— И то верно, из-за чародейства князя русского тревожить не след. Нечто сами с мелочью такой не управимся?

— Послушайте меня, служивые, — хрипло произнес боярин Боривит, выходя вперед. — Поразмыслив над напастью сей, вот к чему я пришел. Надобно посла в Ондузу отправить и с князя тамошнего виру истребовать за обиду причиненную, и колдуна ихнего головою — для суда твоего и кары. Коли на виру согласится, то, стало быть, и обиде конец, и позору никакого. Вот коли откажется от сего, тогда и силу показать придется. С вирой дело ужо не ратное, а судебное выходит. Обида есть, по ней и кара. И выйдет, что дело все суть беда племени буртасского, а прочей Булгарии на сем оскорбления нет. Не станет она из-за мелкой склоки порубежной войну со всей Русью зачинать.

— Мудрое слово молвишь, — признал Радогост. — Одна беда. Коли князь Ондузский обиды не признает, то послу он голову отрубит али в Суре утопит прилюдно. Сам знаешь, боярин, с чего войны начинаются.

— Коли живота лишит, то и вовсе за Ондузу булгары не вступятся, — резонно ответил боярин. — Коли сами войну начнут, то неча и жалиться.

В горнице повисла тяжелая, даже зловещая тишина.

— Сам и поеду, служивые, — слегка поклонился боярин Боривит. — Года мои уже долгие, ноги скоро вовсе носить перестанут. Коли животом своим службу последнюю земле отчей смогу сослужить, за то токмо рад буду. Опасность увижу — упрежу. Рати большой у малого города спрятать невозможно. А не увижу — так и веди, княже, дружину без опаски.

— Благодарствую тебе за отвагу, боярин, — кивнул ему князь. — Стало быть, дружину нам уберечь по силам. Как тогда с землями поступить?

— Коли одной дружиной пойдешь, княже, без исполчения, — снова подал голос боярин Дражко, — то за дымами мы вкруг последить сможем.

— Дружиной управимся, — ответил за князя Святогор. — И стражу малую оставим, за детинцем и воротами смотреть. Вам же лишь настороже быть понадобится.

— То добре… Любо… Разумно сие, — облегченно зашумели бояре.

Никаких хитрых стратегий, никаких коварных уловок. Когда на твоей стороне значительное численное преимущество, многое становится проще.

— Коли так, на сем и порешим! — хлопнул ладонями по подлокотникам муромский князь. — Русь тревожить не станем, буртасов же накажем, коли добром откупиться за обиду не захотят.

Воины Эвпейта и Полибия крадутся во тьме к стенам фермы Лаэрта. Идут без факелов, пригибаются к земле, таща за собой лестницы, двигаясь рывками в грязи под затянутым облаками небом.

— Любо! Любо! — дружно ответили служивые люди.

Всего собрали семь лестниц, каждую из которых тащат шесть человек. Вот они бросаются вперед. Вот им чудится движение на стене. Вот они замирают. Лежат лицами вниз, ждут. Вот движения больше не заметно, и они снова поднимаются. Одиссей велел погасить все огни, чтобы его люди лучше видели в темноте, оставаясь незамеченными. В первом состязании не нужны мечи и луки – сейчас проверяется зоркость глаз и чуткость ушей.

— Раз порешили, — степенно произнес боярин Боривит, — то домой я ныне съезжу, с детьми и внуками прощусь. Опосля в Ондузу и поплыву. Дашь мне десять ден, княже?

Ночью каждый звук – угроза. Шорох земли под ногой, скользнувшей в незамеченную ямку, треск ломающегося стебля какого-то упорного растения, пережившего послеполуденный пожар. Щебет птиц на опушке леса, тихий свист пропахшего дымом ветерка среди деревьев.

— Езжай с чистой совестью, боярин. Нам к походу тоже не един день…

Я велю сове ухнуть и слышу ее крик, но караульные на стенах лишь вздрагивают, не разглядев движущиеся в темноте фигуры. Я велю лунному свету светить чуть ярче сквозь прорези облаков, голодной лисице – взвизгнуть, сонным воронам – разлететься по небу. Этого недостаточно, но я не осмеливаюсь на большее: пока Арес на этих островах, невозможно предсказать, что он сделает в отместку. И эта неопределенность пугает меня больше, чем заранее ожидаемая гадость.

И тут, прерывая его речь, на дворе гулко застучало тревожное било. Дружинники тут же метнулись к дверям, Святогор же, наоборот, кинулся к открытым ради жары окнам, далеко высунулся наружу…

— Проклятье черному роду! Дым над Тешинским кордоном!

* * *

Проситься к князю на службу Ротгкхон, разумеется, предпочел не в дразнящей богатством рубахе с золотыми пуговицами, а в компрессионном жилете с разводкой на плечи, благо выглядел он как обычный стеганый ватник, и в рубахе из моноволокна. Мало ли его опять захотят на умение ратное проверить? Рисковать костями без особой нужды вербовщику отнюдь не улыбалось.

Перекусив поутру вместе с девочками в трактире постоялого двора, он опоясался мечом, поцеловал Зимаву:

— Ну, вы отдыхайте. Намаялись за дорогу… — И, прихватив с повозки боковинное копье, вышел за ворота.

— Нежить болотная, — в сердцах прошептала ему вслед девушка. — Как ночью — так сразу зубами к стенке отворачивается. А как день — так и любая, и милая, и красивая, в щечку поцелует, ручку зажмет… Так и останусь в девках при живом муже.

Ротгкхон ничего этого не услышал. Легкой летящей походкой он прошел по улице, ведущей прямо к воротам города, до подъемного моста. Там сказал страже, что намерен проситься на службу к муромскому князю. С него после такого признания платы за вход не попросили и даже наоборот — указали, как удобнее пройти к детинцу. Вскоре вербовщик оказался в тесном дворике, диаметром от силы в две сотни шагов, с дубовыми рублеными стенами почти в четыре человеческих роста высотой. В нескольких местах над стенами возвышались башни, крытые толстым неровным тесом. Со стороны города к одной из стен прилепился многоярусный дворец — крохотные окошки с наличниками, поблескивающие слюдой, двускатные крутые кровли из дранки одна над другой, высокое крыльцо, ведущее к двери прямо на уровне второго этажа.

Крыльцо, в отличие от ворот детинца, не охранялось, и спросить, где искать здешнего правителя, было не у кого.

Неожиданно с одной из башен послышался громкий стук, сразу со всех сторон зазвучали голоса, послышался топот. Вскорости из строений под стенами выскочили десятка два дружинников, еще несколько воинов стремглав вылетели из дверей дворца. Один из них показался вербовщику знакомым, и он громко окликнул ратного человека:

— Эй, боярин! Я по уговору на службу пришел. Где мне князя вашего сыскать?

Тот чуть замедлил шаг, вспоминая, кивнул:

— А-а-а… Давай с нами!

Ротгкхон, не тратя драгоценных мгновений на раздумья, вместе с остальными дружинниками кинулся под башню, через низкую калитку выскочил на берег реки, помчался вниз по узкой тропинке, выскочил на причал, запрыгнул в узкую, низкую и длинную лодку. Кто-то скинул веревку, дружинники рассыпались по бортам, схватились за весла и стали грести не жалея сил, пересекая реку к противоположному берегу.

Я пытаюсь разглядеть женщин в лесу и вижу четырех, караулящих за деревьями. Они пока тоже не видят лестниц, хотя младшая, с длинными конечностями и волосами цвета воронова крыла, у которой отец погиб в штормах, натравленных Посейдоном на людей Одиссея, похоже, что-то замечает в темноте. Она вертится. Толкает сестру. Указывает. Она сама не уверена, видела ли что-то вообще.

