставались аплодисменты. Тогда мне было семь лет, ему – одиннадцать. Я девочка, он мальчик. Напряжение росло, после каждой моей победы тот паренек метал в меня ненавидящие взгляды. Я выиграла с десяток раз, и, когда соревнование закончилось, из глаз мальчишки брызнули слезы и он побежал молотить кулаками ствол дерева. Я изумленно смотрела на него, и моя старшая сестра, с которой я вышла на прогулку в парк, – тоже.

Остаток дня я провела с нашим перуанским другом. Рентген показал что череп был именно человеческий, а не птичий или собачий, которые часто используют для подделок. Я его сфотографировала, написала отчет, и позвонила декану факультета антропологии в университет МакГилла. Он пообещал разыскать надлежащего эксперта.

В два ко мне заглянул Ганье и сообщил что скоро будут готовы результаты. Меня поразило как быстро он обработал кошачьи образцы, почти так же как и скорость работы Сюзанн над черепом. В полиции результаты ДНК экспертизы ждут неделями.

А потом все, кто участвовал в игре, приняли единодушное решение – вот, на мой взгляд, самое важное в этой истории. Они объявили того мальчишку победителем, потому что считали меня слишком маленькой, чтобы участвовать. Вечером я рассказала об этом случае родителям, сестрам и брату. Мы все сидели за столом и ели хлебный суп. Мама с отцом выслушали меня, а пока я говорила, они то и дело поглядывали на Хелену, мою старшую сестру, с которой мы гуляли днем: она кивала, подтверждая, что я не выдумываю.

Ганье на мое удивление ответил так же как и Сюзанн: проект необычный и интересный, поэтому он с ним и работает быстро.

– Это несправедливо, – заключили мои домашние.

К трем я уже двигалась в сторону Сент-Хьюберта.

Они не стали утешать и жалеть меня. Родители не пустились рассуждать о том, что подобные происшествия случаются часто и что такова жизнь – или историческая действительность. Они лишь произнесли простую фразу, назвав вещи своими именами: «Это несправедливо».

В пол-пятого я ехала домой и на сидении рядом в коробке лежала точная копия черепа из канализации отеля «Параисо». Теперь мне осталось только сопоставить лицевые особенности.

Я посмотрела на свою собеседницу. Ее глаза сверкали так, что было ясно: она меня поняла. Пылающие глаза на тонком, вытянутом лице.

Движение было плотным и я продвигалась вперед рывками, то нажимая на газ, то в нетерпении стуча по рулю. Постепенно движение восстановилось и мы все вместе вывалились на Виктория Бридж, где меня окружили с четырех сторон.

– Вот ради этого, Северин, я все и затеяла. То, что происходит, – несправедливо, однако мне уже не семь лет.

– У вас никогда не возникает страха перед мужчинами?

Я уже десять минут стояла в пробке как телефон зазвонил. Я достала его, радуясь что можно отвлечься.

– Страх – хорошая вещь.

Звонила Кэти.

– То есть?

— Привет, мам.

– У большинства людей искаженные представления о страхе, они не понимают, что это такое. Их парализует именно страх перед страхом, а не сама опасность.

— Привет, солнышко. Где ты?

Северин записала что-то в своем блокноте – возможно, мою последнюю фразу.

— В Шарлотт. Занятия уже кончились.

– А теперь мне пора, – сказала она. Мы даже не заметили, как пролетел целый час с того мгновения, когда она пожала мне руку.

— А не поздновато?

Я проводила ее до порога.

— Мне надо было закончить один проект.

– Вы читали романы Элизы Ожешко? – спросила я.

Кэти заканчивала пятый курс Вирджинского университета. Будучи яркой, смышленой симпатичной блондинкой моя дочь все равно еще не была уверена что ей нужно то что предлагает жизнь и искала себя.

Северин обернулась и посмотрела на меня.

И чего ей только не предлагала эта самая жизнь! В этом мы были солидарны с моим раздельно проживающим мужем.

