Элла

1954 год

Кто-то громко сигналит. Я рассеянно моргаю. Стоит прохладный майский вечер. Я иду по Бродвею, направляясь в «Бэйсин-стрит-Ист», недавно открывшийся ночной клуб. Я не одна. Со мной Джорджиана и Норман, а за нами по пятам следует кучка журналистов. Я чувствую, что они приближаются, но стараюсь не обращать внимания. Мы вот-вот достигнем цели.

Волнение щекочет кончики пальцев. Прошло больше месяца с тех пор, как ко мне вернулся голос. Я успела побывать на студии звукозаписи, а сегодня, возможно, выступлю перед живой аудиторией. Норман говорит, что это необязательно. Я могу просто расслабиться и насладиться вечеринкой. Я могу сама решить, чего мне хочется, а чего – нет.

– Мне кажется, этот год станет лучшим, – говорю я Норману и Джорджиане, когда мы доходим до угла 51-й улицы и Бродвея, где располагается «Бэйсин-стрит-Ист».

– Я тоже так думаю, Элла, – с энтузиазмом соглашается Норман.

– Ты даже не знаешь, что я имею в виду.

– Я знаю, что ты рада снова говорить и выступать. – Норман берет меня за плечо. – Сегодня твоя ночь, Элла. Чего бы ты ни пожелала, о чем бы ни попросила – все для тебя.

Норман имеет в виду VIP-вечеринку по случаю моей девятнадцатой годовщины в мире джаза. Сегодня в клубе соберутся все сливки индустрии развлечений. Так говорит Норман. Я звезда этой ночи, и меня никто не затмит. Ни Одри Хепберн, ни Бинг Кросби, ни Луи Армстронг, ни Мэрилин – да, она тоже сказала, что постарается прийти.

Было бы здорово. Мы не виделись с тех пор, как я снова обрела дар речи.

Джорджиана обгоняет нас на несколько шагов, сжимая в руках свою новую игрушку.

– Стойте. Примите позу. – Она поднимает навороченную камеру Canon с тридцатипятимиллиметровой пленкой и направляет на нас объектив. Щелк. Щелк.

– Не уверен, что мы переживем Джорджиану-фотографа. – Норман встает рядом со мной, и мы послушно улыбаемся.

– По крайней мере, она относится к тебе лучше, чем в декабре. А не то попросила бы выйти из кадра.

– Элла, хватит, – Джорджиана опускает камеру, – прекрати двигаться и болтать. Стой смирно, чтобы я смогла сделать фото.

– Умная женщина, – говорит Норман, отвечая мне, а не Джорджиане. Мы подчиняемся указаниям, а потом идем ко входу в клуб.

– Надеюсь, там соберется целая толпа. – Не выпуская из рук камеру, Джорджиана накидывает кардиган на голые плечи. – Иначе мы будем выглядеть довольно глупо.

– Ничего подобного, – возражаю я. – Мы в любом случае повеселимся от души. Верно, Норман?

Он одет с иголочки: идеально отутюженный костюм и начищенные мокасины. Для него это своего рода униформа.

– Отлично выглядишь, Норм.

Мы с Джорджианой одеты в стильные коктейльные платья без рукавов, последний писк моды от мадам Зельды. Мое платье – из красной тафты, с атласными лентами и глубоким декольте. Я уж точно смогу выделиться из толпы. Платье Джорджианы выглядит более сдержанно: темно-синий шифон с пайетками и овальным вырезом.

– Элла, я хочу снять тебя на фоне надписи. – Джорджиана замирает, глядя на вывеску над входом, где неоновым светом сияет мое имя.

Норман поднимает взгляд и прикрывает один глаз:

– Хорошая идея.

Эта вывеска, кажется, чуть ли не вдвое больше самого клуба. Она не меньше половины этажа в высоту, а беспрестанно мигающие огоньки освещают весь тротуар.

– И как мы раньше ее не заметили? – потрясенно спрашиваю я. – Она же огромная.

– И к тому же… – Джорджиана показывает на большие черные буквы: «С годовщиной, Элла Фицджеральд! Ведущий – Стив Аллен».

Джорджиана обходит меня, скинув кардиган и сжимая камеру:

– Стой смирно.

Щелк. Щелк.

Что-то внутри меня отзывается на вспышку фотокамеры. Я расставляю ноги пошире и упираю руки в бока. О чем я думаю? Что я особенная? Разумеется.

– Сделай еще одну.

Я меняю позу, выставляя плечо вперед.

– И еще.

Щелк.

– Что ты будешь делать, когда до Эллы доберутся профессиональные фотографы? – спрашивает Норман с усмешкой. – Присоединишься к ним?

– Пусть делают свою работу. Эти снимки для семейного архива. – Голос Джорджианы звучит самую малость резковато. Пусть она и перестала ненавидеть Нормана, но сомневаться в нем будет до последнего.

Я заглядываю в большое панорамное окно клуба. Внутри царит полумрак, но я вижу сцену и огоньки горящих сигарет.

– Это не «Савой», не «Бёрдлэнд», не «Светское кафе» и не какой-то другой престижный клуб, но, думаю, сойдет.

Джорджиана берет меня под руку, прижимается и улыбается:

– Что ж, пора начинать вечеринку. – Она целует меня в щеку.