В лодку вместилось двадцать два воина. Гребли десять из них, остальные смотрели вперед, сжимая мечи и копья. Немного выждав, вербовщик все-таки спросил:

— Куда мчимся, что случилось?

Должно быть, Артемида добавила ее глазам остроты, подарив ей зрение ястреба. Пусть острота зрения не в моей власти, но я могу дать ей то, чего не хватает очень многим, – то, что можно счесть самым ценным из моих даров.

— Дым над Тешинским кордоном, — указал вперед боярин.

– Верь в себя, – шепчу я ей на ухо. – Доверяй своим чувствам и верь в себя.

Там, очень далеко, к небу и вправду тянулся слабый сизый дымок. Видимо, сигнальный.

– Я что-то видела, – бормочет она, потянувшись к луку на боку. – Я что-то видела.

— Прости иноземца за наивный вопрос, — старательно подбирая слова, поинтересовался Ротгкхон. — Какая наша теперь задача?

Женщины, распластавшись по земле, лежат на опушке леса и наблюдают.

— Деревни защитить тамошние. Отогнать разбойников, вернуть добро, коли захватить что успели. Коли они туда на лодках пришли, то, стало быть, навстречу поплывут, перехватим. А коли верхом… — Воин замялся. — Лошадей переправлять — дело не быстрое. На ушкуях всяко раньше успеем добраться. Как тебя зовут, иноземец?

На горизонте с востока появляется тоненькая серая полоска. Такой свет хорош для резни: его недостаточно, чтобы заметить опасность, но после оставшимся в живых не скрыться в темноте.

— Лесославом.

– Там, – шепчет девчонка в лесу, в тот самый момент, когда первая лестница добирается до рва.

— Меня Валуем родители назвали, боярин я буду. Это дружинники княжеские: Журба, Гродислав, Вяченег, Данимир… Хотя все едино всех разом не запомнишь. Давайте, родимые, быстрее, быстрее!

– Ты ничего не слышал? – спрашивает мужчина с перевязанной рукой, стоящий на стене. Он и его товарищ вглядываются в темноту внизу и не видят ничего, но он мог бы поклясться…

— Гони не гони, все равно день пути выйдет, — покачал головой седобородый дружинник, удерживая островерхий шлем в руке. Солнце играло на его кольчуге, рассыпаясь множеством крохотных радуг. — Верховые обгонят. На реке же при любом раскладе татям уйти не удастся.

Из-за рва мятежникам трудно занять позиции, но их пока не заметили, они все еще остаются не более чем размытыми тенями. Они пытаются поднять лестницу, но один тянет вниз, пока второй тащит вверх, а тот вообще решил, что, когда говорят налево, имеют в виду другое лево, и им нельзя кричать и ругаться друг на друга, как делают это днем, и некоторое время они никак не могут разобраться, что делать с этой штукой, которую притащили. В нескольких шагах от них еще одна группка сползает в ров, а третья, чуть дальше, похоже, нашла место и…

– Там! – девчонка в лесу чуть не окликает, чуть не выкрикивает, указывая в редеющую темноту ночи, и они действительно там. Там лестница, поднимающаяся из темноты, пока мужчины пытаются выровнять ее, и никто на стене ее по-прежнему не замечает, там слишком мало караульных, да и те почти спят в ожидании дня как спасения.

— Чем раньше доберемся, тем меньше нашкодить успеют, — ответил боярин Валуй. — Гребем, гребем, быстрее!

– А что мы сделаем? – спрашивает одна из женщин, но девчонка, научившаяся верить в себя, способная доверять своим чувствам, поднимается, складывает ладони вокруг рта и без капли сомнений кричит в ночь.

Ушкуй, промчавшись около версты вниз по течению, свернул на юг в устье довольно широкой реки, гребцы сменились и погнали лодку вверх. Один из уставших воинов сунул свое весло Ротгкхону, и вербовщик не стал спорить. К тому же, если туземцы от нагрузки просто выдыхались, то его мышцы становились только крепче, восстанавливая белково-окислительный тонус. Так должно было происходить дней десять, до возвращения изначально наработанного силового каркаса организма. Во всяком случае, так было указано в инструкции к стандартному стимулятору летного состава.

– Атака! Атака! Атака!

Впрочем, это вовсе не означало, что ему не приходилось выкладываться до самого крайнего предела.

Ее голос не особо силен и разносится недалеко, но и этого хватает. Когда люди ждут опасности, они подпрыгивают и ускоряются мгновенно, к тому же услышав крик человека, несомненный и реальный. На стенах воины достают мечи, вглядываются в темноту, смотрят вниз, вокруг – и тут один наконец замечает угрозу.

У широкой излучины с медлительным, поросшим кубышками плесом гребцы вновь сменились, попадав на дно между сиденьями, их место заняла отдохнувшая смена. Ротгкхон валялся на шершавых досках вместе с остальными, задрав ноги высоко к борту, и смотрел на упрямо стиснувших зубы туземцев. Они работали, будучи одетыми в войлочные и стеганые поддоспешники, в кольчуги, некоторые оставались в тяжелых шлемах. С одной стороны, это было понятно — враг мог показаться в любой момент. С другой — снаряжение каждого весило чуть ли не столько же, сколько сам боец. Как можно под такой тяжестью грести, сражаться, бегать — Ротгкхон совершенно не представлял. Броня вербовщика была легче раз в двадцать — и то доставляла немалые неудобства.

Возможно, тут и осталась бы какая-то неопределенность, вот только одна из команд мятежников, услышав женский крик и решив, что элемент неожиданности потерян, сдергивает обмотку со своих клинков и издает боевой клич.

Новый тихий участок, новая смена — Лесослав занял место у борта ушкуя, погрузил длинную узкую лопасть в воду, скребнув кончиком по дну, и, подлаживаясь под общий ритм, погнал лодку вперед, от излучины к излучине.

– Тревога! – ревет дозорный на стене. – Тревога! – вторит ему другой, который сам ничего не заметил, но думает, что стоит сделать вид, и присоединяется к товарищу.

Река сузилась, расширилась, опять сузилась, растеклась заросшим камышом плесом, потом нырнула в чащобу, ужавшись до ширины в несколько шагов. Деревья становились все реже и реже, уменьшались в высоту, берега просели вниз — вербовщик понял, что они попали в самое настоящее болото, непроходимую топь. То, что казалось берегом, качалось на расходящихся от ушкуя волнах, со всех сторон пахло гнилью, от леса остались только низкие, скрюченные березки и сосенки — да и те большей частью сухие. Команда притихла, боярин на всякий случай подтянул лук поближе — но навки, анчутки, болотники и водяные обошли оружных людей вниманием, никак себя не проявив, и скоро река снова разошлась белыми пологими пляжами.

Двери фермы открываются. Спящие мужчины вскакивают. Я поторапливаю их, отправляя ледяной порыв ветра прямо в их сонные лица, подгоняю их к стене. Одиссей выбегает из дома без брони и босой, с луком в руке, смотрит на стены и, не заметив угрозы, кричит:

Очередная излучина — впереди показались мостки, связанные из плотно уложенных сосновых стволиков в руку толщиной.

– Где враг?

— Ну-ка, подверни, — указал на них боярин.

Дозорные на стенах не находятся с немедленным ответом, но нападающие отвечают за них, поскольку первая лестница уже приставлена к стене и первый гребень на шлеме поднимается над ней. Стоящий на стене Телемах, заметив это, издает клич – и вот уже все мужчины фермы торопятся, толком не одевшись и едва вооружившись, отразить приближающуюся угрозу.

Журба послушно наклонил рулевое весло, и лодка мягко выскочила на пологий, заиленный пляжик. Ратники, надевая шлемы, расхватали рогатины, взялись за щиты, стали выпрыгивать в траву. Ротгкхон, стараясь вести себя как все, держался в середине отряда.

