На мгновение она раздумывает над этим, но есть ли смысл? Возможно, в старости ей будет чуть легче на душе оттого, что она сделала все возможное для спасения сына; но это недостаточная причина с учетом того, что все ее попытки обречены на провал. А это просто небольшой спектакль, нужный для ее же удобства, для ее чувства собственной значимости. В нем нет ни капли искренности.

И потому Пенелопа, потуже запахнув грязный плащ на плечах, еще раз кивает семье на прощание, подзывает к себе Автоною и еще нескольких женщин, а затем в самый темный ночной час взбирается на стену фермы.

У ворот, смотрящих на лагерь, Одиссей собирает оставшихся женщин. Они убрали некоторые обломки, чтобы получился маленький проход во внешний мир, где все еще пышет жаром таран, где останки Приены все еще тлеют на обожженной земле. Они несут факелы, привлекая внимание. Петь начинает Анаит. Жрица Артемиды не учила погребальных песен островов на службе своей богине – Артемида не считает смерть таким уж важным или заметным событием, – но она все же женщина Итаки. Женщинам Итаки многое известно о горе.

Они вплетают голоса в мелодию и поют.

Поют о нарушенных обещаниях и потерянных жизнях.

О скорбящих вдовах.

Об обманутых женах.

О дочерях, брошенных умирать с разбитым сердцем.

Одиссей с Телемахом молчат. Они не знают этих песен. Царские поэты – все сплошь мужчины и поют то, что им велят другие мужчины. Не принято, чтобы женщины и рабы имели отношение к музыке. Ведь так можно предположить, что у них есть и душа, полная печали, и собственная история, как у какого-нибудь царевича, сидящего у золотого трона.

В лагере Полибия и Эвпейта солдаты слушают.

Они тоже никогда не слышали этих песен.

«Как странно, – думают они, – что в голосах женщин таятся такие секреты».

Артемида стоит рядом со мной на стене. Все лицо у нее измазано кровью и пеплом, побелевшие пальцы крепко сжимают лук. Я кидаю взгляд на лес за ее спиной, вижу, как поднимается туман, густой, плотный туман, и понимаю, что это ее рук дело.

– Спасибо, – произношу я наконец, опуская взгляд на поющих женщин внизу.

– Я здесь не ради него, – отрезает она, сверкнув глазами на Одиссея. – Когда все закончится, я покину эти острова.

– Понятно.

– Ну, и стоит оно того? – требовательно спрашивает она. – Он того стоит?

Я надолго задумываюсь, прежде чем ответить, но, когда отвечаю, смотрю прямо на сестру.

– Нет, – признаю. – Не стоит. Но он – наименее отвратительный из найденных мной вариантов в это время, пока мир не изменится. Пока все в этом мире не будет построено заново. Его история – все, что у меня есть.

Она хмурится сильнее, но не уходит, и туман становится все плотнее, обнимая догорающий таран, стену и взбирающиеся на нее тени – Автоною с Пенелопой, скрытых тьмой.

Артемида, стоя рядом со мной, излучает тепло, дышит ровно, едва слышно.

– Я сражалась… так долго, – бормочу я, когда туман добирается и до нас. – Я сделала все, что в моих силах, чтобы стать… значимой. Чтобы мир вокруг меня стал мудрее, чтобы мудрость была важнее войны. Я проиграла. Люди сражаются и умирают, и все ради чего? Слава, власть, ненависть и гордыня – и ничего больше. У богов и царей одни и те же истории, и в этих историях почетно умереть ради чьей-то гордыни и правильно возносить хвалу за цепи на шее любого ребенка, который родился не в царской семье. И тогда я подумала… если не выходит получить власть при помощи мудрости, или милосердия, или справедливости, тогда, наверное, следует взять ее другим способом. Возможно, если я уподоблюсь этим жестоким кровожадным мужчинам, все получится? И я изгнала из сердца все мечты о нежности, страсти, участии или доброте. Я отказалась от дружбы, опасаясь предательства, избегала любви как опасности, карала женщин за то же, что и мужчины, отрицала свое одиночество и скрывала страхи.