Я поправляю сумочку, беру Нормана за руку, и вместе мы торжественно заходим в клуб.

Первым делом я думаю, что в «Бэйсин-стрит-Ист» есть нечто от Нового Орлеана. Стиль, атмосфера, элегантность, запах табака, бурбона, жареного сома и бурлящего на плите гамбо. Это заведение оправдывает свое название[14].

Вторым делом я думаю: боже мой, ну и толпа.

В клубе собралась куча народа, а ведь еще только десять часов. Гости один за другим выходят на сцену и поют дифирамбы мне и моей карьере джазовой певицы. Перл Бэйли, Эрта Китт, Диззи Гиллеспи и Гарри Белафонте подходят к микрофону первыми. Я сжимаю руку Нормана, стараясь не давать волю слезам. Но эту битву мне суждено проиграть, а косметичку, чтобы поправить макияж, я с собой не захватила. Придется попросить у Джорджианы. Она никогда не забывает косметичку.

Норман протягивает мне носовой платок. Я не только заливаюсь слезами, но и делаю это на повышенной громкости. Он посылает мне воздушный поцелуй.

– Ты заслужила и это, и гораздо больше, Элла. Поверь мне. Я позабочусь о том, чтобы ты получила от джаза все, что тебе причитается. Абсолютно все.

Надо признать, он умеет найти подход к женщине. Я застенчиво прячу взгляд. Сделать Нормана менеджером было отличным решением.

В какой-то момент Джорджиана выходит из-за нашего VIP-столика, но мне не приходится долго гадать, куда она пропала. Она поднимается на сцену и встает перед микрофоном под светом прожектора.

Сара Воан садится на освободившееся место с лукавой усмешкой на лице.

– Что она задумала? – спрашиваю я.

– Не переживай, петь она не станет. Даю слово. Это было бы слишком жестоко.

Я смеюсь. Саре как-то раз довелось услышать пение Джорджианы, когда та выпила пару стаканчиков виски. «Звук, от которого лопаются барабанные перепонки», – так выразилась Сара.

– Ты уверена? – жалобно спрашиваю я. – Она меня не опозорит?

– Уверена, – Сара обнимает меня за шею, – тебе понравится.

– Добрый вечер. Меня зовут Джорджиана Генри. Многие из вас меня знают, но на всякий случай представлюсь: я кузина, секретарша, доверенное лицо и надзирательница Эллы. – Аудитория посмеивается – это чистая правда. – Некоторые из тех, кто хотел сегодня прийти, не смогли это сделать из-за своих рабочих графиков. Мы все знакомы с шоу-бизнесом. Так что позвольте мне зачитать для Эллы слова поклонников, фанатов и друзей, которые не присутствуют здесь лично, но выразили свою любовь и поздравления в письмах и телеграммах.

И тут Джорджиана поднимает в воздух здоровенный холщовый мешок. Просто необъятный. Из зала вперемешку доносятся удивленные восклицания, смех и многочисленные «О боже!».

Джорджиана успокаивает публику:

– Нет, все это я зачитывать не буду, но я хотела показать вам хотя бы один из двадцати мешков с корреспонденцией, которую мы получили.

Зал разражается аплодисментами. Меня успела охватить дрожь. Волна любви захлестывает меня, и я пытаюсь понять, почему я так часто волнуюсь о вещах, которые не имеют значения. Как я выгляжу. Кому я нравлюсь. Кому – нет. Мой размер одежды. Выступающий пот на лице, когда я пою.

Джорджиана зачитывает со сцены послания, которые написали Лина Хорн из Парижа, Билли Экстайн из Лондона, Бенни Гудмен, Фред Уоринг, Розмари Клуни, Рэй Энтони, Гай Ломбардо, братья Миллс, Лайонел Хэмптон, Луи Армстронг и многие другие.

Достав очередной конверт, Джорджиана машет им в воздухе.

– Это письмо пришло в последний момент, и отправитель хотел, чтобы я непременно его зачитала. «Поздравляю с годовщиной, дорогая Элла. Я так рада, что ты снова можешь делать то, чего жаждет – и что любит – этот мир. Пой. Пой. Пой. Обнимаю и целую, твоя подруга. Мэрилин Монро, Лос-Анджелес».

Я откидываюсь на спинку стула и коротко, но от души смеюсь. Она точно знала, что заключительная часть мне понравится.

Джорджиана развлекает публику со сцены еще несколько минут. Ведущий из нее ничуть не хуже, чем из Стива Аллена, но говорить ей об этом я не буду – а то, чего доброго, попытается сбежать и найти работу в стендап-клубе, думаю я с усмешкой. Но потом я вдруг вспоминаю, как Рэй пытался удержать меня на одном месте. Не поступаю ли я так же с Джорджианой? Боже. Надеюсь, что нет. Может быть, стоит сказать ей, что из нее получится отличный комик.

К полуночи клуб оказывается битком набит звездами Бродвея, театра, радио, телевидения и индустрии звукозаписи. Вскоре после того, как Джорджиана уходит со сцены, у дверей клуба начинается какая-то возня, все поворачивают головы, и я привстаю, пытаясь отыскать взглядом знакомую блондинку. Сара шепчет мне на ухо:

– Это припозднившаяся Одри Хепберн со своей компанией. Не Мэрилин.