– Вот что между нами общего, мадам Кюри. Все утро я пыталась понять, что нас с вами связывает, помимо целей. Когда-то я прочла «Марту» за одну ночь, – ответила она, и мне тоже все стало ясно.

— И что ты исследовала? — спросила я, переключая скорости, всего лишь для того чтобы проползти вперед на семнадцать дюймов.

– Позволите кое о чем спросить вас, мадам Кюри?

— Влияние сырного соуса на память крыс.

– Спрашивайте.

Нынешним увлечением Кэти была психология.

– Вам когда-нибудь говорили, что вы красивая?

— И?

Я не удержалась от улыбки, и, без сомнения, именно этого она и ждала.

— Они его любят.

– Муж часто говорил.

— На следующий семестр зарегистрировалась?

– Вам, наверное, очень не хватает его…

— Да.

– До безумия. Но я больше тоскую по его мыслям, чем по словам, которые он произносил.

— Ну что, финишная прямая?

– Значит, ему повезло.

Мы с Питом оплачивали обучение нашей дочери двенадцать семестров, позволяя ей искать смысл жизни.

Северин зашагала прочь, а я все стояла, глядя ей вслед, и недоумевала, за что люди презирают такую пленительную женщину.

— Ага.

Ее статья, опубликованная в газете несколько дней спустя, была единственным очерком обо мне, который стоило прочесть.

— Ты у отца?



— Вообще-то у тебя.

Настал день голосования.

— О!

В понедельник, 24 января 1911 года, я проснулась на рассвете. Лежа в кровати, я наблюдала за солнечным лучом, тонким и белесым, который просочился в окно, и выжидала, когда придет пора вставать и приступать к обычным, каждодневным делам.

В детстве она очень любила мой маленький домик.

Подняв и накормив дочерей, я поехала в лабораторию. По дороге я встретила Эллен, и мы дошли до работы вместе.

— Со мной Бойд. Ничего?

– Похоже, со вчерашнего дня Институт Франции осаждает толпа любопытных – случай небывалый, – сказала мне Эллен.

— Нормально. А где Бёрди?

– Голосование сегодня в четыре. Значит, газетчики поработали на славу, – ответила я ей.

Я еще на два ярда продвинулась.

– Пойдешь туда? – спросила она.

Я посмотрела на Эллен. У нее были мягкие черты лица, и она всегда носила светлое.

— На коленях у меня. Твой кот не реагирует на Бойда.

– Куда? – не поняла я. Она лишь улыбнулась.

— Нет.

В лаборатории мы разошлись по своим рабочим местам и занялись делом, однако, наводя порядок на столе, я не могла не думать о толпе, глазеющей на членов Академии наук, которые чинно шествуют в своей парадной форме и треуголках. Мне никак не удавалось сосредоточиться на работе. Мое внимание словно рассеялось, разлетелось по разным местам и то возвращалось на миг в лабораторию, то уносилось прочь.

— Он такой пушистый.

Я закрыла глаза и замерла на несколько минут, потом надела пальто, шарф и шляпу и, не говоря никому ни слова, вышла на улицу. Достала из сумки вуаль, чтобы прохожие не узнали меня, и зашагала к Институту Франции.

— Отец не в городе?

Моя походка была решительной и упругой. Мысли сталкивались, набегали друг на друга, пока я наконец не заставила себя вернуться к реальности и просто поморгать. Это было простое действие, однако в то мгновение все физиологические процессы – дыхание, ритм шагов и даже само мое существование – подчинялись моей воле. Сама того не заметив, я вышла на улицу Дофин: впервые после смерти Пьера я оказалась там, где он погиб.

— Ага, но они вернутся сегодня.

Они?

