– А ты напрягись! – посуровел Антонов. – Это очень важно!

– Ну, значит так, Сталин…

– Кто-о? – вздернул лохматые брови Харченко.

– Сталенков… У него прозвище такое…

– Странная кличка. Продолжай!

– В общем, Сталенков торопился в буфет, а Плешанов оттуда возвращался…

– А почему он торопился?

– До звонка оставалось всего ничего.

– Ясно. Дальше?

– И они столкнулись.

– Лбами, что ли?

– Ну, почти…

– Почему столкнулись? Лестница-то широкая.

– Никто не хотел уступать дорогу.

– Как бараны?

– Вроде того…

– А до этого они конфликтовали?

– Нет, по-моему, даже не знали, как кого зовут.

– Да-да, Никита Васильевич, так и есть: разные классы, возрастные категории, – объяснила Анна Марковна, страдая от флюса. – К тому же оба перевелись к нам совсем недавно…

– Вы уже это говорили. Как ты думаешь, Юра, почему никто из них не хотел уступать дорогу? – спросил Антонов.

– Гордые.

– А ты бы уступил?

– Конечно, зачем из-за ерунды связываться.

– Выходит, ты не гордый? – усмехнулся майор.

– Не настолько.

– Ладно – уперлись. И что же было дальше?

– Ничего. Лева убрал Сталина с дороги и пошел вверх.

– Постой, постой! Тут очень важны детали. Что значит – «убрал»? Оттолкнул, отшвырнул, отпихнул, ударил…

– Нет, просто отодвинул.

– Отодвинул? Как?

– Как мебель.

– Вот оно что! Сталенков, конечно, обиделся? – кивнул участковый. – Парень он гоношистый, приблатненный. Заточил зуб?

– Не без этого.

– Сильно обиделся? – уточнил майор.

– Достаточно.

– Он вынашивал планы мести? Делился с тобой?

– Нет, не делился. Сказал только, что они еще встретятся. Но так все говорят в сердцах…

– А вот объясни-ка мне, Юра, такую вещь: он двоечник, второгодник, хулиган, ты почти отличник, председатель совета отряда, без пяти минут комсомолец… Как получилось, что вы стали друзьями?

– Не были мы друзьями. Просто нас посадили рядом за одну парту, и Анна Марковна попросила, чтобы я взял его на буксир.

– Это так? – Майор обернулся к Морковке.

– Ну да! А в чем дело, товарищи? – заволновалась она. – Нормальная педагогическая практика. Положительное влияние дисциплинированного, успевающего ученика на отстающего, помощь при освоении нового материала. Я не понимаю, почему это вызывает вопросы?

– Нет, все нормально, просто хотелось уточнить некоторые подробности… – покачал лысой головой Харченко и строго посмотрел мне в глаза. – Значит, о том, что Сталенков подговорил своих дружков напасть на Плешанова у кинотеатра «Новатор», ты ничего не знал?

– Ничего, – твердо ответил я, выдержав алюминиевый взгляд.

– И с неким Жиндаревым ты не знаком?

– Нет.

– А с Серовым и Корнеевым?

– Их знаю.

– Откуда?

– Иван Григорьевич уже сказал об этом.

– А я хочу твою версию услышать.

– Ну… э-э… летом я пошел к бабушке на Чешиху, чтобы отнести…

– Пирожки? – улыбнулся майор.

– Нет, желатин.

– Откуда ж у тебя такой дефицит? – В его мягком голосе я почувствовал цепкие кошачьи коготки.

– Мама достала.

– Где?

– Лидия Ильинична на Маргариновом заводе работает, она секретарь партбюро, – подсказал Антонов. – Им смежники иногда завозят по дружбе, продают в буфете. Все официально.

– Тогда понятно. Ну и?

– Они ко мне подошли, стали спрашивать: кто такой, откуда, куда… Думали, я американец.

– Почему американец?

– Они так пацанов из Буденновского поселка называют. Вражда у них… – со знанием дела подсказал участковый.

– Ах вот оно что! А дальше – побили?

– Нет.

– Я их спугнул, а то бы точно поколотили и обчистили, – улыбнулся Антонов.

– Иван Григорьевич, я хочу свидетеля послушать.

– Виноват.

– А вот скажи-ка, Юра, – майор снова посмотрел мне в глаза, – если бы ты знал о готовящемся избиении, сообщил бы учителям – классному руководителю, директору?

– Обязательно!

