В самом центре зала, там, где вставали ораторы, чтобы произнести свою речь, теперь зияла дыра – огромная, черная и круглая дыра. Возможно, то была чистая случайность, а может, таким образом они хотели продемонстрировать свое пренебрежение к нашим законам и нашим магистратурам. Земля в буквальном смысле слова разверзлась под нашими ногами.

— Конечно, сейчас мне недосуг заниматься этим. Приходится думать о другом и планировать не сады, а грядущие сражения, — он вздохнул. — Быть может, тебе удастся навсегда покончить с элдренами, Эрекозе. Тогда у нас появится время, чтобы радоваться прелестям жизни.

Я знал, как быстро они работают, – их скорость всегда казалась мне поразительной. Дна этого колодца уже не было видно, и из глубины доносился шум, словно там работала гигантская кузница, и поднимался вонючий газ, который всегда сопровождал все их горные работы. Благодаря моему пребыванию в подземном мире я знал, что этот газ выделяется из мочи гусеномусов – он действовал как сильнейшая кислота и разъедал самые твердые скалы и самые плотные почвы, что очень ускоряло работу. Но вонял он отвратительно, Прозерпина, просто ужасно.

На миг мне его стало жаль. Он хотел того, чего хочет всякий разумный человек, — жить без страха и воспитывать детей с уверенностью в завтрашнем дне, строить планы на будущее, не опасаясь, что однажды они могут быть нарушены по чьей-то злой воле. И потому его мир немногим отличался от того, который я недавно покинул.

Они толкали и били меня, а потом бросили в угол, точно мешок с мукой, и даже не озаботились связать мне руки. Зачем?

Я положил руку ему на плечо.

— Будем надеяться, король Ригенос. Я сделаю все, что в моих силах.

Некоторое время я наблюдал необычные сцены: наш Сенат был разорен, статуи, украшавшие его, свалены на пол и разбиты, на скамьях лежали трупы сенаторов – обезглавленные, выпотрошенные или недоеденные. На противоположной стороне этого торжественного зала сгрудились избранные пленники – сенаторы, которым насытившиеся чудовища сохранили жизнь. Их вид доказывал, что эти люди были недостойны своего высокого звания! Они сбились в кучу, точно бараны, а их обычно белоснежные тоги были сейчас грязны и покрыты следами ног. Опустив головы, будто в поклоне, сенаторы складывали ладони вместе и молили о пощаде. Даже кролик, которому свернули шею, так не дрожит! Время от времени они поднимали голову, чтобы посмотреть в сторону центрального ораторского места, где разверзлась черная дыра, огромная, как жерло вулкана, которая спускалась вертикально в самую глубь земли. Ты сама видишь, Прозерпина, что не зря даже сегодня мы называем этот день днем Конца Света.

Король прокашлялся.

Тут в дверях показался кто-то новый, и все тектоны замерли, оставив свои дела. Многие землекопы вылезли из колодца, а те, что стояли на четвереньках, пожирая трупы сенаторов, встали в полный рост. Да, это был он. Наверное, ему доложили, что его солдаты поймали человека, который говорит по-тектонски, и он, несомненно, сразу заключил, что это могу быть только я. Тектон подошел прямо ко мне. Я не ошибся. Это был Нестедум.

— Значит, дела пойдут на лад, Воитель. Скоро мы забудем о страхе перед элдренами!

– Здравствуй, Марк. Я тебя предупреждал: все может измениться.

Мы вступили в прохладный холл. Стены его отделаны были чеканным серебром, поверх которого висели шпалеры искусной работы. Холл потрясал своими размерами. Широкая лестница вела из него в верхние помещения, и по этой лестнице навстречу нам спускалась целая армия рабов, слуг и придворных. У подножия лестницы они выстроились в несколько рядов и, преклонив колена, приветствовали короля.