Я легонько тыкаю ее пальцем:

– Я вовсе не думала про Мэрилин Монро. – Это неправда – даже после телеграммы я все равно надеялась, что она удивит меня и придет. Она любит эффектные появления. Впрочем, я уверена, что она не хотела меня разочаровывать.

Тем временем праздник еще не подошел к концу. Мне вручают примерно восемнадцать разных наград.

– И как прикажешь тащить все это домой? – Я улыбаюсь Джорджиане, когда Decca Records преподносит мне памятную табличку.

– Двадцать два миллиона проданных пластинок Эллы Фицджеральд. – Кажется, я никогда не перестану плакать. Я так тронута и растеряна, когда Стив Аллен – радиоведущий, который скоро начнет вести «Вечернее шоу», новую передачу на NBC, – приглашает меня на сцену.

Поначалу я не знаю, что сказать. Но молчанием я насытилась еще в марте.

На следующий день газеты цитируют меня слово в слово. Подойдя к микрофону, я сказала:

– Наверное, больше всего мы все хотим быть любимыми. Я ошеломлена тем, что вы любите меня за мои песни. Простите за то, что я не могу подобрать слов. Вместо этого позвольте мне спеть – и вы все поймете.

И вот что я сделала дальше: я начала со своей самой первой записи – «Любовь и поцелуи», потом исполнила «Кому страшно?». Потом поддалась ностальгии и спела свой главный хит – «А-Тискет, А-Таскет». В перерывах я утирала платком пот, который всегда стекает у меня по лицу во время пения. А сегодня – еще и слезы.

В The New York Times написали так: «Мисс Фицджеральд была скромна и искренна. Само собой, она знает, как развлечь аудиторию, но по натуре она мягкий человек и не боится проявлять чувства».

* * *

Дорогая Мэрилин,
не такое письмо я собиралась тебе написать, но в сложившихся обстоятельствах я не могу думать ни о чем другом.
Июль начался так, как и должен был, – с выступления на площадке, которую я никогда не забуду.
Некоторые сцены будто строят ангелы специально для того, чтобы вознести тебя прямиком на небеса. Каждая песня. Каждая мелодия. Каждая нота, которую я пою, становится волшебной.
Вот что я чувствовала, когда пела на Ньюпортском джазовом фестивале. Я могла бы всю жизнь провести на той сцене. Фестиваль проходил впервые, Норман собрал для него своих лучших музыкантов, и мы воспарили ввысь.
После выступления мы немного поспали, собрали чемоданы и сели на самолет Pan American до Австралии – нам предстояли очередные гастроли «Джаза в филармонии», организованные мистером Гранцем.
Путешествие из Нью-Йорка в Австралию занимает двое суток. Самолет заправился в Лос-Анджелесе, а затем приземлился на Гавайях, чтобы заправиться снова. Мы вышли из самолета немного пройтись. Приятно было подышать свежим воздухом после двенадцати часов, проведенных на борту.
Казалось бы, все было хорошо. Мы не догадывались, какая отвратительная передряга ждет нас впереди.
Когда мы вернулись, нас не пустили в самолет. Пытались скормить какую-то нелепую сказочку о том, что мы якобы пропустили свой рейс. Наши билеты были прямо у нас в руках. Я знаю, что Норман не допустил ошибки при бронировании.
И тут четверо белых пассажиров беззаботно прошли мимо и проследовали к самолету. Им хватило наглости бросить в нашу сторону несколько усмешек.
Джона Льюиса, Диззи, Джорджиану и меня наотрез отказывались пускать на наш рейс из Гонолулу. Перед Норманом, конечно, такой проблемы не стояло. У него правильный цвет кожи.
Прости меня, но я очень зла. Поэтому пишу то, что пишется.
Норман кричал, ругался, устроил целый скандал, но нас так и не пустили. Я не знала, что мне делать; не знала, сказать ли мне что-то или лучше промолчать, – вдруг своими словами я сделаю только хуже? Может, надо просто стоять, опустив взгляд, и молиться, чтобы меня никто не сфотографировал? Веришь ли, именно об этом я думала.
Стыд – отвратительная тварь, которая жрет тебя заживо и сплевывает кровь на обочину. Стоит понадеяться, что она оставила тебя в покое, и она возвращается, чтобы обглодать косточки.
Нас все видели. Видели меня. Великую Эллу Фицджеральд, низведенную до цвета своей кожи.
Норман сказал, что найдет юриста и обо всем позаботится. Он любит бороться. Хорошо быть белым мужчиной-американцем: тебе дозволяют бороться. Более того, тебя поощряют.
А стоит неграм выйти вперед со сжатыми кулаками, как нас тут же сталкивают в канаву, ломают пальцы и не оставляют даже веревки, чтобы выкарабкаться.
В итоге мы добрались до Австралии, но пропустили дату выступления. Норман вернул организатору деньги. Несколько других концертов тоже пришлось отменить.
Ах да, мы с Тором планировали провести вместе ночь в Сиднее, но вместо этого я просто три часа проторчала в аэропорту. Я могла бы сказать, что расстроена, не будь я так зла.
Мой лучший год, мой прекрасный 1954 год уничтожили и втоптали в грязь.
Элла

Зуд седьмого года

Мэрилин

1954 год

Обычно съемки на местности проводят посреди ночи. Вокруг собирается меньше народу, никто не мешает актерам, не затягивает процесс и так далее.