Я не отрываясь смотрела на пересечение улицы Дофин с Новым мостом, сомневаясь, решусь ли подойти к этому месту. Воспоминание о муже, чье бездыханное тело неподвижно лежало на нашей кровати, держало меня цепкой хваткой, пока вокруг сновали люди, мелькали экипажи и автомобили. Мне вспомнился его спокойный лоб, еще теплый, и казалось, Пьер не умер и вот-вот поднимется. Но рваная рана, из которой больше не текла кровь, убила всякую надежду.

— Ой.

Его смерть причинила мне самую сильную боль, какую я когда-либо испытывала, и эта боль возвращалась в последующие годы, густой мрак, обступивший меня, все не рассеивался.

— Ничего страшного.

Внезапно тот день возвратился. Свет неба померк, и в каждом шаге, каждом шорохе и падающем листе пульсировала угроза. Мое тело покрылось испариной, гулко застучало сердце. Я побежала, натолкнулась на кого-то, пересекла улицу и в том самом месте, где он тогда поскользнулся, упала на колени.

— У него новая подружка.

Какая-то женщина остановилась рядом со мной, наклонилась и мягко положила руку мне на плечо. От ее прикосновения я разрыдалась, уже не владея собой.

— Хорошо.

Женщина подождала, пока мои слезы иссякнут, успокаивая меня, и помогла встать. В смущении я вытерла ладонями глаза и пошла дальше по улице, надеясь, что эта незнакомка не узнала меня.

— Думаю размер груди у нее заметно превышает размер мозга.

Горе причиняет боль, и, когда оно становится одной из величин в уравнении, исход непредсказуем. Больше тут прибавить нечего.

— С этим ничего не поделаешь.

Я ускорила шаг, перешла на другой берег Сены и, оказавшись в саду Тюильри, стала искать уединенную скамейку. Я села и заметила на одной из скамеек чуть поодаль мужчину, которого я как будто уже где-то видела. Потом я узнала его. Это был тот самый человек – невысокого роста, узкоплечий, с темными прямыми волосами, – который пристально посмотрел на меня, а затем обогнал незадолго до того, как я упала на мостовую, и незнакомая женщина стала утешать меня. Я задумалась, не преследует ли он меня. Это вполне мог оказаться журналист, расследующий вопрос моего членства в Академии. Мне сразу захотелось незаметно убежать прочь, но шорох гравия выдал бы меня, так что я решила не двигаться с места, по крайней мере некоторое время, чтобы не привлекать еще больше внимания.

— Она собак не любит.

Наконец я встала, собираясь вернуться в лабораторию, но, сделав несколько шагов, остановилась, чтобы поправить вуаль, и украдкой взглянула на скамейку, где сидел тот мужчина. Скамейка была пуста, и я направилась к воротам сада. Но тут краем глаза заметила, что незнакомец движется в ту же сторону, и пошла быстрее.

— И с этим ничего не поделаешь.

Выйдя из сада, я смешалась с плотной парижской толпой. Экипажи ползли медленно, и люди с трудом лавировали между запруженным тротуаром и проезжей частью, наводненной автомобилями и повозками. Была такая сумятица, что я боялась упасть и старалась смотреть под ноги. На набережной Сены я пару раз обернулась, но позади никого в черном пальто не увидела.

— А ты где?

Когда я вернулась в лабораторию после бессмысленных блужданий по городу, словно человек, который не знает, куда ему приткнуться, то выяснилось, что вести уже дошли.

— В Монреале.

Пышный букет цветов коллеги выбросили, напрасно полагая, будто я его не замечу. Выражения их лиц было трудно истолковать неверно.

— Ты в машине?

24 января 1911 года, ровно в четыре часа дня, открылось заседание комиссии. Дежурные с урнами в руках ходили по залу, собирая голоса присутствующих. Потом началось подведение итогов. Президент Академии наук доставал один листок за другим и громко зачитывал написанное на нем имя – мое или моего конкурента, ему вполголоса вторил вице-президент и заносил результаты в протокол.

— Несусь со скоростью света.

Мое имя прозвучало двадцать восемь раз, имя Бранли – тридцать.

В то время как сама ползла со скоростью 12 миль в час.