Его «р» по-прежнему было раскатистым, а «с» ему безумно нравилось растягивать. Цицерон никогда бы не позволил так коверкать латинский язык. Подниматься на ноги смысла не имело. Зачем? Я остался сидеть на полу, обняв руками колени. Он посмотрел мне в глаза. На протяжении моей жизни мне пришлось не раз встречаться лицом к лицу со множеством могущественных людей и подземных жителей. Когда некоторые из них, самые коварные и злобные, смотрят на тебя, ты обычно думаешь: «Я погиб». Но когда на тебя смотрел Нестедум, в голове рождалась иная мысль: «Лучше бы я был мертв».

— Вот князь Эрекозе, — сказал Ригенос. — Он великий воин и мой почетный гость. Служите ему так, как служите мне; повинуйтесь ему так, как повинуетесь мне. Выполняйте все его желания.

К немалому моему смущению, они вновь упали на колени и хором возгласили:

– Знаешь, что я тебе скажу, Марк? Я наконец придумал анекдот, – сообщил он. – Хочешь послушать?

— Приветствуем тебя, князь Эрекозе!

Я жестом попросил их подняться. Они повиновались. Я заметил, что начинаю воспринимать такое отношение к себе как нечто само собой разумеющееся. Я знал, кому этим обязан.

Да будет тебе известно, Прозерпина, что у тектоников отсутствует само понятие юмора. Они почти никогда не смеются, потому что не умеют, не могут или не хотят. Правда, иногда вместо нашего веселого смеха они издают звуки, похожие на уханье совы, но на большее чудовища не способны. Когда я оказался в их подземном плену, тектоны поначалу, слыша мой отчаянный хохот, думали, что это признак какой-то болезни. Потом Нестедум попросил меня объяснить, что эти звуки означают, и я попытался втолковать чудовищам само понятие юмора. И надо отдать Нестедуму должное: ему удалось более или менее понять основные принципы.

— Думаю, на сегодня с тебя хватит церемоний, — сказал Ригенос. — Отдохни в покоях, которые мы тебе приготовили, а о делах поговорим позднее.

Тектон посмотрел на меня своим испепеляющим взглядом и рассказал мне свой анекдот:

— Хорошо, — согласился я, поворачиваясь к Иолинде. После секундного колебания она вложила свою ручку в мою ладонь и я поцеловал ее.

— С нетерпением жду нашей следующей встречи, — пробормотал я, глядя в ее прекрасные глаза. Она потупилась и выдернула руку. Я позволил слугам проводить меня наверх в приготовленные покои.

– Ненависть говорит Боли: «О, куда ты запропастилась? Ты мне нужна! Без тебя моя жизнь не имеет смысла!» А Боль отвечает: «Я ухожу от тебя, потому что не хочу тебе подчиняться».

В мое распоряжение отвели двадцать больших комнат. Там были и помещения для десяти приставленных ко мне рабов и слуг. По большей части комнаты обставлены были куда как богато, я бы даже сказал — изысканно, с той роскошью, которой, по-моему, недостает людям двадцатого века. Вернее всего, пожалуй, было бы назвать обстановку пышной. Стоило мне только пошевелиться, как тут же подбегал раб и снимал с меня надетое поверх доспехов платье или наливал вина, или поправлял подушки на диване. Роскошь начала утомлять меня, и я почувствовал облегчение, когда, продолжая осмотр своих покоев, очутился в анфиладе более скромно обставленных комнат. Вместо мягких диванов в них стояли жесткие скамьи, а шелка и меха уступали место развешанным по стенам клинкам, булавам, пикам и стрелам.

Он подождал моей реакции, а потом спросил:

– Тебе не смешно?

Я довольно долго оставался в оружейных палатах, а потом вернулся в столовую. Рабы принесли кушанья и вино, и я от души поел.

– Ты так ничего и не понял, – вздохнул я. – Хороший анекдот должен отвечать двум требованиям: быть кратким и забавным. Твой диалог короткий, но не смешной. Более того, он очень скверный.