Яд. Все это. Яд. Но и этого оказалось мало. Я слишком жестока, чтобы меня любили женщины, и слишком мягка, чтобы мужчины соизволили одарить меня уважением. И куда меня это привело? Почему я пала так низко, что ради признания мужчин, ради их поклонения моей божественной силе мне придется стать частью его истории? – Я без капли злости или одобрения, просто констатируя факт, указываю копьем на Одиссея, единственного молчащего среди поющих женщин. – Моя сила должна была расколоть мир, разрушить дворцы и возвести их заново. Но не как сила богини-похожей-на-мужчину, а как сила женщины, оружие женщины, мудрость женщины. Но мне не удалось этого добиться. И теперь приходится выкручиваться. Приходится подстраиваться под чужие рамки, придумывать чужую историю, в которой вся слава достанется ему. Обычному мужчине. Жалкому смертному. Его будут называть мудрым. Его историю будут рассказывать из века в век. История Одиссея – это последнее, самое мощное оружие, что осталось у Афины. Ведь следом за его именем всегда будет звучать мое. И это единственная сила, что у меня есть.

Артемида слушает.

Размышляет.

Качает головой.

– Если твоя история важнее них, – взмах подбородком в сторону женщин, поющих внизу, – тогда она ничего не стоит.

С этими словами госпожа леса уходит, растворяясь в ночи, которая охотно принимает ее в свои объятия, пока туман поднимается над измученной землей.



У ворот фермы женщины поют, поднимая вверх факелы.

В лагере Эвпейта и Полибия мужчины слушают, погрузившись в молчание, песни, которые никогда прежде не слышали.

Шпионы, следящие за фермой, тоже слушают, позабыв о своих обязанностях, чувствуя холодное касание тумана на коже.

Мне не нужно прибегать к своей божественной силе, ведь Артемида уже обо всем позаботилась, и в плотном покрывале тумана, укрывшем ночь, Пенелопа, Автоноя и еще три женщины леса спускаются по веревке со стены и ускользают во тьму.



Глава 46



С наступлением рассвета люди Гайоса уже выстроены.

Ворота фермы Лаэрта разбиты и едва закрываются. Земля вокруг залита кровью, взрыта стрелами.

Дым погребального костра все еще вьется в сером утреннем воздухе. Женщины выстроились на стенах с колчанами на бедрах и полосами сажи на лицах.

Эта битва будет кровавой – но недолгой.

Полибий с Эвпейтом стоят позади своего поредевшего войска, скрестив на груди руки и высоко подняв головы. Гайосу кажется, что Полибий не ел уже три дня, и ни разу за это время воин не видел, как тот пьет. То же самое, вероятно, касается и Эвпейта, но того питает нечто большее, чем просто еда и вода.

– Последняя битва, – говорит Гайос своим солдатам. – Смертельная…

Его прерывает дозорный, подающий сигнал тревоги.

Гайос оборачивается, чтобы посмотреть на ее причину.

Из разбитых ворот выходит мужчина.

Узнать его не составляет труда. Не то чтобы Гайос знал его в лицо или часто видел его коренастую волосатую фигуру, просто манера мужчины нести себя, даже по этому кровавому полю, мгновенно узнаваема.

Он идет как воин, устало встретивший новый рассвет; но есть в нем некое величие, от которого так просто не избавиться.

Одиссей, с мечом на поясе, но без шлема на голове, неторопливо отходит от фермы на расстояние выстрела и останавливается в одиночестве. У него за спиной в воротах стоят его отец и сын, оба вооруженные; они наблюдают, находясь вне пределов слышимости.

– Это Одиссей, – шипит Эвпейт. – Это он! Убейте его!

– Что он делает? – недоумевает Полибий. – Почему стоит там?

– Он хочет переговоров, – пораженно бормочет Гайос, не в силах поверить в это. – Хочет сдаться в плен.

– Никакого плена, – рычит Эвпейт. – Никакой пощады!

Гайос смотрит на двух отцов, затем на своих выстроившихся воинов. И вдруг понимает, что большинство убитых им под Троей уже сложили оружие, уже стояли на коленях в грязи. Он спросил своего командира, что с ними делать? А тот ответил: «Женщины и дети – рабы. Остальных взять не можем».

Совсем не так представлял Гайос свой путь в герои, но после всего пережитого, как мог он подвести своих товарищей?

– Убейте его! – твердит Эвпейт. – Убейте сейчас же!

– Ты и ты! – рявкает Гайос, указывая на своих лучших людей. – Со мной. Остальные – ждать моего приказа.

– Ты не можешь, – рычит Эвпейт. – Мы наняли тебя, купили, а он… Никакой пощады!