На следующий день некоторые газеты дерзнули отметить, что, по большому счету, я и так уже получила достаточно наград, между тем как Бранли, чья научная деятельность клонилась к закату, заслуживал хотя бы кресла в Академии среди своих коллег.

— Чем сейчас занята?

На миг мне показалось, будто я вернулась в свое варшавское детство и, семилетняя, соревнуюсь с соперником старше меня, хотя и менее смышленым.

Я ей рассказала.

Победа осталась за ним.

— Почему не использовать настоящий череп?



Я рассказала ей о Лукасе и Диазе которые присвоили скелет.

На следующий день, прежде чем ехать домой, я решила завернуть на улицу Банкье. Мне невыносимо хотелось увидеть Поля.

— У меня преподаватель социологии Лукас. Ричард Лукас.

Я поднялась по лестнице с ключами в руках и, подойдя к нашей квартире, обнаружила, что дверь приоткрыта. Я заглянула в щель и увидела Поля: он казался обеспокоенным.

— Этот Гектор.

– По-моему, в наше отсутствие сюда кто-то заходил, – сказал он, помогая мне снять пальто.

Как только я произнесла это я уже поняла что дальше последует. Кэти еще с четырех лет очень любила одну считалочку. И вот она мне ее напомнила:

– Но когда?



Гектор-Протектор во всем был зеленом,
Гектор-Протектор предстал перед троном…[46]



– Не знаю. Раньше я ничего подобного не замечал. Вероятно, когда мы были в Биаррице.

— Вот бы Гектора-Прозектора повесили за злобность, — прервала я ее.

– Как ты догадался, что сюда кто-то проник?

— Не в рифму.

Поль указал на комод напротив кровати. Верхний ящик был выдвинут.

— Это первая строфа.

– Пропали наши письма, – признался он, и мои щеки стали пунцовыми.

— Не продолжай. Поэзия не должна страдать от твоего плохого настроения.

Я почувствовала, как во мне вскипает гнев, который невозможно сдержать и который воспламеняет сердце и кожу.

— Ну «Гектор-Протектор» это ведь не Кулридж.

– Но это немыслимо! Выкрасть частную переписку!

— Когда вернешься в Шарлотт, мам?

Поль молчал, словно знал, чьих рук это дело.

— Не знаю. Мне нужно закончить начатое в Гватемале.

– Жанна? – спросила я.

— Удачи тебе.

В ответ он лишь кивнул.

— Уже нашла летнюю работу?

Весь воздух вокруг меня вдруг будто затвердел и не мог проникнуть в легкие. Я села.

— Ищу.

Поль в волнении принялся шагать по комнате – так, как мечется зверь в клетке.

— И тебе удачи.

– Теперь она станет шантажировать нас?

Ганье позвонил когда я уже почти подъехала к дому.

– Шантажировать? Но что ей нужно?

— У нас совпадение.

Я почувствовала, как разыгрались нервы и меня пробирает дрожь.

Я ничего не поняла.

– Поговори же с ней, ты должен остановить ее…

— Вы о чем это? — спросила я въезжая в подземный гараж.

Поль покачал головой и опустил взгляд в пол.

– Она разлучит меня с детьми…

— Мы как раз переводим нашу митохондриальную технологию в онлайн-режим, так что я тут решил побаловаться. Подумал что результаты были бы лучше если бы образец из канализации был более поврежден.

– Но это невозможно. Ты же отец. Вы сумеете договориться.

Я нажала на дистанционный пульт, ворота открылись. Внутри гараж голос Ганье то пропадал, то появлялся.

– Не забывай, что речь идет о Жанне…

— Два образца совпали.

Я совсем недолго еще оставалась в этой квартире, так и не сказав Полю, что готова расплакаться, и не поделившись с ним тем, что накануне днем пошла совсем не в Институт Франции, а на то самое место, где погиб Пьер. И что, если бы мой муж не умер, вся эта история не случилась бы.

— Но я вам передавала всего один.