– А почему же тогда ты не проинформировал о конфликте на лестнице?

– Да мало ли кто с кем на перемене сталкивается.

– Это верно, Никита Васильевич, недавно два пятиклассника такие шишки себе набили, думали, сотрясение, в травмпункт возили… – добавила Морковка.

– Понятно. А скажи-ка, Юра, когда ты в последний раз видел Сталенкова? – этот вопрос царапнул меня, как острые кошачьи когти.

– В последний раз… – Я понял, отвечать надо правду, но не всю. – Вчера.

– Вчера-а? Где? В школе?

– Нет, в классе его вчера не было.

– Сталенков постоянно прогуливал. Мы думали перевести его в 359-ю… – доложила Норкина.

– А где ты его встретил и в котором часу?

– Вечером.

– Точнее!

– Около шести. Нет, в половине седьмого.

– Где?

– В Переведеновском.

– А что ты там делал?

– Возвращался из изостудии.

– Ты там занимаешься?

– Да.

– Юра хорошо рисует, сейчас оформляет школьную газету к 7 Ноября, – сообщила, морщась, Анна Марковна.

– А Сталенков? Откуда он шел? Как выглядел?

– Откуда шел, не знаю. Он меня догнал. А выглядел расстроенным.

– Объяснил почему?

– У него брат сильно заболел.

– А где его брат находится, ты, надеюсь, знаешь?

– Это все знают: в тюрьме.

– А что было потом?

– Ну, мы пошли дальше вместе… до «борделя».

– Не понял… – Майор резко вскинул брови, такие лохматые, что казалось, они-то и переманили к себе все волосы с лысины.

– Так местные аспирантское общежитие называют, – разъяснил участковый. – При старом режиме там был, ну, сами понимаете…

– А-а, все ясно, не продолжайте. Что было дальше?

– Там мы свернули в Налесный, а потом в Центросоюзный…

– О чем говорили?

– О разном… Не помню…

– А скажи-ка, Юра, он целенаправленно шел куда-то или просто шатался по району?

– Мне, кажется, шатался. Потом его окликнули из подворотни…

– Ах, вот как? Где, кто?

– Двухэтажный дом напротив Жидов… – Я запнулся и с опаской посмотрел на Морковку, но ей было не до нас: кажется, за время разговора ее щека раздулась еще сильнее, а вместо глаза осталась лишь китайская щелка.

– Да, там есть подворотня… – кивнул Антонов, поняв меня с полуслова. – и проход к школьному двору имеется.

– Это важно. Ты видел, кто его позвал?

– Нет, они в глубине стояли.

– Может, голоса знакомые?

– Вроде нет… Хотя…

– Ну, вспоминай!

– Вроде на голоса Корнеева и Серова похожи… Не уверен.

– Хорошо, очень хорошо. – Интонации майора снова стали мягкими, как бархат.

– Ну, что ж, Никита Васильевич, все сходится, – повеселел Атонов. – Оттуда они втроем проникли через пролом в заборе на пришкольную территорию… Анна Марковна, окон-то много побили?

– Пустяки, у Павла Назаровича в чулане вышибли и у нас в туалете на втором этаже. Уже вставили.

– Заявление писать будете?

– Нет. Зачем из-за ерунды бумагу переводить! У нас мячом ребятишки то и дело попадают в окна. Привыкли. Запасные стекла держим наготове. Дети!

– Ну, и ладно, нам же работы меньше.

– А что было дальше? – не унимался майор.

– Ну, он дал мне краба и пошел к ним…

– Тебя с собой не позвал?

– Нет.

– Почему?

– Я сказал, что домой тороплюсь.

– А чего ты так торопился? – Харченко снова выпустил коготки.

– Так футбол же!

– Болельщик?

– Ага, – соврал я.

Честно говоря, в отличие от Тимофеича и Башашкина меня никогда особо не интересовала эта игра, где двадцать мужиков в коротких штанишках гоняют по полю мяч, а еще двое стоят в воротах, выставив вперед растопыренные пальцы, словно держат невидимый огромный арбуз.

– И с каким же счетом закончилось? – поинтересовался дотошный майор.

– Три-три. «Спартак» начинает и не выигрывает…

– Верно! Последний вопрос: ты случайно не в курсе, где Сталенков мог провести эту ночь и куда направился? Он тебе ничего не говорил? Может, родственников навестить задумал?

– Он к брату вроде собирался…

Милиционеры переглянулись.