Но Гайос уже идет по выжженному полю навстречу Одиссею.

Взмахом руки он приказывает сопровождающим остановиться в пятнадцати шагах позади. И гадает, сможет ли он устоять под натиском Одиссея, пока его люди не доберутся и не спасут его, если вдруг все пойдет не так. Воин внутри не настолько глуп, чтобы пытаться проверить, но у Гайоса есть и другая часть души – та, что отравлена ядом легенд, та, что взращена на песнях сладкоречивых поэтов, и она жаждет попробовать. Жаждет узнать… каково это – стать тем, кто убьет Одиссея?

Лицом к лицу, не в пылу сражения, итакийский царь, к вящему удивлению Гайоса, довольно стар и невысок. В его волосах полно седины, плечи сгорблены, кожа сморщилась от соли и ветров. Он стоит, чуть согнувшись, опустив руки, кажущиеся длинноватыми, словно с возрастом потеряли пропорциональность. Он не стал смывать копоть и кровь ни с одежды, ни с кожи. На его голове и руках нет золотых украшений. Даже меч у него, похоже, чужой, вырванный из груди какого-нибудь бедняги.

Гайос останавливается вне досягаемости меча, но на расстоянии, удобном для беседы.

– Как твое имя? – спрашивает Одиссей.

Сражаясь под стенами Трои, Гайос часто представлял себе, что кто-нибудь из великих царей спросит о нем, захочет узнать, обратит внимание. Само собой, этого не случилось.

– Гайос.

– Гайос, – повторяет Одиссей, перекатывая имя на языке – привычка человека, склонного забывать имена собственных воинов и знающего, что забывчивость – не лучшая черта для славного царя. – И я убил твоего брата, Гайос? Или друга?

Гайос не сразу понимает, о чем речь, а сообразив, качает головой.

– Нет. Я не был знаком ни с кем из женихов лично.

– Но ты служишь их отцам.

– Да, я поклялся в этом.

– И ты серьезно относишься к своей клятве.

– Если ты пытаешься узнать, не из тех ли я проходимцев, которых можно купить, то… Да, я серьезно отношусь к ней. Но даже будь я продажной шкурой, сомневаюсь, что у тебя нашлось бы золото, чтобы купить меня, царь Итаки.

– Возможно, и нашлось бы, будь я царем, – отвечает Одиссей с улыбкой. – Признаться честно, со всей этой суетой я и в сокровищницу заглянуть не успел.

– Я успел, – выпаливает Гайос с оттенком гордости, с неким чувством, что так долго скрывалось на берегах Трои. – Я обшарил твой дворец, когда ты исчез, проверил каждый угол и тайник. И не нашел ничего, кроме пыли и крови.

– Вряд ли моя жена стала бы прятать свои богатства там, где их так легко найти, – но общая мысль понятна. Не совсем такое возвращение домой я представлял, – признает царь. – Впрочем, я не представлял и что придется защищать мою семью с помощью армии избранных Артемидой за стенами внезапно укрепленной фермы моего отца. Но все именно так.

– Так, – соглашается Гайос. – Тебе есть что еще сказать?

Одиссей, чуть изогнув шею, смотрит на стоящих вдалеке Эвпейта с Полибием.

– Мне следует говорить с тобой – или с твоими хозяевами? – интересуется он.

– У них одно желание – убить тебя, – отвечает Гайос, пожав плечами. – И это единственное, что от меня требуется. Если это мне удастся с наименьшими потерями людей и времени, не вижу причины, почему бы так и не сделать и не счесть свою работу выполненной.

– А твои воины подчинятся тебе, если мы достигнем согласия в этом вопросе? У тебя достаточно власти?

– А у тебя? Твои воины всегда тебе подчиняются? А воительницы? – спрашивает Гайос, склонив голову набок и уперев руки в бока, с удивлением понимая, что его заинтересовал этот странный, покрытый кровью царь.

Одиссей обдумывает его вопрос, а потом разражается смехом. Гайосу кажется, что он звучит громче, чем следует, к тому же в нем не слышно ни капли веселья.

– Когда-то я опирался только на авторитет командира и власть царя – но в разгар войны подобные вещи теряют свое значение. Тогда я сказал своим людям, что они будут жить, если станут подчиняться мне, и умрут, если не станут, и после этого в общем и целом рассчитывал на их послушание. Но неприятные сюрпризы ждали меня намного чаще, чем хотелось бы признать. Как насчет тебя? Сколько из твоих людей выживет, если ты снова нападешь на ферму моего отца?