Особо не таясь, дружинники поднялись вверх по берегу. Уже через сотню шагов впереди показались крыши домов и сараев, одинокий колодезный журавль с побеленной шеей, макушки сметанных стогов.

Атака с лестниц – всегда рискованное дело. Обычно, чтобы преуспеть, требуется невероятное самомнение, а лучше предательство среди защитников по ту сторону стен. Воины могут подниматься только по одному и вынуждены пробивать себе дорогу через ограду, отбиваясь от множества атак и стараясь не потерять равновесие на ненадежной конструкции из бревен и палок – опасная задача. Аресу, само собой, больше всего по душе, чтобы люди безрассудно неслись навстречу почти неминуемой гибели, чтобы воин, истекающий кровью, сжимал зубы и доблестно держался, держался, держался… Ему нравится баюкать на руках умирающего воина, совершившего невозможное – но, как только свет жизни угаснет в глазах убитого, он встает, равнодушно пожимает плечами и уходит. На войне нет времени, говорит он, чтобы помнить о мертвых. Ничего не будет сделано, если то и дело прерываться на скорбь. Это мгновение – именно оно – вот все, что важно.

— Что-то больно тихо в деревне… — первым заметил неладное Журба. — Ни мычит никто, ни ржет, ни разговаривает.

«И именно поэтому я всегда буду лучшим воином, сестрица, – добавляет он, когда другие не слышат. – Именно поэтому ты слаба».

Воины ускорили шаг, вышли на окраину.

Он, конечно, не прав, ведь пусть я не скорблю над телами, но истории о покойных могут жить очень долго и, таким образом, сослужить мне службу.

Селение по-прежнему выглядело мертвым: ни гуляющих кур, ни скотины на выпасе, ни баб в огородах, ни играющих детей.

— Может, в схрон ушли? — предположил один из ратников. — Коли дым тревожный с кордона пускают, тут надобно по-быстрому добро все хватать, скотину на веревку — и ныкаться. На пару часов припозднишься, уже и поздно окажется.

Что ж, вернемся к атаке с лестниц. Из семи лестниц, предназначенных для штурма стен фермы Лаэрта, три уже стоят на местах, опершись нижней частью в грязь, а верхней налегая на частокол. Из этих трех одна слишком крутая, и ее верхняя часть торчит высоко над краем стены; другая стоит слишком низко и неудобно, под опасным углом, и только третья довольно удачно расположена, и по ней уже начинает взбираться первый человек, а второй наступает ему на пятки.

— Может, и ушли… — согласился боярин. — Журба, здесь останься. За лодкой присмотри и по сторонам. Давайте, братки, по трое разбивайтесь и в дома загляните. Данимир, со стороны дороги избу глянь, а ты, Вяченег, вон с той начни, где труба дымится. Лесослав, ты при мне побудь. Вижу, ты и без щита, и без шлема. А во дворе тихом и засада нередко случается.

Из оставшихся четырех одна все еще во рву, ее не могут поднять – ей как раз занимается команда, не сумевшая сдержать полный энтузиазма рев, – а остальные три пока только пристраивают. Эти последние уже не пытаются установить в укромном местечке, а просто тащат к ближайшему куску стены, чтобы начать поскорее штурм. Это глупо, но кровь уже кипит, да и рассвет потихоньку встает над землей. И поэтому вот так – обстоятельства вынуждают принимать поспешные решения.

Дружинники разошлись, и вскоре Данимир подал голос:

На стенах Телемах успевает подбежать к первой лестнице как раз тогда, когда голова воина показывается над ее краем. На мгновение оба замирают, уставившись друг на друга. Телемаху не объясняли, что делать, если враг взбирается на твои стены; нападающему парню тоже трудно представить, как он будет взбираться и сражаться одновременно. Вот вам и подготовка доблестных воинов Греции! Они все еще пялятся друг на друга, пока один из верных дворцовых стражей, у которого чуть больше военного опыта, не подлетает к Телемаху, замечает лестницу и тут же изо всех сил пихает нападающего в грудь.

— Боярин, глянь, что тут такое!

На дворе дома, в который его послали, лежал навзничь крупный мужчина в повседневной одежде, весь в крови и с глубокой раной на голове. Данимир присел рядом, осторожно потрогал кровь пальцами:

Тот отшатывается, но не падает: хватается за то, что попалось под руку, а попадается запястье Телемаха, и некоторое время они шатаются и покачиваются вместе, и каждый пытается оттолкнуть другого, в то же время крепко держась за него. Этот неловкий момент мог бы растянуться еще надолго, но тут Одиссей, наконец добравшись до стены, замечает суматоху, выхватывает из ножен Телемаха меч и сильным взмахом клинка рассекает нападавшему руку почти до кости.

— Часов пять, как зарубили. Видать, около полудня ворвались. Не схоронились никуда смерды. Видать, не заметили дыма тревожного. Али не обратили внимания.

Мужчина даже не вскрикивает.

— Три двора, — оглянулся боярин. — Чтобы добро все собрать, скотину, окрест порыскать — это часа три надобно, не менее. Дорога не затоптана, рать приходила малая. Мыслю, пограбили и назад повернули, дальше к Мурому не пошли. Тати порубежные это балуют, не дружина.

Кровь его слишком сильно кипит, сердце слишком яростно стучит, а кожу опаляет жаром. Он и не успевает понять, что отпустил лестницу и падает, потому что ее вместе с ним отталкивают от края стены. Ему кажется, что все в порядке, пока он не падает на землю, и тут шок от удара возвращает ему некое подобие чувств, и он наконец замечает, что не все в порядке – что-то не в порядке – все совсем не в порядке с его рукой.

— Так ведь уходят! Догонять надобно! — не понял размеренных рассуждений дружины Ротгкхон.

– Лестницы! – ревет Одиссей. – На стены!

— Поздно, — покачал головой Данимир. — Они не меньше часа в пути. Коли кованая рать быстро поспеет, то догонят, это верно. На свежих лошадях можно и два дня без отдыха идти. Милостью Велеса княжич Святогор у Оки препятствий не встретит.

Вторую лестницу обнаруживают прямо перед тем, как воин добирается до верха, и начинается потасовка, в ходе которой защитники тыкают в нападающих копьями и полосуют мечами. Она отвлекает мужчин, которым следовало бы рассредоточиться по всему помосту, а вместо этого здесь собирается небольшая толпа. Одному из защитников удается топором расколоть первую перекладину лестницы, а затем и вторую прежде, чем в стену рядом прилетает копье, едва не задевшее его руку, и он, вскрикнув, прячется за стену.

— Да вы что? — совсем растерялся вербовщик. — Они же с добычей, со скотом, полоном! Там коровы, овцы… Догоним запросто!

– Всю стену, всю стену! – кричит Одиссей, но уже слишком поздно – третья лестница вырастает из темноты возле незащищенной части ограды, и двое уже взобрались по ней наверх. Двоих хватит для обороны небольшого куска настила достаточно долгое время, чтобы успели взобраться остальные, а их только сейчас заметил со двора Эвмей. Старый свинопас не может похвастаться скоростью, но бежит изо всех сил, задыхаясь, тыкая пальцем и крича:

— На ушкуе бы догнали, — согласился боярин Валуй. — Но Теша тут на восток отворачивает, а тракт к югу уходит. Не пешими же нам бежать? Верховые, полагаю, ужо переправились и вскорости примчатся.

– Они здесь! Здесь!

— А если задержка какая? — Ротгкхон перевел взгляд с запыхавшегося Данимира на боярина и обратно, и понял, что да — они никуда не побегут. В тяжеленных кольчугах, со щитами и копьями, после целого дня работы веслами — не бегуны. Пешком же — тоже верно, разбойничьего обоза не настичь.