Совсем другое дело, если снимают Мэрилин Монро и кто-то проговаривается, что она будет в Нью-Йорке на пересечении Лексингтон-авеню и 52-й улицы в два часа ночи. Тогда толпа непременно соберется.

И вот Мэрилин шагает по улице, играя героиню в новом фильме – «Зуд седьмого года». Ее партнер по съемочной площадке, Том Юэлл, играет влюбленного в нее соседа Ричарда Шермана. На ней белое платье с длинной юбкой и белые босоножки на каблуках.

У края толпы она замечает Джо. Поначалу он улыбается, выпятив грудь. Порой она гадает, гордится ли он ее достижениями или просто кичится тем, что смог заполучить ее в жены.

Рядом с ним стоит Уолтер Уинчелл, этот несносный автор колонки со сплетнями, который примазывается к славе ее мужа, называя себя его другом. Он известен своими желтыми статейками о знаменитостях и жизни Бродвея. По другую руку от Джо стоит Эми Грин, жена фотографа Милтона Грина, с которым Мэрилин сблизилась в последнее время.

Мэрилин делает вид, что ей вовсе не холодно в открытом платье, обнажающем ее руки и плечи. Зато внизу ее согревает горячий воздух из вентиляционной решетки, задувающий прямо под юбку.

Всякий раз, когда ее юбка взлетает в воздух, Джо напрягается, а его улыбка угасает. Она предложила ему прийти на съемки, чтобы он сам увидел – это всего лишь забавная сцена, незачем волноваться. Но теперь она жалеет об этом решении. Эми хмурится, пытаясь успокоить Джо.

Толпа хочет, чтобы юбка взлетела у нее над головой. Предполагается, что это очень сексуально, и Ричард Шерман будет сходить с ума от страсти к героине. Честное слово, Мэрилин не возражает. Она надела дополнительный комплект нижнего белья, чтобы ничего не было видно. Да и вообще, это все равно что стоять в купальнике. По крайней мере, так она говорила Джо, который был в ярости, услышав описание сцены. Разразилась ссора, выбившая Мэрилин из колеи. Он даже сказал, что она сама тупая блондинка, раз согласилась сыграть очередную тупую блондинку. Но ей кажется, что в фильме заложена интересная идея, которую Джо не понимает, – о власти женщины над мужчиной.

Вокруг сверкают вспышки камер. Журналисты и зеваки запечатлевают каждый взлет ее юбки. Такова работа Мэрилин. Она – секс-символ Голливуда. Джо знал об этом, когда на ней женился. И если сейчас она не сможет выполнить свою задачу из-за переживаний о нем, то потеряет все, ради чего трудилась столько лет.

Мэрилин выдыхает и решает выкинуть Джо из головы. А потом устраивает для зевак, ее поклонников, то самое представление, которого они хотят.

С того момента, как они поженились, Джо нервно реагирует всякий раз, когда Мэрилин оказывается в центре внимания. И ей никак не удается его успокоить. Джо хочет, чтобы она бросила работу. Сидела дома. Растила детей. Она и правда хочет завести детей, но неужели это значит, что она не сможет сниматься?

Мэрилин подмигивает ему и посылает воздушный поцелуй, надеясь развеять его мрачное настроение, но он еще сильнее ощетинивается. Если она будет смотреть на него, на его выражение лица, то точно позабудет все свои реплики.

Прямо сейчас Ричард что-то ей говорит, а она совсем забыла, что ей нужно ответить. Они почти два часа переснимают одну и ту же сцену, но Мэрилин не может сосредоточиться, а думает только о грядущей ссоре с мужем. Она знает, что это неправильно. Эми и Элла много раз говорили ей, что ревность Джо – это зло. Но Мэрилин не хочет в это верить. Когда-нибудь Джо все поймет. Он должен.

Она бросает на него еще один взгляд и тут же об этом жалеет. Джо стоит с лицом мрачнее, чем ночное манхэттенское небо. Рявкнув на Эми, он пробирается сквозь толпу, оставляя съемочную площадку позади.

Оставляя Мэрилин.

Ее пронзает шок, резкий и всепоглощающий, он охватывает ее целиком, и она делает шаг, будто хочет догнать Джо. Но тут порыв теплого воздуха из решетки согревает ей ноги, и она хватает взлетевшую юбку. Воздух щекочет ей бедра. Она восторженно вскрикивает, как и предписывает сценарий.

Со стороны кажется, что она радуется жизни, но на самом деле Мэрилин вот-вот впадет в панику. Когда она вернется в их номер в отеле, Джо выместит на ней свой гнев.

Остается надеяться, что он ограничится криками. Пару недель назад он поднял на нее руку – схватил за волосы и толкнул на пол. Дал пощечину, хоть и недостаточно сильную, чтобы остался синяк. Мысленно она вдруг вернулась в прошлое, в одну из семей, у которой жила в детстве. В тот раз она пообещала Норме Джин никогда не выходить за мужчину, который будет ее бить.

Разве Джо виноват, что она пообещала ему невозможное – отдать всю себя целиком?