– Достаточно, – отвечает Гайос. – Достаточно, чтобы справиться.

– Очень хорошо. Давай представим, Гайос, что вы снова пойдете в атаку. Как ты видишь, ворота отцовской фермы уничтожены, но женщины на стенах успеют перебить больше половины из вас, прежде чем вы захватите ферму, а я лично позабочусь о том, чтобы найти тебя в этой битве и, пусть даже на последнем издыхании, вогнать меч тебе в спину. Думаю, ты понимаешь, как ответственно я могу отнестись к подобному обещанию… Или мы можем договориться.

– Я слушаю.

– Женщины уйдут отсюда, а я сложу оружие.

Гайос смотрит на ферму, на замерших в ожидании охотниц на ее стенах, а затем снова на Одиссея.

– А твоя семья?

– Мой отец уже готовится вскрыть вены, чтобы не пришлось выносить все те непотребства, что приготовили для него твои хозяева. Очень жаль: когда-то они были друзьями.

– А твой сын?

– Мой сын… Думаю, он будет настроен сражаться. Я не смогу его остановить. Я всеми способами пытался убедить его бежать, спасти свою жизнь и моим именем поднять мятеж, но он, похоже, совершенно не приемлет эту идею. Полагаю, он вырос на определенных историях. С определенными представлениями, что значит быть настоящим мужчиной, – понимаешь, да?

Гайос думает, что понимает.

– Однако, – продолжает Одиссей, – я хотел бы попросить: когда вы загоните Телемаха в угол и приготовитесь схватить, несмотря на всю его отвагу, убейте его быстро. Без сомнений, твои наниматели приготовят множество ужасных вещей для меня – я понимаю, что у них может возникнуть такое желание, – но мой сын… Мой сын не сделал… Не заслужил, я думаю, стать жертвой моей глупости. Все-таки именно я принял решение убить женихов. Я возьму на себя всю вину. Я не могу заставить тебя сделать это, но одним из условий моей сдачи в плен будет твое обещание, что, если появится возможность убить моего сына быстро, как воина, ты используешь ее.

– Думаю, я понимаю. Ты многого просишь для того, кто потерпел поражение.

– Для того, кто заставит твоих людей заплатить за свое поражение, и заплатить немалую цену.

– Я готов обдумать твои требования.

– Мне потребуется клятва.

– Женщины… если я отпущу их… Их оружие…

– Они все оставят. Дай им немного времени разбежаться – и больше никогда о них не услышишь. Они станут теми, кем были всегда: вдовами и незамужними девушками, которые ткут полотно, пасут стада, месят глину и носят воду из ручья. Ты не станешь искать их, пытаться узнать их имена, и они не доставят тебе проблем.

– А твоя жена?

– Она удалится в храм и никогда больше не появится на Итаке. Когда я умру, она станет никем – думаю, это понятно нам обоим.

– Всегда найдутся те, кто захочет отомстить.

– Ты собираешься убить царя, – отвечает Одиссей просто. – И его отца, и его сына. Разве этой крови недостаточно?

Арес шепчет «нет».

Арес шепчет:

– Нет, нет, недостаточно, всегда недостаточно! Бери все, бери, ярись и бушуй, потому что ты хочешь во всем видеть смысл, знать, что все это во имя какой-то цели, и, если целью не может стать добро, пусть ею станет власть, пусть ею станет ярость, пусть ею станет господство сильного над слабым, власть, власть, ВЛАСТЬ!

Я вижу это в глазах Гайоса. Слова моего братца тлеют в их глубине – очень глубоко. У меня не выйдет извлечь их, просто щелкнув пальцами. Но в них есть и кое-что еще – кое-что, притаившееся глубже навеянных божественной силой мыслей. Я едва сдерживаю смех, разглядев, что это, услышав тихий шепот в душе Гайоса.

Потому что там история.

Гайос не знает точно, где слышал ее, не помнит, какой поэт пел о чем-то, кроме острого меча завоевателя и рек пролитой им крови. Но когда-то она проскользнула в его мысли и с тех пор прорастала в них. Есть другой путь в герои. Другой способ стать мужчиной.

– Очень хорошо, – говорит Гайос. – Женщины сложат оружие и могут уходить. А мужчины?

– А их почти не осталось, – отвечает Одиссей. – Я бы попросил, чтобы тем, кого вы возьмете в плен, не причиняли зла.