Однако он сомневается, что в пылу битвы его кто-нибудь услышит. И тут рядом с ним возникает другой старик. Лаэрт, подвязав полы ночной рубахи и зажав в руке иззубренный меч, смотрит на воинов на стене, коротко кивает и вместо того, чтобы броситься в атаку, издает удивительно громкий для такого дребезжащего голоса рев:

Вербовщик перебросил боковинное копье из руки в руку и переспросил:

– ТАЩИТЕ СВОИ ЗАДНИЦЫ СЮДА, ВЫ, ПРОКЛЯТЫЕ ИДИОТЫ!

— Интересно, а сколько их? Татей? Двадцать, тридцать? Полста?

И такая сила убеждения в царственном рыке Лаэрта, что даже мятежники на стене на секунду задумываются, не им ли велено тащить означенные части тела туда, куда указывает Лаэрт. Одиссей не слышал подобного рева от отца больше двадцати лет, но в детстве слышал его настолько часто, что и сейчас знакомые звуки пробиваются сквозь грохот крови в ушах, заставляя обернуться и увидеть.

— Да вряд ли больше десятка, — ответил из-за спины подошедший Журба. — Больше на деревню и не надобно. Каба бы и полусотня от буртасов пришла, все едино на десятки рассыплется. Пять селений ограбить сподручнее, нежели одно.

— Ну, коли не больше десятка… — Ротгкхон остановил копье и крутанул в руке, проверяя балансировку. — Коли так, не поминайте лихом.

– Телемах, – рявкает он. – Держи эту сторону: здесь будут еще лестницы – не позволяй их поднять! Вы – держите юг, а вы – со мной.

Он вышел со двора и побежал по дороге, с самого начала выбрав неспешный, экономичный шаг.

Телемах – не трус. Просто, к собственному удивлению, он обнаруживает, что больше всего на свете ему хочется жить. Поэтому он стоит, где велено, и кидает камни на тех, кто внизу, кидает и кидает до тех пор, пока потрепанные мятежники не бегут прочь, в помятой броне, с переломанными костями и дюжиной кровоточащих ран. Так проходит сражение за западную стену.

Самым главным в его положении было не сбить дыхание. Собьешься, зачастишь — тут же не хватит воздуха, заболят мышцы, быстро ослабеешь, не сможешь драться. А ведь ему мало было просто догнать татей — их еще требовалось одолеть. Потому вербовщик примерно версту одолевал бегом, потом переходил просто на быстрый шаг, позволяющий восстановить силы, потом снова бежал, утешая себя тем, что коровы и овцы трусить быстрее человека никак не способны, а потому он сокращает расстояние до врага, даже когда просто шагает.

Одиссей добирается до восточной стены, когда третий воин, поднявшись по лестнице, легко спрыгивает на настил, готовый к бою. Те, кто уже на стене, мудро решают не ввязываться в сражение лицом к лицу на такой узенькой полоске помоста и потому топают к ступенькам, ведущим во двор. Там их ждут Лаэрт и Эвмей, двое стариков, вставших плечом к плечу. Лаэрт теперь держит свой старый меч двумя руками и хоть не отступает, но и в бой кидаться не спешит. Эвмей понятия не имеет, как будет сражаться, – он вооружен вилами, которыми умеет разве что навоз убирать, и навыком справляться с самыми своенравными свиньями. Цари Итаки не считали разумным учить своих рабов чему-то еще.

Боги этого мира оказались милостивы — уже верст через пять он услышал впереди недовольное блеянье и мычание. Обоз разбойников еще не был заметен, но уже уведомил о своей близости. Вербовщик, отдыхая, в очередной раз перешел на быстрый шаг, разминая плечи и играя копьем. Вытащил из поясной сумки толстую тюбетейку, надел, сверху повязал платок, опустив длинные кончики сзади на шею. Дорога пару раз вильнула, огибая овраг, прокатилась через узенький мелкий ручей, перевалила холм — и Ротгкхон внезапно оказался нос к носу с тремя всадниками.

Лаэрт точно знает, как будет сражаться. Скорость и маневренность его молодости ушли, и он не выдержит больше нескольких секунд жаркого боя, после чего от усталости обессилят его руки. Но еще в молодости он не раз замечал, как неприятно бывают удивлены даже самые опытные вояки, когда ты просто пытаешься рубить им пальцы; и сейчас этот прием пригодится бывшему царю.

— Оба-на! — удивленно выдохнул он, опуская копье основанием ратовища на ступню. — Вы меня что, заметили? Давно?

Мятежники наступают на стариков. Эвмей, трясущийся от страха, пытается издать яростный крик, но горло перехватывает, и во рту сухо. Лаэрт хмурится. Эвмей неуклюже тыкает вилами в приближающегося мятежника, который без труда отводит их в сторону, сочтя слишком несерьезной угрозой. Лаэрт разглядывает полоску незащищенной кожи, когда его рука двигается, и, понимая, что в принципе не против умереть именно так, поднимает меч.

Скакуны под разбойниками были низкими и пузатыми, а потому всадники оказались выше Лесослава от силы на две головы. Бритые, усатые. Двое в толстых войлочных куртках, один в тисненом жестком панцире из кожи. Вместо шлемов у всех троих — меховые шапки. Мечи в ножнах на поясе, щиты на крупах лошадей, в руках длинные пики с матерчатыми кисточками у острия.

— Ты кто таков? — поинтересовался тот, что в кожаном панцире.

И тут, как бык вклинившись между стариками, появляется Одиссей, хватает древко копья, нацеленного на них, и выбивает его из рук опешившего врага. Я дарю ему немного силы, чтобы, крутанув копье, он тупым концом ударил мятежника в подбородок, опрокидывая наземь. Другой мятежник замахивается, целясь в голову Одиссея, и тому приходится поднырнуть под меч в отчаянной попытке увернуться. Уклоняясь, он едва не падает, но успевает опереться на отнятое копье, которое все еще сжимает в руке; а затем присоединяется Лаэрт, тихонько обходящий врага сбоку, пока все внимание того сосредоточено на его сыне, чтобы спокойно и аккуратно полоснуть его по горлу. Мятежник падает, пораженный. Но не тем, что его настигла смерть, – сердце его давно закрыто для всех радостей жизни, все мечты и надежды на семью и светлое будущее угасли много лет назад, превратив его в живого мертвеца, сумеречного воина на границе света и тени. Он не боится смерти. Он просто удивлен, что принимает ее от меча беззубого старика. Я подхватываю его падающее тело, облегчаю последний вздох, провожаю свет, затухающий в его глазах. Он не был одним из тех, о ком поют поэты, но иногда богам стоит обратить внимание и на таких людей, как он.

Втроем против одного, да еще верховые, они даже не потрудились направить на него копья! А вот вербовщик свое — опустил.

— Дружинник я муромский…

Его товарищ умирает мгновение спустя, так и не придя в себя после удара в подбородок. Одиссей пользуется шансом добить, пронзив его легкое наконечником украденного копья через щель между передней и задней пластинами потрепанных доспехов. И пусть двое врагов лежат мертвые у ног Лаэрта, но момент упущен, и уже четверо появляются на стене, обнажая мечи. Тут один мятежник замечает царя, и они оба замирают, не зная, чего ожидать от другого. Затем Одиссей, отбросив копье, хватается за лук и накладывает стрелу на тетиву. Мятежники решают не выяснять, куда она полетит, и дружно бросаются в атаку.

После толчка ногой, да еще усиленного движением руки и поворотом тела, острие его боковины не просто пробило войлочный доспех, но и проткнуло крайнего воина насквозь, выйдя из спины. Ротгкхон рванул оружие к себе, делая шаг вперед, широко рубанул старшего. Тот ожидаемо закрылся пикой, лезвие засело в древесине. Вербовщик дернул копье, подтягивая его ближе вместе с вражеским, и тут же, чуть довернув, толкнул вперед. Острие аккуратно кольнуло разбойника в горло, тот изумленно округлил глаза и стал медленно заваливаться набок.