После окончания съемок, выбившись из сил из-за долгих часов работы и душевных терзаний, Мэрилин возвращается в свой номер в отеле «Сент-Реджис».

Там ее встречает Джо. Еще не успев поцеловать его, она чувствует исходящий от него запах алкоголя.

– Выставила себя шлюхой, – презрительно цедит он, ставя на стол стакан, в котором позвякивают кубики льда.

Ярость в его голосе застает Мэрилин врасплох. Джо наклоняется вперед – кто знает, как долго он сидел тут почти в полной темноте. Мэрилин делает шаг назад, жалея, что не осталась на ночь в гримерке или не пошла к Эми пропустить по бокальчику.

Джо так резко вскакивает с места, что стул падает на пол. На лице у него застыло безжалостное выражение, и у Мэрилин внутри все сжалось еще сильней.

– Это же просто фильм, Джо, часть сценария, не более того. Ты же знаешь, – говорит она мягким, успокаивающим тоном, напуганная его взглядом. Он будто желает ей смерти.

– Ты продемонстрировала свою промежность половине Нью-Йорка и двум десяткам фотографов. Эти проклятые снимки разойдутся повсюду.

– Ты несправедлив.

Он приближается и хватает ее за плечи, больно впиваясь пальцами, потом с силой трясет.

– Какому мужчине понравится, что его жена оголяет себя перед незнакомцами с камерами? А? Ты выставила меня дураком.

Страх огненными ручейками бежит по ее венам.

– Хватит, Джо! Пусти меня. – Она пытается вывернуться из его хватки, но он сжимает ее еще крепче.

Мэрилин еще никогда не видела его таким разъяренным, и он еще никогда не делал ей так больно.

– Ты ведешь себя как полный… – не успевает она договорить, как Джо бьет ее по лицу. Острая боль пронзает ее щеку, она моргает от шока, отступает и спотыкается. Потеряв равновесие, она падает и сильно ударяется спиной об острый край комода.

– Проваливай! – выкрикивает она, едва отдышавшись. – Поверить не могу, что ты меня ударил. Выметайся отсюда!

Но Джо окончательно рассвирепел и не обращает внимания на ее пронзительный голос. Он поднимает ее с пола и швыряет на кровать. Она больно бьется головой о стену.

– На помощь! – кричит Мэрилин, надеясь, что кто-то услышит и спасет ее от этого чудовища – ее мужа.

Он залезает на кровать и грубо хватает ее за лодыжки, да так, что у нее наверняка останутся синяки. Но она пинает его в ответ. Отбивается, царапается.

– Отвали от меня! – орет она ему в лицо.

Что-то в нем щелкает. Он отстраняется, почти падает с кровати. Потом пятится к дверям, глядя на нее в упор. В его взгляде и в плотно сжатых челюстях читается смесь ужаса, стыда и ярости.

– Я ухожу. – Он задыхается.

– Отлично, убирайся! – кричит Мэрилин. Она боится, что он передумает, если она перестанет кричать. – Я даже смотреть на тебя не могу.

– Я возвращаюсь в Калифорнию. – Джо захлопывает за собой дверь.

Мэрилин съеживается, прижимает колени к груди и всхлипывает. Все ее тело охвачено болью и напряжением.

Что, черт возьми, это было?

Она сбегает из номера, стены которого, кажется, вот-вот ее раздавят. Поймав такси, она просит отвезти ее на Бруклинский мост. Там она, открыв дверцу, ставит ногу в шлепанце на темный асфальт и вылезает из машины. Но никуда не уходит, а остается на месте, положив руку на желтую дверцу такси. Она делает несколько вдохов, стоя в самом начале великолепного моста и гадая, хватит ли ей смелости его пересечь. Раньше этот мост всегда ее радовал. Мгновенно поднимал ей настроение.

Сейчас проверенный способ не срабатывает. Мэрилин покачивает головой. Не стоит идти по мосту в таком состоянии. Она садится в машину.

– Отвезите обратно, пожалуйста.

Следующие несколько месяцев проходят как в тумане. Как бы больно ей ни было, она не может нарушить обещание, данное Норме Джин, не может собой пренебречь. Ею и так достаточно пренебрегали – она не может сдаться.

Она разведется с Джо.

Ей не спится. В предрассветные часы она пишет Элле лихорадочные письма. В письмах Мэрилин становится честнее, чем когда говорит по телефону. На бумаге она пишет то, что не может произнести вслух.

Ревность и злость Джо делают его непредсказуемым. Мэрилин сложно сказать ему, что все кончено, потому что она до сих пор его любит.

Но любовь не сотрет синяки с ее тела, не исцелит боль в ее сердце. Напротив, любовь пробуждает в ней злость. Что бы ни делал с ней Джо, она все равно по нему тоскует. Ей все равно не хватает его объятий.

В одном из писем Элла написала ей: «Я думаю, любовь и вдохновение всегда смогут направить тебя в нужную сторону… Если, конечно, этот глупец тебя не бьет. В таком случае – уноси ноги».

Мэрилин торопливо пишет письмо, чтобы сообщить Элле, что она в Нью-Йорке на съемках. Их больше не разделяют несколько штатов и муж, из-за которого она не могла снова повидаться с Эллой. Они лишь в паре кварталов друг от друга. И Джо не может сказать ей, что дружба с Эллой – плохая идея. Теперь уже не может.