Покончив с едой, я почувствовал себя освеженным, как будто проснулся после долгого сна. Я отправился осматривать дальше отведенные мне покои, интересуясь больше оружием, нежели обстановкой, которая привела бы в восторг и самого изнеженного сибарита. Я вышел на один из балконов. Взору моему открылся великий город Некраналь. Солнце уже садилось, и на городские улицы легли глубокие тени.

– Возможно, так оно и есть, – ответил он. – Но будешь ли ты смеяться, когда представишь, что могут сделать с тобой ненависть и боль?

Небо полыхало всеми оттенками багрового, оранжевого, желтого и голубого, отражаясь в куполах и шпилях Некраналя, и стены домов словно истончались и становились прозрачными.

Можно ли умереть просто от страха? В критических ситуациях каждый человек реагирует на события по-разному, и коренной житель Субуры мог ответить на угрозы только юмором.

Тени стали гуще. Солнце село, окрасив напоследок багрянцем самые высокие из куполов, и наступила ночь. Внезапно на крепостных стенах Некраналя вспыхнули огни; это стражники разожгли костры. Зажглись огоньки в домах. Я услышал крики ночных птиц и жужжание насекомых. Я повернулся спиной к городу и увидел, что мои слуги зажгли в покоях лампы. Холодало, однако я медлил уходить. Я задумался над тем, в какой угодил переплет, и попытался прикинуть истинные размеры грозящей человечеству опасности.

– А теперь я расскажу тебе анекдот, – сказал я Нестедуму. – Два тектона случайно выходят на поверхность земли в солнечной и прекрасной Италии. Один говорит другому: «Ну вот. Мы уже оказались на самом верху, однако наша природа заставляет нас бесконечно рыть и копать». Тут он смотрит на голубое небо и продолжает: «О, вверх копать я не могу, потому что там только воздух и облака!» И, охваченный отчаянием, совершает самоубийство.

– А другой? – поинтересовался Нестедум.

Сзади послышались шаги. Оглянувшись, я увидел короля Ригеноса, которого сопровождал Каторн, хмурый капитан Имперской стражи. Волосы его перехвачены были платиновым обручем, на плечи он накинул кожаную куртку с золотым узором. Даже без шлема и нагрудника в нем с первого взгляда чувствовался отважный и решительный воин. Король Ригенос был облачен в белый меховой плащ; на голове у него по-прежнему была украшенная алмазами корона.

– Другой смотрит вокруг и видит прекрасный мир, столь отличный от тех сумерек, откуда они явились, и говорит: «О! Если рыть вверх я не могу, мне остается только рыть вниз. Но тогда я опять окажусь в мире тектонов, откуда пришел».

– И что же?

Они встали рядом со мной на балконе.

– Охваченный отчаянием, он совершает самоубийство.

— Ты отдохнул, Эрекозе? — спросил король Ригенос нервно, как будто ожидал, что я испарюсь без следа за время его отсутствия.

Нестедум: его взгляд, его глаза. Его культя, которой он провел по моей щеке. И его голос – никто другой не умел издавать такие звуки: то свистящие, словно шипение змеи, то хриплые, точно рычание медведя. Он наклонился ко мне еще ближе, посмотрел мне прямо в лицо и сказал с коварной нежностью:

— Благодарю тебя, король.

– Мы еще увидимся под землей.

— Хорошо, — он замялся.

И ушел. Наверное, дел у него хватало: надо было подавить последние очаги сопротивления в огромном городе и найти клетки для многочисленного стада пленных. Это и были их трофеи, богатство для тектонов. Нестедум вышел из здания Сената в сопровождении некоего подобия своей личной охраны, которая следовала за ним по пятам. Но перед уходом он отдал несколько приказов. Я их прекрасно понял: он велел тектонам через отверстие в полу увести под землю пленных сенаторов. И, естественно, меня.

— Время уходит, — проворчал Каторн.

В обычных условиях на строительство туннеля, соединявшего два мира, могли уйти годы. Но тектоны знали все особенности почв, их состав и подземную географию. Я знал, что иногда они сокращали свои маршруты, пользуясь природными гротами и пещерами. Именно так они и поступили на сей раз. Колодец, который они вырыли сейчас, должен был привести их через расселины и пустоты в породах в их чудовищную республику.