Вот теперь Ротгкхон отскочил подальше, крутанул в руках древко, освобождая свое копье из деревяшки и краем глаза наблюдая за третьим врагом. Тот колебался всего пару мгновений — опустил пику, дал шпоры коню, разгоняясь для смертоносного удара.



Вербовщик, приподняв боковину, отбил острие вправо лишь на расстояние руки, привычно провернулся, пропуская всадника мимо, и со всего размаха рубанул его длинным лезвием поперек мягкой и беззащитной спины.

— Минус три, — отметил он. — Надеюсь, со счетом у Журбы все в порядке.

Вербовщик подобрал одну из вражеских пик, забрался в седло ближней лошади и продолжил погоню.

Глава 34

Опыт верховой езды у Зимавы был крохотный, и подсказок в ее памяти оказалось минимум. Так что большого мастерства по этой части Лесослав показать не смог — но двигался все равно намного быстрее, нежели пешком, а потому мычащий и блеющий обоз нагнал почти сразу. Сзади добычу подгоняли двое хлипких разбойников — ибо мечей на поясе у пленников быть никак не могло. Увидев врага, они завопили, выдернули свои железки, ринулись в атаку. Ротгкхон насилу успел повернуть коня и спешиться — в седле пилот чувствовал себя уж очень неуютно.



— Сдавайся! — закричали туземные тати, оказавшись отрезанными от врага лошадиной тушей.

Пока над фермой Лаэрта занимается заря, давайте попробуем оценить ситуацию.

Молча присев, Ротгкхон из-под брюха скакуна быстрым неожиданным ударом в грудь заколол одного, поднялся с колена. Когда второй тать выскочил из-за лошади, встретил его клинок на древко, тут же в повороте нанес удар кончиком ратовища в челюсть, а когда тот отлетел — добил уколом в горло.

Во дворе: четверо мятежников атакуют Одиссея, Лаэрта, Эвмея и подоспевшего стража из дворца. Будет ли это битва на равных, зависит от готовности мятежников действовать сообща и от скорости, с которой они шевелят ногами. Мудрый воин все время в движении, он то и дело поворачивается, чтобы убедиться, что напасть на него может лишь один человек, занимает такую позицию, чтобы, к примеру, Лаэрту пришлось бы для атаки оттолкнуть Одиссея. А Эвмей, чтобы нанести удар, должен был бы обогнуть Лаэрта. Глупый воин просто ввяжется в бой один на один, не считая угрозой ни нацеленный на пальцы меч Лаэрта, ни длинные острые вилы Эвмея. К ним я вернусь через мгновение.

Остальные разбойники все это время кричали, угрожали, предупреждали — но протиснуться быстро между обозом и крайними деревьями не могли. Подбирались они к Ротгкхону по одному — по одному он татей и встречал. Первого, оказавшегося всего лишь с мечом — издалека уколол несколько раз острием копья в ноги. Быстро и резко. Тот наклонился, чтобы парировать — и поймал завершающий укол себе в основание шеи. Второй был со щитом и копьем — но вербовщик разрубил беззащитную голову его лошади, а в момент падения всадил копье в приоткрывшийся бок. Третий…

С третьим бы он тоже справился без труда — но тут самый дальний из татей натянул лук, и сильнейший удар каленого острия в грудь опрокинул воина-одиночку. Схватившись за древко стрелы, Ротгкхон скрючился, несколько раз дернулся, заваливаясь набок, и замер.

На западной стене: Телемах заметил, как подняли еще одну лестницу, и с группкой верных приятелей спешит туда, чтобы закидать камнями взбирающихся по ней врагов. Он с неохотой признает, что камни не раз доказали свою полезность. «Променяет ли настоящий герой свой меч на камень?» – гадает он. Ахиллес так не делал, и Гектор тоже, но они все-таки были командующими. Ахиллес, скорее всего, стоял бы, сжав в руке меч и поблескивая щитом, пока вокруг него воины окапывали бы лагерь еще одним рвом; а Гектор, в шлеме, украшенном развевающимся гребнем, с мечом, отражающим солнечные лучи, вышагивал бы по стенам Трои, провозглашая: «Так держать! Еще камней сюда!»

— Проклятье, этот выродок лишил меня всех братьев! — подъехав ближе, выругался старший из разбойников. — Тахир, забери у него оружие и отнеси павших на повозку.

Если не вдаваться в детали, то великий воитель – такой, о котором поют поэты, – отложит свой меч, чтобы взять камень, только если слишком много его людей погибло и нет другого выбора. Однажды Телемах поймет и это.

Тать спешился, толкнул вербовщика ногой. Тот откинулся на спину и с чистой совестью всадил стрелу ему в живот — снизу вверх, под полу стеганого халата. Разбойник взвыл, согнулся, шарахнулся к лесу и завалился между деревьями, продолжая скулить и дрыгать ногами.

Ротгкхон отряхнулся, подобрал копье и спросил у замершего татя с обвисшими длинными усами на круглом лице:

Итого остались три неучтенные лестницы. Одна увязла во рву под стенами и, демонстрируя недочеты поспешной сборки, начала разваливаться на глазах. Одну люди Одиссея заметили, лишь когда ее приставили к южной стене, то есть поздно: люди уже взбирались по ней, кто-то даже оказался наверху к тому времени, как прибыли защитники, – и теперь клинки раздирают плоть, раздаются крики, и вокруг кипит кровавый хаос битвы. На стене мало места, поэтому приходится сражаться по очереди, и воин сменяет воина, когда кто-то падает или кого-то, истекающего кровью, оттаскивают в сторону. Один оступается: полет в темноту завершается хрустом костей. Другого, зажимающего кровоточащую рану на бедре, товарищи заталкивают под прикрытие спин в доспехах. Один старик умирает; юнец рыдает в темноте. Я держу их на руках, шепчу:

— Ну чё, много вас там еще?

— Я убью тебя, выродок! — взревел разбойник, бросая коня вперед и одновременно вскидывая лук.

– Ты умираешь достойно. Ты умираешь достойно. Ты умираешь за нечто важное.

Поняв, что стрелять будут в лицо, Ротгкхон нырнул вправо поперек его движения, стелясь над самой дорогой, кувыркнулся, уперся ногой в ближний ствол, с силой толкнулся назад, не давая врагу ни секунды стабильного прицела, кувыркнулся навстречу, вскочил, нанося удар боковинным копьем из-за спины. Разбойник закрылся луком — ничего другого у него в руках просто не было, — тот переломился, и вербовщику осталось только со всей силы навалиться на древко, вгоняя острие противнику в бок. Панцирь из толстой дубленой и проваренной кожи пробить оказалось не так-то просто, но кончик копья хоть на пару пальцев, но вошел в тело врага. Лесослав резко качнул оружие вверх и вниз, тать взвыл от боли — вербовщик тут же дернул копье к себе, ударил им вниз, в ляжку ноги, отдернул и снова уколол. Отскочил подальше.

Не видно пока лишь последнюю лестницу. Те, кто ее тащит, похоже, мудрее всех остальных нападающих, ведь они не издавали ни звука, не то что боевого клича, просто ползли в темноте, избегая соблазна побежать прямо к стенам, даже когда завязалась битва. Вместо этого, добравшись до куска стены, смотрящего на обгоревший лес, они ставят лестницу и лезут наверх.

Кровь из рассеченной артерии хлынула ручьем.

Их никто не замечает, пока они карабкаются.

— Будь ты проклят! — зло выдохнул разбойник.

И даже когда первый из них спрыгивает на помост.

Алый туман битвы застилает глаза сражающихся. Я смотрю на восток и вижу первые золотые лучи рассвета, отражающиеся от окровавленной бронзы. Лишь когда последний нападающий ступает на лестницу, вылетает стрела.