– Этого обещать не могу. Но, думаю, тебе это известно.

Одиссей улыбается:

– Под чьим командованием ты служил, Гайос? Под Троей кто был твоим командиром?

– Диомед.

– А-а-а. Ну конечно.

– Вы же когда-то были друзьями, разве нет?

– И соперниками тоже. С Диомедом лучше всего было совмещать и то и другое. Тебя достойно наградили за время, проведенное под Троей?

– Нет.

– Нет. Догадываюсь, что нет. Будь здесь моя жена, она спросила бы, срывал ли ты свой гнев на женщинах. Ей непонятны… некоторые вещи. Как бы хорошо мы ни рассказывали истории, сомневаюсь, что когда-нибудь удастся донести всю правду до наших слушателей. Ты же понимаешь, о чем я, да? А вот мой сын – нет.

– Ты сказал своим людям, что мы убьем их, если ты сдашься? – спрашивает Гайос, метнув взгляд к открытым воротам фермы.

– Нет. Считаешь, надо?

– Да.

– Если ты не против подождать, я могу вернуться туда сейчас…

Гайос вскидывает руку, почти извиняясь, однако останавливая царя Итаки на месте.

– Я не перестаю гадать, – говорит он задумчиво, – не может ли это быть очередной уловкой. Всем известно, что Одиссей – мастер уловок. Я сам видел это своими глазами.

– Как бы я был рад, – вздыхает Одиссей, – будь здесь некая хитрость. Искренне рад. Но, как ты сам видишь, это все, с чем я подошел к концу своего пути. Каким же он обернулся разочарованием!

И снова Гайос смотрит сначала на ферму, а потом на царя. Все кажется таким простым… И он не уверен, что с этим делать.

– Очень хорошо, – произносит он наконец. – Давай мне свой меч – и женщины свободны.

– А мой сын? Я был бы признателен, если бы ты поклялся священным именем Афины, что, если будет возможность убить его быстро, ты используешь ее. Я не допущу, чтобы он страдал и мучился от стыда, когда Эвпейт с Полибием возьмутся осуществлять свою месть.

– Клянусь. – Голос у Гайоса твердый, решительный и искренний. – Именем Афины и всех богов Олимпа.

– Благодарю.

Одиссей вздыхает с заметным облегчением. Он вытаскивает меч из ножен – левой рукой, немного неловко, острием в землю. На мгновение задерживает в руке, словно взвешивая или вспоминая, с какого именно тела снял это оружие. Затем протягивает его Гайосу рукоятью вперед.

Капитан мятежников мгновение медлит, затем делает шаг и снова медлит. Ждет нападения, подлости. И не видит ее. Но все же история – история! – об Одиссее тоже здесь, словно червь вгрызается в его мысли. Он смотрит в усталые глаза царя, видит его терпеливую, равнодушную улыбку и все равно дает знак двум своим сопровождающим подойти поближе и встать рядом, прежде чем делает еще один шаг и наконец хватает протянутый меч.

С фермы Лаэрта доносится вой.

До Одиссея с Гайосом долетают лишь его слабые отголоски, позволяя сделать вид, что ничего подобного не было. И они старательно его делают. Гайос, отдавая дань уважения Одиссею, старается не пялиться через плечо царя, туда, где сейчас стоит на коленях его сын, которому Лаэрт положил руку на плечо, поддерживая юного царевича в его отчаянии. Женщины уже спускаются со стен и строятся, готовые к выходу.

– Что ж, – бормочет Одиссей, когда за спиной отчаянные крики его убитого горем сына сменяются рыданиями, – полагаю, дело сделано.

– Сделано, – соглашается Гайос. – Если хочешь, можем подождать, пока женщины не скроются из виду.

– Я был бы признателен. Не будешь ли ты любезен подать знак своим людям не приближаться, пока они не скроются в лесу?

Гайос кивает одному из сопровождающих, и тот бежит назад к своим. Одиссей в свою очередь показывает пустую руку в сторону фермы. Теодора поднимает ладонь в ответ. Она все еще держит в руках лук, и под туникой у нее спрятан один нож Приены, а на бедре другой. Никто – даже царь – не отнимет у нее эти ножи.