Ближе к концу сентября Мэрилин и Элла наконец встречаются, но в Лос-Анджелесе, а не в Нью-Йорке.

– Почему ты так дергаешься? – Элла поворачивается, похоже ожидая увидеть обезумевшую толпу, но видит лишь обычных посетителей «Сироса» на бульваре Сансет, которые занимаются именно тем, чем обычно занимаются люди в ночных клубах – пьют, болтают, едят и слушают музыку. Этот клуб открылся еще в сороковых и завоевал популярность среди деятелей киноиндустрии, но Мэрилин сунула хостес двадцатку, чтобы их посадили за укромный столик в дальнем углу.

– Прости. – Мэрилин прижимает пальцы ко лбу и морщится от волнения. – Я рассказывала тебе про Джо.

– Да уж, рассказывала. – Элла тоже начинает искать взглядом Джо. – Он тот еще тип. Хорошо, что ты от него избавилась. – Она поднимает стакан, в который недавно подлили еще воды со льдом. Мэрилин поднимает бокал с мартини.

Они чокаются и делают по глотку.

Мэрилин едва сдерживает рвотный позыв.

Коктейль из джина и вермута сшибает ее с ног. Ломтик лимона ничуть не смягчает вкус алкоголя, обжигающего ее горло.

– С тобой все хорошо? – Элла время от времени кидает взгляд через плечо.

– Прости, что тебе приходится нервничать из-за всей этой ерунды. Теперь, наверное, ты не захочешь со мной встречаться. Он нанял частного детектива, чтобы следить за мной. – Мэрилин резко оборачивается, убедившись, что за спиной у нее никто не стоит, поворачивается обратно и делает глубокий вдох.

– Мужчина с такой репутацией в бейсболе, как у него, устроил за тобой слежку? Да ему место в тюрьме за то, что ударил тебя.

– Я никому про это не говорила. – Она делает еще один глоток, побольше. – Мне трудно поверить, что это тот же самый человек, который раньше был настоящим ангелом. А потом мы обменялись свадебными клятвами, и он за одну ночь превратился в безумца.

На лице Эллы отчетливо читается: «Что с ним, черт побери, не так?»

Та же самая мысль засела глубоко в Мэрилин.

– И еще, мне кажется, он спрятал жучок в телефоне у меня дома. И теперь слушает все, что я говорю. – Мэрилин не нравится, как дрожит ее голос. Мартини совсем не помогает.

– Я уже говорила это, и повторю снова: ему место в тюрьме.

– Может, он туда и попадет, но не из-за меня. Ты не поверишь – такое случается в кино, а не в реальной жизни. Но, Элла, я думаю, он пытался меня убить. – Она чувствует покалывание в подмышках. От одного воспоминания ее мгновенно бросает в пот.

– Что? В том отеле?

Мэрилин рассказала Элле, как Джо ударил ее после съемок сцены с парящим платьем из «Зуда седьмого года».

– Нет. В этот раз все было иначе. – Мэрилин сжимает лимонную дольку, потом слизывает с подушечки большого пальца кислый сок. – Это случилось пару дней назад.

Элла ставит стакан на стол и вытирает салфеткой оставшийся у нее на пальцах конденсат.

– Что произошло?

– Что-то совершенно безумное. – Мэрилин трясет головой. Может быть, эта история обретет смысл, когда Мэрилин ее перескажет. Но вряд ли. Какой тут может быть смысл? – Я была у себя в квартире с моим другом, Хэлом Шэфером.

– Джазовым пианистом?

– Да, еще он отлично преподает вокал.

Элла кивает:

– Хэл – славный парень. Очень неплохо работает за клавишами.

– В общем, мы репетировали песню из фильма «Нет такого бизнеса, как шоу-бизнес» и вдруг услышали, как на другой стороне улицы кричит женщина. – Она чувствует, как вспыхивают ее щеки.

Элла снова кивает и продолжает слушать.

– Мы подбежали к окну и увидели нескольких мужчин, которые стояли у выломанной двери в квартиру какой-то женщины. И я их узнала, Элла. Это были Джо, Фрэнк Синатра и тот тип, который следит за мной по заказу Джо. Видимо, им дали неправильный адрес и они вломились к этой несчастной женщине. Кажется, разрубили ей дверь топором. – Мэрилин содрогается, вспоминая обломки деревянной двери. – Я не могу перестать думать о том, что случилось бы со мной, не ошибись они адресом. И что случилось бы с Хэлом. Как думаешь, они порубили бы нас на куски?

Элла смотрит на нее встревоженно:

– Почему его не посадили за решетку?

– Он Джо Ди Маджо, его лучший друг – Фрэнк Синатра, а та бедняжка, которую они напугали, всего лишь секретарша. Мужчины с деньгами всегда побеждают. Ты же знаешь.

– Ну и чушь. – Элла наклоняется поближе: – Может, тебе тоже нужно нанять каких-нибудь опасных типов – бандита или даже двух?

Мэрилин улыбается:

– Было бы забавно. Но, послушай меня, Элла… – Она пододвигается ближе и шепчет, чтобы никто не смог подслушать ее слова, заглушаемые музыкой: – По-моему, у Синатры есть связи с мафией и у Джо тоже.