— Верно, Каторн. Верно, — король Ригенос поглядел на меня так, словно надеялся, чтЬ я знаю, о чем пойдет речь. Но я не знал и потому ответил ему вопросительным взглядом.

Тектоны начали затаскивать в колодец сенаторов, которые визжали как свиньи. Но это им не помогало: огромная черная пасть поглощала их одного за другим, дюжины серых когтей хватали их за тоги с красной каймой и увлекали в пропасть. Когда в колодце исчез последний сенатор, они пришли за мной.

— Прости нас, Эрекозе, — произнес Каторн, — но время на самом деле не ждет. Король расскажет тебе, что тут у нас творится и чего мы от тебя ждем.

Нет, ни за что! Снова туда, в подземелье к тектоникам. Ради всех лемуров рода Туллиев, нет! Я не выдержу второго плена в подземелье. Мне уже были известны все ужасы и мучения, ожидавшие меня там, а теперь Нестедум захочет подвергнуть меня еще более страшным пыткам. Но судьба распорядилась именно так: серые когти вцепились в мои запястья и щиколотки: руки на каждом моем запястье, руки на каждой щиколотке. Их пальцы, жесткие, как кандалы, сжимали мою плоть и мои кости, спасения не было. О Прозерпина, каким беспомощным я себя чувствовал! И только повторял про себя: «Идиот, идиот! Почему ты не покончил с собой, когда еще мог?» Отверстие колодца было круглым, и в глубине я увидел кромешную тьму, пугавшую своей чернотой.

— Слушаю, — ответил я. — Мне не терпится это узнать.

Когда мы оказались у края ямы, моим врагам пришлось на мгновенье отпустить мои руки и ноги, чтобы передать меня своим сородичам, которые работали в глубине колодца. Я воспользовался моментом, чтобы укусить несколько пальцев и рук, извернуться и схватиться за выступ расколотой мраморной плиты, покрывавшей пол Сената. Чудовища снизу тянули меня за ноги, их лапы сжимали мои голени, точно удавы. Я непристойно орал, ибо отчаяние всегда неприлично. Нет!

— У нас есть карты, — проговорил король. — Где карты, Каторн?

Все кончено. Но как раз в это мгновение три тектона, которые давили мне на плечи и на голову, полетели вниз, в яму. Случилось нечто удивительное и одновременно простое: их тела пролетели мимо меня и исчезли в темном колодце. А на их месте возникла Ситир. Ты постигаешь, Прозерпина, какой ужас и какую радость я испытал?

— Остались внутри.

— Не согласишься ли ты…?

Ситир моментально завладела длинным шестом, который тектоны использовали для своих работ, и стала бить им по головам чудовищ, все еще державших меня за ноги, а потом вытащила меня из колодца. Ахия не обняла меня, потому что ей было некогда: в Сенате еще оставались тектоны, и они атаковали ее, клацая зубами и размахивая мечами и шестами. Ситир в диком танце убила всех врагов или почти всех. У тех, кто еще дышал, были раздроблены кости, и они валялись на полу, корчась от боли, или старались отползти подальше, волоча сломанные конечности. По правде говоря, Прозерпина, нам очень повезло, что тектоны не оставили внутри большой отряд, – у них еще оставалось слишком много дел на улицах захваченного города. Мы вышли наружу, оставив позади разрушенный римский Сенат.

Я кивнул, и мы вернулись в мои покои. Миновав по дороге две комнаты, мы прошли в большую парадную залу, посреди которой стоял массивный дубовый стол. Подле него нас ожидали рабы короля Ригеноса с пергаментными свитками в руках. Каторн выбрал несколько свитков и расстелил их на столе, один поверх другого. С одной стороны он придавил их своим тяжелым кинжалом, а с другой — поставил металлическую, отделанную рубинами и изумрудами вазу.