Женщины выходят, не соблюдая никакого определенного порядка. Напротив, они выбегают небольшими группами, причем некоторые спешат скрыться в лесу, а другие неторопливым, спокойным шагом идут, подняв головы и расправив плечи, навстречу восходящему солнцу. Мирена, чья мать похоронена там, откуда она уходит. Анаит, не спускающая глаз с наблюдающих мужчин, словно не верит в происходящее. Отония, с горсткой серебра, зажатой в кулаке, – прощальным подарком хозяина. К тому времени, как они выходят из разбитых ворот фермы, половина женщин уже успевает раствориться в лесу, словно лисы, бегущие от гончих. Теодора стоит в воротах, пока последняя из них не скроется из виду, а затем кладет лук на землю и направляется к деревьям, ни разу не обернувшись.

Остаются лишь Телемах, Лаэрт и их люди, ждущие конца. Телемах стоит на коленях, судорожно хватая воздух и не выпуская меч из рук. Лаэрт еще раз похлопывает его по плечу, вскидывает голову, кивает сыну и возвращается попрощаться с домом и, наверное, со свиньями, учитывая то, как привязан он к хрюкающим созданиям.

Одиссей, издав медленный, рваный вздох, отворачивается от фермы.

– Командующий, – бормочет он, – похоже, ваша работа выполнена.

Гайос кивает и, отступив, указывает на строй ждущих их людей в бронзе, на отцов убитых сыновей. И ведет Одиссея к ним.



Глава 47



Полибий выпаливает:

– Вы не связали его?!

Одиссею, похоже, приятно это слышать; он доволен тем, что легенды о его величии порождают желание связать его покрепче, несмотря на окружение из пяти десятков тяжеловооруженных воинов. Гайос со вздохом велит принести веревку, сам проверяет узлы после того, как Одиссею связывают руки спереди, толчком заставляет его опуститься на колени в грязь у ног отцов.

Эвпейт переводит взгляд с царя на ферму, рядом с которой стоит коленями на залитой кровью земле Телемах, и говорит:

– А мальчишка?

– Мы пойдем приведем его, – вздыхает Гайос. – И его деда тоже.

– Хорошо. Ведите их сюда.

Одиссей смотрит на Гайоса, и тот коротко кивает; он не забудет о своей клятве.

– Мой дорогой, – шепчу я ему на ухо. – Арес хочет заполучить тебя, но ты мой.

Гайос уже отобрал тридцать воинов для захвата фермы. Больше ему не нужно: врагов слишком мало и они уже сломлены. Он сам поведет их. И проследит за тем, чтобы Телемах не выжил.

Пока собирается этот небольшой отряд завоевателей, Эвпейт не сводит глаз с Одиссея.

Он точно не знает, что делать теперь, когда момент настал.

Еще ни разу не приходилось ему лично пытать человека до смерти – по крайней мере, не физически. На самом деле, он надеялся, даже рассчитывал, что за него это сделают другие. Надеялся, что от этого почувствует себя лучше. Закрыв глаза, он пытается представить себе лицо Антиноя, пытается услышать голос своего ребенка.

Мгновение – Антиной свернулся клубком на полу, прикрываясь от отцовского кулака, и рыдает, хоть он уже и взрослый мужчина.

Не такую картину пытается вообразить Эвпейт. Нахмурившись, он пробует снова. «Антиной, – молит он. – Антиной. Я нашел твоего убийцу. Я поверг его на колени. Теперь-то ты точно будешь со мной и мне нечего стыдиться? И это не чувство вины?»

– Эвпейт, Полибий, – произносит Одиссей, и, хотя он повержен, связан, унижен, в его ровном голосе звучат царственные нотки. – Я вас помню. Когда-то вы были друзьями моему отцу.

Были ли? Эвпейт задумывается.

Конечно, он помнит юношу – того, которым был когда-то, – смеющегося вместе с призраком, подобным ему, с бывшим Лаэртом. Но они умерли, все они. Медленно, с годами, полными яда и страданий, они растрачивали пыл юности, теряли окрылявшие их надежды и лелеемые мечты, пока их жизни не превратились в жалкое подобие оных. Но и оно теперь на веки вечные застыло в бесконечных сожалениях.

Еще одна мысль. Если вспомнить о боли, то перед глазами всплывает одно лицо, столько лет бывшее ее причиной, в голове всплывает одно имя, которое иначе он легко бы забыл…

– Где Пенелопа? – требовательно спрашивает он. – Где жена этого человека?

– Она ушла вместе с женщинами, – отвечает Гайос четко и спокойно. – Ее нет.