– В джазе все об этом знают, но никто не хочет упускать возможность спеть с Синатрой, – Элла качает головой. – Во что же ты влипла, связавшись с этими недоумками?

Мэрилин протяжно выдыхает и оглядывается по сторонам, злясь на эту неотвязную изматывающую паранойю.

– Сама не знаю.

– Ну, если не можешь нанять бандита, хотя бы заведи собаку, – Элла пожимает плечами и отпивает воды.

Мэрилин смеется:

– Я обожаю собак, и у меня не было их с детства.

– Что ты будешь делать, если не заведешь собаку?

– Поговорю с ним, может быть? – От одной только мысли ей хочется где-то спрятаться. – Он утверждает, что просто хотел меня припугнуть. Узнал, что я буду с Хэлом, и выразил свое неудовольствие.

– Боже, да он сумасшедший.

– Я даже не думала, что он на такое способен. – Она теребит лимонную дольку на краю стакана. – И не думала, что он меня ударит. У него будто поехала крыша. И теперь мне все время не по себе.

– Ты правильно сделала, что подала на развод. Ни одна женщина не заслуживает того, чтобы мужчина поднимал на нее руку.

– Я всегда говорила себе, что не стану с этим мириться. Я достаточно натерпелась в детстве. Когда он меня ударил, я представила, что снова попаду в этот порочный круг. А если бы мы завели детей… Я не хочу, чтобы мои дети видели, как меня избивает их отец.

– Так быть не должно. – Элла легонько сжимает руку Мэрилин.

– Признаюсь, в глубине души мне казалось, что, если я поговорю с ним, объясню, что он поступил неправильно… – Мэрилин запрокидывает голову и резко выдыхает. – Знаю, это глупо.

– Вовсе нет. Ты далеко не первая женщина, которая надеялась отучить мужчину от плохих привычек. Но мы не можем этого сделать. Чтобы измениться, нужно захотеть. Этот мужчина никогда не изменится.

Слова Эллы звучат убедительно, но внутри Мэрилин по-прежнему все кипит.

– Он упрямый козел. А приятели его подначивают и убеждают, что он кругом прав.

– Да уж. Помогли ему выломать чужую дверь. – Элла мотает головой. – Трудно поверить, что Синатра в этом замешан. Теперь его песни будут для меня звучать иначе.

Мэрилин опускает голову на плечо Элле и улыбается:

– Я так рада, что познакомилась с тобой. – Сердце сжимается у нее в груди. – Я так ценю нашу дружбу. Ты видишь меня такой, какая я есть. Человеком, а не просто Нормой Джин или Мэрилин Монро.

Элла на миг прижимает подбородок к голове Мэрилин.

– У меня тоже не очень-то много друзей, Мэрилин. Но твоя компания мне нравится. Это точно. – Она садится прямо. – Тем более что нам приходится разбираться с поехавшими мужчинами.

Мэрилин тоже выпрямляется.

– Верно. Давай закончим с нытьем и оторвемся на танцполе.

Элла широко улыбается. Стэн Гетц начинает играть быстрей, а на сцене поет Дороти Дэндридж в полупрозрачном черном платье. Мэрилин встает и хватает Эллу за руку:

– Идем. Давай повеселимся и забудем про поехавших мужчин. – Может, вольный ритм танца ее немного успокоит.

Элла смеется:

– Спорить не буду.

Старая черная магия

Элла

1954 год

Я в Лос-Анджелесе вот уже больше недели, отлично провожу время, часто встречаюсь с Мэрилин и слушаю ее рассказы о типах вроде Ди Маджо и Синатры. К счастью, мужчина, который интересует меня, не знаменитость, не имеет ничего общего с Голливудом и живет на другой стороне Атлантического океана.

Я здесь, чтобы петь, и петь я буду в клубе «Тиффани». Популярное местечко, в котором я раньше не выступала. Не на Сансет-стрип, а в районе Уилшир. Я самую малость расстроена. Норман и Мэрилин говорят, что это лишь одна из ступеней – один из шагов на пути к цели. Нужно набраться терпения, и однажды люди с Сансет-стрип придут ко мне сами.

Сегодня мое первое выступление в «Тиффани», и Мэрилин заходит ко мне в гримерку за час до выхода на сцену. Наверное, она здесь, чтобы меня успокоить, или подкинуть дровишек в костер моего волнения, или и то и другое.

– Полный зал, – говорит она, выдыхая сигаретный дым, пока норковая шубка соскальзывает с ее плеч. – Ты нервничаешь?

Я качаю головой:

– Я никогда не нервничаю из-за выступления. Только из-за того, что происходит до и после.

– Я захватила фляжку, если хочешь выпить для храбрости. – Она запускает руку в карман шубы.

Я поднимаю руку:

– Нет, спасибо.

– Так будет проще. Не так одиноко, когда идешь к сцене.

Я смотрю на нее с беспокойством и разочарованием.

– Я не пью. А если б и пила, то точно не перед выходом на публику. – Искоса поглядывая на Lucky Strike, которой затягивается Мэрилин, я добавляю: – Мне не нравится вкус алкоголя и сигарет. Хотя дым в ночных клубах меня не смущает. Там подходящая атмосфера. И, кстати, мне совсем не одиноко, когда я иду к сцене. Меня охватывает азарт – сердце бьется быстрей, кровь бежит по венам. Я чувствую предвкушение. Мне не хочется заглушать это чувство.