– Как ты меня нашла? – спросил я Ситир, когда мы оказались на улице.

Я с любопытством посмотрел на карты. Очертания земель были мне знакомы. Я помнил их по сновидениям той поры, когда меня только начали достигать призывы короля Ригеноса.

– Разве я могла тебя не найти? Ведь ты меня звал.

Король наклонился над столом и заводил по картам длинным и бледным костлявым пальцем.

У нее, как у всех ахий, была своя логика.

Я знал Рим гораздо лучше, чем она, и вывел ее за пределы города по самому краткому из возможных путей, минуя пожары и груды развалин. По дороге мы, конечно, встречали отдельных тектоников, но они не могли тягаться с Ситир.

— Как я уже сказал тебе, Эрекозе, в твоей… э-э… в твоей гробнице, элдрены владычествуют надо всем южным континентом. Они называют его Мернадин. Вон он, — палец Ригеноса скользнул по побережью земли элдренов. — Пять лет назад они захватили нашу единственную крепость в Мернадине — свой древний морской порт Пафанааль. Битва была недолгой.

– Идите за нами! За нами! – кричал я всем мужчинам и женщинам, которые готовы были слушать.

— Твои армии бежали? — спросил я.

Многие так и поступили, и вскоре за нашими спинами уже тянулась цепочка растерянных людей. Ситир прокладывала нам дорогу, и очень скоро, как это ни удивительно, мы вышли за пределы города и поднялись на небольшой холм, откуда был виден весь обреченный город.

Рим. Конец Рима, конец эпохи, конец всей цивилизации. Конец Света. Над городом высились сотни столбов дыма, будто сама душа города поднималась в небо. Тысячи и тысячи людей устремлялись за пределы Рима через все его ворота, словно потерпевшие кораблекрушение, которые стараются отплыть подальше от тонущего судна. Рим был так велик и так плотно населен, что даже тектоны не могли остановить эти потоки.

Я заплакал, Прозерпина. Как Сципион Эмилиан перед развалинами Карфагена. Но перед моими глазами был не Карфаген, а мой родной город. Отчий дом, Субура.

Сквозь слезы, которые навернулись мне на глаза, я увидел какого-то человека. Но он шел не из города, а почему-то приближался ко мне с противоположной стороны. Узнать его не составило труда: он нес три пращи на шее и на поясе. Это был он, привратник Единого Бога, пращник с Минорики.

Он поприветствовал меня легким кивком, с изумлением посмотрел на захваченный, разгромленный и горящий город и сказал:

– Ты сам знаешь, кто меня послал. Он велел передать тебе послание. Вот оно. – Он вздохнул и ровно заговорил: – «Марк Туллий, сегодня ты должен думать о моих словах. Я могу сказать тебе только одно: как это ни странно, утешительно само существование народа тектоников. Ибо существование абсолютного зла доказывает нам, что, вероятно, существует и противоположная ему сила».

Однако в тот час мне было не до разговоров о блестящем будущем ни с Единым Богом, ни с кем угодно еще. Ситир Тра это поняла, положила руку мне на плечо и прошептала на ухо:

– Терпи. – И добавила с любовью и без похвалы: – Теперь Рим – это ты.

Многие беглецы проходили мимо нашего холма и устремлялись дальше. Среди них я узнал одного из наших домашних слуг и, схватив его за локоть, попросил рассказать о судьбе моего отца.

– Твой отец мертв.

– Расскажи мне о его смерти, – попросил я, сдерживая слезы.

– Доминус, есть вещи, которые людям лучше не знать.

– Расскажи мне.

Он послушался и описал мне все подробности гибели Цицерона. Нестедум обещал сожрать моего отца. О Прозерпина! Пока мои глаза, не отрываясь, смотрели, как гибнет Рим, наш слуга рассказывал мне о последних минутах жизни Марка Туллия Цицерона, самого великого из римлян.

– А потом, – сказал он, – не в силах терпеть жуткой боли, которую вызывало продление его существования, он глазами подозвал к себе Деметрия…