Он еще находился в полном сознании, но оба они знали, что на самом деле он уже мертв. Вместе с потоком крови из его тела выхлестывала сама жизнь, и изменить что-либо в этом были бессильны даже боги.

— Э-ге-гей!!! — что есть мочи закричал Ротгкхон. — Есть там еще кто из татей?! Сюда езжай, убивать буду!!!

И летит она не с фермы. Она пущена из-за деревьев позади и вонзается в поднятую руку мятежника, почти пригвоздив ее к лестнице, по которой тот уже наполовину взобрался. Он пораженно разглядывает ее, не в силах осознать, что это торчит из его тела. Следующая стрела без ущерба отскакивает от нагрудника, но сила удара приводит мужчину в чувство, выбив из легких весь воздух. Он падает. Падать невысоко, но и этого довольно, чтобы заставить мозги хоть немного работать, и раненый на четвереньках отползает от лестницы, даже не выдернув стрелы, лишь поскуливая от шока и немного – от стыда за то, что так хочет жить.

— Мы здесь, здесь! — ответили ему женские голоса. — Здесь, витязь родимый, здесь хороший! Мы здесь!

Я смотрю в лес и, кажется, вижу Артемиду, которая поддерживает руку женщины, пустившей стрелу. Затем они обе исчезают, оставляя позади, на стене, недоумевающих солдат.

Лесослав вдоль замершего обоза пробрался вперед, порезал путы на руках полона, мужественно вытерпел многочисленные поцелуи и объятия, на всякий случай уточнил:



— Точно все разбойники убиты?

Во дворе мятежник замахивается на Одиссея, и тот отклоняет его меч, но боец достаточно опытен, чтобы не следовать за движением врага, а отступить и попытаться ударить вновь. Одиссей тоже нацелен на убийство. Как и отец, он любит целиться по пальцам, особенно по беззащитным мизинцам, при этом держась на достаточном расстоянии, чтобы не дать врагу из защиты перейти к атаке. Все начинают уставать. Все больше времени проходит между ударами; дыхание вырывается из груди шумными, прерывистыми вздохами.

Возможно, именно это подталкивает к действию одного из мятежников, до этого момента бывшего слишком далеко, чтобы вступить в битву. Он слетает с лестницы, гигантским прыжком преодолевая расстояние почти в рост человека, и, неловко приземлившись рядом с Эвмеем, с ревом направляет удар меча в голову свинопаса. Эвмей неуклюже отступает, теряет равновесие и падает. Воин наступает ему на грудь, занося меч для смертельного удара.

— Был один еще, — ответил молодой парень, стряхивая веревки. — Но как ты звать последних стал, разом убег. Ускакал во весь опор, только и видели.

Одиссей не делает даже попытки защитить его.

— Тогда разворачивайте обоз. И сделайте доброе дело: трупы подберите. Боярину хочу показать. Авось, замолвит словечко, когда князю буду кланяться. А то я покамест при ушкуе непонятно кто.

И дело не в том, что старик ему не дорог. Дорог. Именно Эвмей присматривал за старым псом Одиссея, которого царь Итаки очень любил. С точки зрения тактики в этот момент Эвмей во главе списка людей, которым Одиссей может позволить умереть. Он не хочет, чтобы тот умирал. Но и не собирается рисковать рукой, чтобы попытаться спасти его. Для сохранения баланса сил соперников Одиссей должен продолжать сражаться. А Эвмей нет.

* * *

Дворцовый страж рядом с Одиссеем не знает об этом. Он думает, что его царь – хороший человек, он слышал столько историй о доблести благородного Одиссея… Он считает, что его наградят за хороший поступок. Именно поэтому он бросается к свинопасу, отражает удар, направленный на Эвмея, и, глядя лишь на упавшего старика, не замечает летящий ему прямо в лицо кулак противника, пока тот не ломает ему нос.

— Значится, так… — растопырил пальцы левой руки княжич Святогор, сидя на нижней ступеньке крыльца. — Щитом ты пользоваться, ну, никак не разумен, и в строй общий тебя в сече не прилепить, — загнул он один палец. — На лошади ты сидишь, ако вошь на сковороде, и в кованой рати проку от тебя нет, — загнул он второй.

Хлынувшая кровь и звон в голове на мгновение ослепляют его. Но и этого мгновения хватает мятежнику, нанесшему удар, чтобы отвести меч от пятящегося свинопаса и вонзить под нагрудник стража.

— Так ведь он из судовой рати, княже! — попытался вступиться за Лесослава боярин Валуй. — С самого начала сказывал, что от ладьи отстал. Где им научиться верхом-то скакать?

Воин, падая, своим весом утягивает меч за собой. Его убийца на мгновение отвлекается на попытку вытащить застрявший клинок. На этот раз мгновения хватает Лаэрту, чтобы провернуть свой любимый трюк с пальцами, и, когда раненый мятежник роняет меч и с криком падает на землю, старик спокойно вонзает свой меч ему в глотку.

Вот так погибают двое мужчин, и ни один из них не знает за что; они так и останутся безымянными и вскоре будут забыты. Между тем сражение продолжается.

— Не мешай, — повел в его сторону открытой ладонью Святогор. — Порядка не разумеешь, супротив приказа един в погоню ринулся. Три, — он загнул третий палец. — Это — что мы плохого в тебе усмотрели. Теперь о добром. Дерешься ты славно, гость иноземный. Един супротив десяти без страха выступил и всех одолел… — Он загнул палец на правой руке и поднял обе перед новиком: — Три плохих навыка, один хороший. Ну и как, есть смысл брать тебя в дружину?



— На левый бок его можно ставить, княже, — внезапно предложил боярин. Святогор недоуменно повернул к нему голову, и дружинник пояснил: — В строю правильном щит на левом плече, меч в правой руке. Посему у крайнего ратника левый бок всегда открыт. Коли Лесослава на левый край ставить, он бок открытый надежно прикроет. Дерется хорошо, щитом не пользуется.

Пятеро воинов, никем не замеченных, крадутся вдоль стены.

Княжич подумал, разжал левый указательный палец, загнул правый средний. Хмыкнул:

У них есть три пути: вступить в битву вместе с товарищами, занять ворота или занять дом.

— Теперь и вовсе непонятно, чего делать? Ни туда, ни сюда…

Они могли бы распахнуть ворота, но перед ними все еще возвышается баррикада, а ее разрушение потребует времени и привлечет внимание. Даже если им это удастся, нет гарантии, что Гайос с остальными людьми Полибия и Эвпейта успеют пересечь поле между лагерем и фермой и ворваться в открытые ворота прежде, чем Одиссей отобьет их и закроет проход.

— Нечто тебе воины в судовую рать не нужны, княже? — сказал слово и сам новик Лесослав, стоя перед сваленными в груду мечами, ножами и копьями. — На реке под стенами муромскими вона сколько ладей и ушкуев качается!

Они могли бы присоединиться к своим товарищам. Очень по-товарищески было бы прокрасться вперед, чтобы, к примеру, напасть на Лаэрта со спины или перерезать Телемаху горло, пока тот отвернулся. Но их не так много, чтобы даже это внезапное нападение изменило ход битвы: слишком мало их товарищей смогли взобраться на стену, и сейчас их почти столько же, сколько осажденных, пусть те в основном старики и юнцы, но ведь с ними еще и Одиссей…

— Коли я дружину с коней на ладьи пересажу, плохими воинами они не станут, — резонно ответил Святогор. — Но при сем и на конях хорошо биться смогут. И к чему мне тогда ратники, которых из ладей в седла поднять не получится?

— Зато боец какой храбрый оказался и умелый. Один десятерых торков сразил и полон немалый в дома свои возвернул, — опять добавил похвалу боярин.