– Прости. Прости. Я ничего такого не имела в виду. Не обижайся. Я все еще переживаю из-за этих неприятностей с Джо и Синатрой. Дай мне немного времени, и я успокоюсь. Как бы то ни было, нам нужно отпраздновать. – Мэрилин улыбается и тушит сигарету в стоящей рядом пепельнице.

– Я по-прежнему считаю, что им обоим место за решеткой. Но я больше беспокоюсь о тебе – ты как, держишься?

Она кивает, но я вижу слезы, собирающиеся в уголках ее глаз.

– Ну же, Мэрилин.

– Не в этом дело. Это так мило, что ты обо мне волнуешься, тебе ведь нужно будет петь всего через… – Она смотрит на свое запястье, на котором нет часов. – Который сейчас час?

– Время у нас есть. Помнишь, я сказала, что моменты до и после выступления иногда заставляют меня понервничать? Когда я выхожу на сцену, то обо всем забываю. Не думаю ни о чем, кроме мелодии и моего голоса, который становится еще одним инструментом, частью группы. Сейчас ты помогаешь мне отвлечься и успокоиться. А после выступления мне снова понадобится твоя помощь. – Я поворачиваюсь к зеркалу и кидаю взгляд на отражение Мэрилин. – Договорились?

– Так точно, мэм, – Мэрилин шутливо отдает честь, будто мы в армии. – Тебе вовсе не нужно обо мне переживать, ни капельки.

– Вот и хорошо. – Я поворачиваю голову туда-сюда, проверяя макияж. Мне бы не помешало еще раз припудриться и подвести глаза черным карандашом, который не потечет у меня по щекам. – Чем займемся после моего фантастического выступления?

Мэрилин растягивается на диване – я по-прежнему вижу ее в зеркале – и задумчиво водит языком по внутренней стороне щеки.

– Сегодня придут двое моих друзей. Я бы хотела вас познакомить. Это мой модельер и его жена. Уильям Травилла и Дона Дрейк. Они знают хорошие места в городе, где мы можем повеселиться, не выдавая себя.

– Ты его упоминала. – Я наношу еще слой пудры, несмотря на выступивший пот.

– Я давным-давно его знаю. Мы познакомились в тысяча девятьсот пятидесятом. Он обожает джаз и, следовательно, тебя тоже.

– Хорошо, я не против. Но давай обсудим это после выступления. Помни, пока я не выйду на сцену, буду нервничать. Тем более что я впервые пою в «Тиффани». – Я наклоняюсь вперед и изучаю свои волосы в зеркале. – Симпатичная прическа, правда? Короткая и аккуратная, с мелкими кудряшками.

Мэрилин кивает:

– Отлично смотрится. Мне нравится.

Я дотрагиваюсь до шеи и рассматриваю вырез платья.

– Что думаешь? Достаточно глубокое у меня декольте?

Она смеется:

– Я завидую твоему декольте. У тебя грудь больше, чем у нас с Розалинд Расселл, вместе взятых, и, да, выглядит потрясающе.

Я прикусываю губу. Не могу не согласиться с Мэрилин. У меня великолепная грудь.

– Расскажи, кто будет в зале?

Она ставит локти на колени.

– Все. Как я и говорила тому идиоту-менеджеру. Но некоторые люди просто не понимают, что такое искусство и творческие люди.

Резкий стук в дверь гримерки заставляет нас обеих вздрогнуть. Я смотрю на Мэрилин, будто жду от нее ответа, но она лишь пожимает плечами и шепчет:

– Понятия не имею.

Я тихо отвечаю:

– Это не Норман и не Джорджиана. Она осталась дома.

Снова стук.

Через несколько минут я должна быть на сцене. Кто бы это ни был, он пришел с плохими новостями. Я вздыхаю.

– Входите.

Дверь открывается. На пороге стоит низенький мужчина в странном костюме и маленькой шляпе с узкими полями. В руках он держит длинную белую коробку, обвязанную ленточкой.

– Что это? – спрашиваю я незнакомца, но больше ничего добавить не успеваю – Мэрилин вскакивает, дает посыльному доллар, берет у него коробку и закрывает дверь.

– Тебе прислали цветы! – Она проносится по комнате, чуть не врезаясь в меня. – Кто мог отправить тебе цветы?

Я наклоняю голову.

– Наверное, Норман или Джорджиана.

– Здесь открытка! – восклицает Мэрилин.

Я смотрю на нее внимательным взглядом, потому что она, кажется, вот-вот откроет коробку с цветами и конверт.

– Это адресовано мне, верно?

Она надувает губы.

– Ну да.

– Тогда руки прочь. – Я требовательно тянусь к подарку, и она передает мне коробку и открытку.

Я срываю нарядную ленточку и открываю коробку. Внутри лежит дюжина роз на длинных стеблях. Самых красивых роз, которые я когда-либо видела.

– Боже мой, Мэрилин.

Она прижимает руки к сердцу.

Я потрясенно смотрю на нее, потом делаю глубокий вдох.