– Ну, поближе к брату он теперь в любом случае попадет, – заметил участковый.

– Ладно, Юра, спасибо! Вспомнишь еще что-то, сигнализируй! А мы, если надо будет, тебя снова вызовем. Иди!

Я встал и с облегчением двинулся двери.

– Юра, – вдогонку спросила Анна Марковна. – Ты что будешь читать на концерте?

– «Ленин и печник».

– Прекрасно!

На пороге я остановился, обернулся и спросил:

– Товарищ майор, а что ему теперь будет?

– Почему интересуемся?

– Ну, как… Мы с ним все-таки два месяца рядом сидели.

– Понятно. Похвально. Колония Сталенкова ждет. Досиживать будет уже со взрослыми. Понял?

– За стекла?

– При чем тут стекла? За организацию группового избиения Плешанова, повлекшее за собой тяжкие увечья. Вот за что! Держись впредь от таких друзей подальше! А то неизвестно еще, кто кого на буксир возьмет!

– Ага!

Я вышел в приемную. Из-за большой пишущей машинки с метровой кареткой выглянула свеженапудренная Елена Васильевна.

– Ну, что спрашивали? – поинтересовалась она.

– Разное.

– Бегом в класс! Еще успеешь до звонка. И не огорчай больше так Ирину Анатольевну. Она же в тебе души не чает! Как можно?

– Я вроде не огорчал…

– Ну, конечно! Знаешь, как она сердилась, когда мне про твою выходку рассказывала!

– Так вы знаете?

– Естественно.

– Скажите!

– Нет уж, сам сообрази!

Недоумевая, я вышел в вестибюль. Ничего не понимаю: в битье школьных окон меня никто не подозревает. Ребята про меня или забыли, или поступили благородно. Допустим, Ипатов под большим секретом, как педагог педагогу, рассказал Осотиной о моем проступке. Но чтобы любимая учительница этой опасной тайной поделилась со Свекольской! В голове не укладывается. Она же сама говорила, что Елена Васильевна не способна держать в себе секреты, как решето воду. Что за ерундовина? Надо обдумать…

Квадратные часы на стене показывали 9.11. Стрелка громко щелкнула, словно ударившись о невидимую преграду, и стало: 9.12. Поздно, Дубровский! Я заглянул в столовую. Тетя Вера как раз обустраивалась у прилавка и готовилась к набегу голодной детворы. Посудомойка бабушка Нюша протирала столы мокрой тряпкой. Руки у нее были красные, морщинистые, с синими пороховыми наколками. От старухи разило мужицким табачным запахом.

– С урока, что ли, выгнали? – спросила буфетчица, встряхнув деревянные счеты.

– Нет, к директору вызывали.

– Не дай бог!

– Из-за праздничного концерта.

– А-а… Тогда другое дело. Тебе чего, парень? Говори скорее! Сейчас тут бедлам начнется!

– Ром-бабу и чай с сахаром! – гордо объявил я, бросив на клеенчатый прилавок двугривенный.

Так Атос швырнул бы двойной золотой пистоль услужливому хозяину кабачка «У зеленого попугая». Мушкетеры тоже предпочитали обдумывать планы за кружкой доброго анжуйского…

29. «Ленин и печник»

В субботу я тщетно искал Осотину, обежав всю школу, чтобы понять по выражению ее глаз: знает она или нет? Свекольская, видя мое отчаяние, по секрету сообщила, что Ирина Анатольевна и Нонна Вильгельмовна уехали на выходные дни с экскурсией в Таллин.

– Зачем? – скуксился я.

– Чтобы отдохнуть от всех вас! Как я им завидую, – воскликнула она, – хоть Европу посмотрят!

Все воскресенье я не находил себе места, мучительно гадая: рассказал Ипатов ей про мое преступление или же все-таки нет. Чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных предположений, пришлось предпринять генеральную уборку письменного стола.

«Сколько же бумажных отходов производят настоящие писатели, если у меня, ученика седьмого класса, набралось уже столько чернового хлама!» – недоумевал я, выгребая мусор.

В дальнем углу выдвижного ящика нашлись мои передние молочные зубы, завернутые в промокашку. Оказывается, Сашка-вредитель их не выбросил, а перепрятал. Хороший знак!

– Вот! Брал бы пример со старшего сына! – маман хмуро указала на меня Тимофеичу, устроившемуся на диване с затрепанной «Литературной газетой», которую у нас в общежитии выписывает только Серафима Тимофеевна из лаборатории качества.