– Одиссей, – выдыхаю я. – Одиссей! Бойтесь имени Одиссея, бойтесь хитрости Одиссея, моего прославленного царя, бойтесь…

В телах разбойников дружинники признали далеких торков-степняков, известных налетчиков, а вовсе не близких соседей-буртасов из Булгарии.

Двое из них, прокравшись вдоль стены, присоединяются к сражению против Телемаха и еще до того, как их замечают, закалывают одного из его команды, наплевав на его юность, заботясь лишь о достижении своей цели.

— И правда, как это ему удалось? — Княжич закрутил головой: — Избор, а ты что по сему поводу мыслишь?

Трое остальных проскальзывают в дом Лаэрта.

Молодой волхв, резавший что-то из липовой ветки, встрепенулся, отложил рукоделье, достал свечу, запалил, обошел новика, близко-близко ведя огнем и шепча наговоры на Перунов суд. Но нигде и ни разу пламя не затрещало и даже не трепыхнулось.

Он не защищен.

— Ничего! — наконец признал юноша. — Даже амулетов — и то нет ни одного!

Но вполне обитаем.

— Как же ты их одолел, Лесослав, коли даже милость богов тебя не коснулась? — снова поинтересовался княжич.



— Повезло, — пожал плечами Ротгкхон. — Кабы они догадались всем десятком на меня ринуться, стоптали бы в момент. Но бросить обоз без охраны тати боялись больше, нежели одинокого путника с копьем. Нападали по одному. А по одному все они воины никчемные. Токмо селян безоружных пугать и способны.

У подножия лестницы Одиссею удается убить своего противника. Он расставляет ловушку – изображает, что запыхался и, качнувшись, отступает. Поверив в предоставленную возможностью, мужчина делает выпад, занеся руку для смертоносной атаки. Удар меча Одиссея по шее выходит коротким и резким. Царю Итаки практически не приходится поднимать меч – инерция его врага все делает за него. Лаэрту удается подрезать сухожилия одного из тех, кто еще стоит на лестнице. Тот падает на стоящего впереди товарища, который спотыкается и теряет равновесие. Одиссей, не колеблясь, вонзает свой меч в грудь падающего солдата и вместо того, чтобы тратить время на попытки высвободить клинок из-под веса тела, которое теперь придавило его, выхватывает клинок своего отца из его руки и вонзает под броню последнего оставшегося рядом в живых мятежника.

— И выходит так, что, коли он не на твоей службе, то полон весь по совести есть его добыча, и оный выкупать надобно, — шепнул Сварогу на ухо боярин Валуй.

На другой стороне двора Телемаху уже некуда отступать. Появление двух новых врагов лишило его всех шансов, всех путей отступления. Его окружили с обеих сторон, его друзья гибнут один за другим. Он напрягается, расправляет плечи, расставляет ноги, сосредотачивается на своем небольшом, но остром клинке; переступает с ноги на ногу, ища возможность атаковать в ответ, скользит по земле, делая выпады то в одну, то в другую сторону, чтобы отстоять имеющееся у него пространство. В ушах шумит, от жары зрение затуманивается, а сердце бухает так сильно, что того и гляди лопнет. Он старается беречь силы, двигаться лишь для того, чтобы остаться в живых. И внезапно с ужасом понимает, что их у него не осталось. К собственному удивлению, думает в этот момент он вовсе не об отце, которому вскоре предстоит увидеть гибель сына, а совсем о другом человеке. О Кенамоне.

— Как он тебе на сердце лег, прямо первый раз такое! — изумился княжич.

В конце концов, именно Кенамон, а не Одиссей учил Телемаха обращаться с мечом.

— Мыслю, опытный боец в судовой рати нам ныне весьма и весьма пригодиться может, — ответил тот.

«Шевелись!» – кричит голос Кенамона в голове Телемаха.

– Шевелись, – шепчу я.

— Это верно, может… — задумчиво признал княжич, резко поднялся и разжал пальцы. — Ладно, благодари заступника. Возьму тебя в дружину. Учить тебя ремеслу ратному поздно, посему зачислю в гридни свои. Поищу приложение особому таланту. Жалованье положу, как старым воинам, и долю тем же порядком. За полон освобожденный ничего тебе не дам. Рабов освобождать есть долг совести любого русского воина, и за то, кроме благодарности людской, платы не бывает. Но вот лошади торков сраженных и мечи их по обычаю твои и ничьи более. Могу дать за все три сорока куньих, ибо припас оружейный лишним не бывает. Либо забирай все, и сам на торге меняй.

«Любая защита – та же атака! Не хватает силы, бери внезапностью!»

– Выживи, мальчик, – добавляю я. – Только выживи.

— Коли ты, княже, оценил добычу в три сорока, — одновременно и уважительно, и с долей лести ответил Ротгкхон, — стало быть, больше она не стоит. Я возьму плату.

Телемаху хочется, чтобы Кенамон был здесь. И эта мысль его поражает. Он стыдится ее. Кенамон был женихом, чужаком, варваром. Но он спас Телемаху жизнь, когда напали пираты. И спросил, не скучает ли тот по отцу. Как будто Телемах знал, что такое иметь отца, по которому можно скучать.

— Слышу речь разумного воина, — смягчился княжич. — Ладно, мнение боярина Валуя о тебе я уже знаю. Посмотрим, что другие ратники о тебе мыслят. Послезавтра пойдешь в дозор с Дубыней. Ты же пока со схроном и жильем определяйся. Не знаю, есть ли ныне свободные?

– Выживи, – повторяю я. – Ты мне еще пригодишься.

— Дом колдуна на князя переписан, — негромко напомнил Избор, вернувшийся к строганию. — Ныне пустует.

Кончик меча разрезает кожу на руке Телемаха. Шею едва не протыкает копье, и тот, кто его держит, налегая на древко всем весом, бьет Телемаха в грудь, сшибая с ног. Пытаясь удержать равновесие, он замечает тело парня, который плавал с ним на Пилос, – одного из тех немногих, кого он считал другом, – лежащее в грязи под ногами. Он хотел бы, чтобы это зрелище вдохновило его, вызвало прилив истинно мужской ярости, подарило второе дыхание, заставив вскричать: «Отмщение!» Разве не пришел в ярость Ахиллес после смерти Патрокла? Разве не так должны обстоять дела?

— И то верно, — согласился Святогор. — Схрон тебе, как дружиннику, определяю в детинце, а дом волхв покажет. Избор! Помоги обустроиться служивому человеку. А мы с боярином пока стену обойдем.

Но в это мгновение он чувствует лишь грусть, опустошение и стыд.

Юный волхв вздохнул, спрятал клинок в ножны, палочку спрятал в сумку.

— Идола вырезаешь? — поинтересовался вербовщик.

Телемаху столько раз в жизни было стыдно, но до сих пор он и не подозревал, что чувство, которое он испытывает, – стыд.

— Почему сразу идола? — смутился Избор. — Коли волхв, так обязательно идола должен делать?

Затем он поднимает взгляд.

— Тогда чего?

Видит топор, опускающийся прямо ему на голову.

— Ну… — паренек поколебался и признал: — Чура режу. Защитного. В святилище его отмолить, маслом заговоренным помазать, глаза открыть — станет дом от нечисти всякой сторожить, лихоманок, порчи, сглаза, недоброго навета.

Знает, что не успеет поднять меч, чтобы отразить удар.

— Помогает?

Неверно рассчитал угол атаки.

— А как же! — чуть не возмутился волхв. — Кабы не помогало, рази хоть кто-нибудь бы их брал?

Неверно определил, откуда ее ждать.

— Проверяли как-нибудь покупатели, или просто на слово верят?

И умрет из-за этой ошибки.

— Если тебе после схватки рану знахарка порошком ноготковым присыпать захочет, ты ей так поверишь, али антонова огня будешь ждать?

Закрывает глаза.

Антоновым огнем туземцы называли гангрену. И подобной болячки Ротгкхон не пожелал бы никому.

Слышит, как стрела прошивает того, кто чуть не убил его, и понимает, что пущена она, похоже, из отцовского лука, потому что броню воина она пробивает, как бумагу. Он открывает глаза, видит, как шатается воин, потрясенный видом торчащей из бока стрелы, отталкивает его изо всех сил и поспешно отступает вдоль стены.

— А помогает?

Еще одна стрела попадает в мужчину позади Телемаха, и тут рядом с сыном появляется Одиссей, и защитники, оттолкнув последнюю лестницу, сплотились, чтобы обрушиться на еже живых воинов Полибия и Эвпейта в этих стенах. Пощады не будет. Телемах вонзает меч в сердце противника раз, и еще один, и продолжает снова и снова вонзать клинок в плоть, воя, воя, воя непрерывно, пока отец не оттаскивает его прочь.

— Молись своим богам, чтобы не узнать. Пойдем к тиуну, награду твою получать.

– Довольно, – шепчет Одиссей, а Телемах трясется и рычит, рычит и трясется. – Довольно.

После этого мысли волхва перескочили на новую тему — и пока хмурый седовласый старик, недовольно бурча, долго водил их по кладовым, прежде чем выдать обещанные кипы куньих шкур, Избор расспрашивал иноземца о его богах и вере. Вербовщику скрывать было нечего, и он снова поведал об учении девяти друидов, и о том, что третий из них, можно считать, в здешних краях носит имя Сварога.

Лаэрт стоит внизу и смотрит на сына и внука. Похоже, теперь он вспомнил, насколько стар.

— А первый? — тут же заинтересовался молодой священнослужитель.

Эвмей так и не поднялся после падения. Он не мертв, даже не ранен. Просто ему трудно даже представить, что он все еще может двигаться. Небо над ним, кажется, никогда еще не было таким красивым. Ему хочется расплакаться от красоты наступающего рассвета. Никогда прежде он не задумывался, каково это – быть кем-то, кроме раба. Он и сейчас об этом не думает, но все же – все же – в данный момент своей жизни он гадает, не было ли чего-нибудь… чего-то иного… непознанного, неопределимого… что он пропустил за свое долгое и унылое существование.

— Первый никому не ведом, — ответил Ротгкхон. — Он должен быть невероятно велик, чтобы носить такое звание. Равно как и второй. Мы знаем учения лишь пяти друидов из девяти, и потому постоянно находимся в поиске, исследуя все новые и новые миры.

Телемах всегда гадал, каково это – оказаться в объятиях отца. И никогда не думал, что это будет вот так.

И тут со двора слышится крик:

— Ищете? Да, найти самых сильных богов — дело полезное. — Для язычника, в святилище которого стояло десятка три больших и малых истуканов, многобожие иноземца показалось фактом обыденным и малоинтересным. — Дом токмо при обыске разорили маненько, добро почти все вынесли, но крыша, двери в исправности, забор крепкий, хлев и амбар имеются. Живи не тужи. У тебя ведь жена молодая? Пока детишек нет, аккурат успеет обустроиться. Денег князь заплатил, самое нужное прикупить сможете. Давай помогу, — забрал Избор одну из кип.

– Одиссей!

Деньгами, как понял вербовщик, молодой волхв называл меховые шкурки.

Мужчины на стенах покрыты кровью и потом, изранены и вымотаны.

— Объясни иноземцу, — попросил Ротгкхон, — что за схрон такой мне назначили? К чему он? Зачем нужен дом, я как-то догадываюсь.

Рассветное солнце, дающее уже достаточно света, позволяло разглядеть расцвеченный серебряными и розовыми бликами мир.

— Как к чему? — охотно отозвался его спутник, направляясь к выходу. — Внутри стен городских — вона как тесно. Срубы крохотные, токмо поместиться и от мороза зимой спрятаться, припасы распихать да семью уложить. Долго в таком жилье не вытерпишь, токмо по нужде большой обитать можно. Нормальные дома за стенами стоят, в слободах. Там все и живут, и работают. В город на торг ходят, да в укрытии городском припасы складывают от греха. Коли ворог подступает, то посады сии люди жгут обычно, да за стены городские прячутся. Ну, добро, какое ценное, с собой, знамо, забирают — и в схрон. Горожане в своих срубах жить будут, а тебе с семьей в детинце надлежит скрываться, место найдем. В тесноте, да не в обиде.

— Если при каждой осаде слободы палить, то ведь их тогда каждый раз отстраивать придется? — не понял вербовщик.

– Одиссей! – крик повторяется, ведь кричащему неизвестно, кто из этих покрытых кровью мужчин, оставшихся в живых – Одиссей.

А вот и они.

— Так ведь дело-то недолгое, — пожал плечами волхв. — Лесов вокруг не счесть, мастера у нас умелые. За сезон обычно все заново и отстраивают. Война большая, по милости богов, не часто случается. Иной раз дети вырастают, про то не услышав. Древесина в срубах за то время сгнить успевает, их и без всякой осады разбирать приходится. А что дружины княжеские каждый год в походы отправляются, а то и два — до того простому люду дела мало. То на порубежье сечи идут. Иные и вовсе в краях далеких случаются.

Трое мужчин, которые вошли в дом Лаэрта, выходят из него. Один из них держит Автоною за руку. Еще один прижимает меч к горлу Пенелопы, удерживая ее другой рукой за волосы.

— Хорошо… Скажи, Избор, а людей тебе лечить приходилось? Я не про зелья, порошки и настойки целебные, а про заговоры, колдовство.

Царица Итаки стоит, неестественно выпрямившись, напряженная, посеревшая, прижатая спиной к нагруднику воина.

— А то, служивый, как же без того! Зубы заговаривал, грыжи не един раз, от колик малых деток спасал, — с гордостью похвастался юный волхв. — Не боись, Лесослав, людей лечить в наших землях умеют. Коли случится что — сохрани тебя Даждьбог от всякой беды, — исцелим обязательно. И раны закроем, и кровь зашепчем, и лихоманку прогоним. Не впервой.

– Царь Итаки! – окликает воин, возглавляющий их, который стоит чуть сбоку от царицы и того, кто удерживает ее, с мечом в руках.

Одиссей отпускает сына.

— Это хорошо, буду знать, к кому за помощью бежать нужно, — кивнул в ответ Ротгкхон.

Поднимается.

Его всегда удивляло, отчего сторонники учения пятого друида относятся к последователям третьего с таким пренебрежением. Ведь лечат-то в итоге с равной успешностью! И если язычники сильно уступают в мастерстве и знании при сложных заболеваниях — зато легкие раны и болезни исцеляют в разы проще и дешевле. Что при войнах и катастрофах зачастую становилось самым важным параметром.

Оглядывает стены. Смотрит во двор. Бормочет:

— Вот и пришли. — Избор свернул и толкнул створку ворот одного из дворов. — Вычищали мы тут все так долго и старательно, что даже домового, мыслю, спужали. Придется тебе нового приманивать. Зато порчи или покладов каких колдовских точно нет, можешь не опасаться.

– Проверь, не осталось ли где лестниц.

— На ночь нам тоже в детинец уходить? — оглянулся по сторонам Лесослав. — Вдруг ночью чего случится?

Телемах пытается ответить, но слова не идут. Отец принимает его молчание как знак послушания. Начинает неспешно спускаться, не отбрасывая окровавленный меч. Он уже и не помнит, чей это меч и откуда он у него. Этот меч достался ему от кого-то – от друга, от врага – в пылу битвы. Он немного тяжеловат и непривычно сбалансирован. Одиссей не любит сражаться оружием, с которым плохо знаком.