– Сейчас, не мешай, дай дочитать…

– А что ты читаешь? – встревожилась Лида, редко видавшая мужа за подобным занятием.

– Статью.

– Какую?

– «Берегите мужчин!»

– Врешь! Дай сюда! – Она вырвала у него из рук залохматившиеся полосы. – В самом деле… А кто такой Борис Урланис?

– Леший его знает, но пишет все правильно: холить нас надо и лелеять, а не пилить!

Чтобы не поддаваться недобрым сомнениям, я, разобрав стол, занялся своим аквариумным хозяйством, выловил рыбок и временно отсадил в банки. Сашка стоял наготове, он обожал этот процесс, и ему было позволено поймать сачком гуппи, а также засосать ртом воду из шланга, после чего она сама собой бежит в ведро, поставленное под подоконником. С третьей попытки, наглотавшись ила и чуть не захлебнувшись, вредителю удалось сделать это. Мы проредили растения, промыли песок, отчистили от зеленого налета стекла, налили свежей воды, запустили питомцев, но они еще долго дичились, топорщили плавники, не узнавая родные пределы.

– Надо покормить! Проголодались на нервной почве, – предположил я.

– Ага! – Братец протянул руку к банке с сухими дафниями.

– Стой! После такой взбучки им нужен живой корм!

– Можно я? – затрепетал Сашка. – Я не боюсь трубочника!

– Так уж и быть… – нехотя разрешил я: истерика по поводу исчезнувшего юбилейного рубля откладывалась.

Но время, несмотря на трудовые подвиги, тянулось мучительно медленно, и оставшиеся до сна часы я посвятил злополучной поэме «Мцыри», заодно повторив «Ленина и печника», выученного еще в прошлом году. Лида, взволнованная содержанием статьи Урланиса, увела Тимофеича на долгую оздоровительную прогулку, пообещав на обратном пути зайти в гастроном за пивом. И я, сбагрив вредителя Черугиным, наизусть, не подглядывая, декламировал перед зеркалом стихи, стараясь ни в чем не уступать Андрюхе Калгашникову. То же мне – артист погорелого театра!

Вечером перед сном Лида спросила:

– Сынок, ты не видел чашку с елочками?

– Нет. Давно не видел. Мы же ее в Измайлово брали…

– Неужели там оставили? Жалко!

В понедельник, вызвавшись принести журнал, забытый в учительской изнемогающим Штопором, я увидел в коридоре Нонну Вильгельмовну и Ирину Анатольевну, они громко обсуждали поездку в Таллин.

– Ах, старый город! Умеют же беречь старину!

– Нонна, а чем наш Кремль хуже?

– Ты заметила, что они там морщатся, когда к ним по-русски обращаются?

– Преувеличиваешь!

– А я тебе говорю, Ира, косоротятся! Спросила по-немецки – сияют!

– Насильно мил не будешь, девушки! – продундел, хромая мимо, Карамельник.

– Прекрасно, Ананий Моисеевич, что вы это наконец поняли! – язвительно ответила Осотина и скользнула по мне равнодушным взглядом, даже не кивнув.

На уроке литературы я изо всех сил тянул руку, чтобы реабилитироваться. Но Ирина Анатольевна, дав возможность исправиться всем, кто в прошлый раз опростоволосился, меня так и не спросила, даже не посмотрела в мою сторону. После звонка Осотина поинтересовалась:

– Что у нас сегодня с половым вопросом? – Это она так шутила по поводу уборки класса.

– По графику Коровина и Сталенков, – доложила Козлова. – Но Вера болеет, а он…

– Все ясно, – нахмурилась классная руководительница. – Есть добровольцы?

– Есть! – Я поднял руку.

– Кто еще?

– А на ликеро-водочный завод нарядов нет? – пошутил Ванзевей.

– Ну что ж, попробуй! – Учительница меня наконец заметила. – Может быть, тебе девочку в помощь дать?

– Обойдусь.

Класс быстро опустел.

– Я через десять минут закончу, тогда начнешь, а пока сходи в буфет или почитай. – Она склонилась над журналом, не обращая на меня внимания.

– Кх-м, – через некоторое время кашлянул я.

– Если першит в горле, можно прополоскать: на стакан теплой воды чайную ложку питьевой соды и пять капель йода, – холодно посоветовала Осотина, не прерывая работы.

– Ирина Анатольевна… – застонал я, как раненый голубь.

– В чем дело? – Она посмотрела на меня темными равнодушными глазами.

– Я не понимаю…

– Что? Новый материал?

– Нет… За что вы на меня обиделись?

– Я? – Словесница аж подскочила на стуле. – Ты меня с кем-то путаешь! Я педагог и не имею права обижаться на ученика, как врач на пациента.

– А что же тогда случилось?

– Я потрясена.

– Чем?

– А сам ты не догадываешься?

– Нет… – страстно соврал я, почти уверенный в том, что Ипатов все-таки проболтался. «А еще фронтовик!»

– А если подумать?! Зачем овечкой прикидываться, тень на плетень наводить?

– Вы про окна? – упавшим голосом спросил я, чувствуя, как пол зашатался подо мной.

– Слава тебе, тетерево! Зачем ты это сделал? Как тебе вообще такое могло прийти в твою дурную голову?

– Я… я… не знаю… Это как не я был… другой… в последний раз…

– Надеюсь.

– Вы никому не скажете?

– Смеешься? О безобразной выходке моего некогда любимого ученика известно всему классу. Я, как водится, узнаю последняя.

– Известно? Откуда?

– От верблюда! Или ты Надю Каргалину плохо изучил?

– При чем тут Каргалина?

– А при том… Приходила ее мама Анна Григорьевна, совсем по другому поводу, и между делом сообщила, что ты, мой юный друг, залез по пожарной лестнице и через окно за ними подглядывал. Прямо как в песне: «Не кочегары мы, не плотники…» Я дар речи потеряла, когда услышала. Это правда?

– Правда-а-а. – Я расплылся в идиотской улыбке, а тело от радости стало таким легким, что, казалось, меня сейчас сквозняком вытянет в открытую фрамугу на улицу.

– Зачем ты это сделал, монтажник-высотник?

– На спор.

– С кем?

– Не могу сказать.

– Не можешь – не говори. Значит, ты не подглядывал?

– Не-ет.

– Слава богу! Ну и что ты хотел этим доказать?

– Я боюсь высоты… Я хотел себя испытать.

– Ах вот оно в чем дело! А на гвоздях, как Рахметов, спать не пробовал?

– Кто это?

– Узнаешь в девятом классе… А если бы ты упал? Ты о маме подумал, обо мне подумал?

– Я больше не буду… – совсем по-детсадовски промямлил я.

– Надеюсь. Иначе между нами чемодан и рваная шляпа! – Ее взгляд посветлел, в глазах появились золотые искорки. – А я подумала, что слишком уж быстро ты забыл известную тебе особу и решил приударить за Каргалиной… – В ее голосе мелькнула почти неуловимая нотка ревности.

– Нет, не забыл…

– Я знаю, ты ездил в Измайлово.

– Откуда?

– Тебя Дина Гапоненко видела.

– А-а-а…

– Юра, не надо сидеть под окнами, а тем более совать в них свой нос. За женщиной не надо подглядывать. Придет время, она сама откроет тебе все свои тайны. Мужчина должен сносить разлуку так, чтобы никто не догадался о его тоске. Я знаю, постоянство мучительно, но оно облагораживает сердце. Хорошо, забудем! Но скажи мне, мальчик резвый, кудрявый, влюбленный, что с тобой произошло на прошлом уроке? Тебя как подменили…

– Я… я… увидел, что вы меня не замечаете, и очень расстроился… память как отшибло…

– Неужели ты так огорчился из-за моего отношения к тебе? – Она вскинула тонкие брови, и ее лицо порозовело.

– Да… Хотите целиком прочту всю поэму? Прямо сейчас…

– Не надо! Ну, теперь-то мне понятно, почему ты написал эту отсебятину про вредность свободы. Мысль дурацкая, но любопытная. Освежи-ка мне лучше, друг ситный, «Ленина и печника». Порадуй измученного разочарованиями педагога! На концерте ты должен читать лучше всех, понял?!

Я встал, вышел к доске и начал:



В Горках знал его любой.
Старики на сходку звали.
Дети шумною гурьбой,
Чуть завидев, обступали.
Был он болен, выходил
На прогулку ежедневно.
С кем ни встретится, любил
Поздороваться душевно…



В кабинет заглянула Свекольская, но Ирина Анатольевна сделала ей знак, чтобы не перебивала, и дальше они слушали вместе, а я, повторяя интонации селищинских колхозников и воображая бородатого деда Саная, с упоением декламировал:



Эй, ты, кто там ходит лугом?!