– Она поднимет мятеж! Она соберет еще больше… больше своих женщин! Она умна, она…

– Вы собираетесь убить ее мужа, отца, сына, – сухо напоминает Гайос. – Думаете, после этого от ее ума что-нибудь останется?

Эвпейт открывает рот, готовясь завизжать: «Да, да, ты ее не знаешь!» Но слова замирают на губах под взглядом Гайоса. Есть кое-что, думает он, чего тот не понимает. Не желает знать. И поэтому старик отводит глаза.

Ко всеобщему удивлению, именно Полибий пытается задушить царя Итаки.

Все время, пока собирался отряд и беседовали мужчины, он стоял, покачиваясь, губы его дрожали, и пальцы беспокойно шевелились. А теперь, словно терпеливое спокойствие Одиссея стало последней каплей, он кидается на итакийца, пытается его ударить, выжать из него жизнь по капле. Ему помогает отчаяние, отчаяние человека, лишившегося и сердца, и души; но он стар и слаб. Несколько людей Гайоса оттаскивают его от Одиссея прежде, чем старик успевает добраться до горла пленника, хотя и сами не понимают, зачем утруждались.

– Эвримах! – воет Полибий. – Эвримах! Его звали Эвримах!

Возможно, Одиссею стоило бы произнести эти слова, эти странные, новые для него слова, которыми он не успел овладеть полностью: «Мне жаль». Но нет. Они еще так свежи, так новы, что пачкать их, тратить их на врагов, на тех, кого он не считает достойными их тяжести, – этого он не сделает. Так что он, судорожно вздохнув, поводит плечами, крутит шеей, поудобнее устраивается на коленях, пересчитывая боли старые и новые, чтобы выяснить, не добавил ли чего Полибий, а затем устремляет взгляд в пустоту.

Так странно, думает он, наконец-то помолчать. Дать голосу роздых, освободить разум от планов и интриг. Но ничего неприятного.

Тогда он задумывается, почему не попробовал этого раньше, когда была такая возможность.

– Приведи нам мальчишку, – рявкает Эвпейт. – Приведи Телемаха.

Гайос кивает и зовет своих людей:

– За мной, к воротам, плотным строем, без барабанов.

Дан приказ – без барабанов, но не успевает он прозвучать, как над полем разносится звук удара дерева о натянутую кожу.

Гайос, вспыхнув от раздражения, ищет источник звука.

И снова: бу-у-ум!

На этот раз он понимает, что звук идет не из его лагеря и даже не с фермы. Он, скорее, звучит в отдалении, долетая сюда с ветром, сменившим направления с восходом солнца.

Бум!

Это боевой барабан, отбивающий царственный ритм. Он не зовет на битву и не командует отступление. Он одновременно и менее, и более значим – это уведомление о присутствии. Заявление, требующее всеобщего внимания.

Бум!

Гайос смотрит на Одиссея, но тот, хоть и связанный, едва не пожимает плечами. Его этот звук приводит в такой же ступор, как и остальных.

– Что это? – требует ответа Эвпейт. – Очередная уловка?

– Повернуться к дороге, – командует в ответ Гайос и, видя, что никто не торопится исполнять, добавляет: – Быстро!

Его люди разворачиваются, в то время как Одиссей ерзает в грязи, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь за частоколом ног.

Бьет барабан, и звук приближается. На ферме Лаэрта Телемах успел подняться на ноги и стоит, вытащив меч. Даже Лаэрт снова высунул нос из дома, поскольку любопытство победило привычку двигаться как можно меньше.

Бум, бум, бум!

Гул барабана разносится над взрытой, опустошенной землей, а за ним следуют и другие звуки: топот ног по сухой земле, звяканье металла, фырканье коней, голоса, одинокий зов рога.

Пыль появляется раньше людей; серая, сухая, она поднимается столбом над теми, кто сотрясает землю, заставляет содрогаться небеса. Пара солдат, отправленных следить за дорогой, возвращаются бегом, пламенея лицами, и что-то яростно шепчут Гайосу на ухо. Ветеран вздрагивает, но не теряется, тут же приказав:

– Замерли! Мечи не обнажать!

Когда над краем холма, с которого лениво стекает дорога, возносится прямоугольное знамя, его блеск на мгновение ослепляет. Золотой круг, вышитый крашеным конским волосом. На нем изображение лица с задумчивой улыбкой и чуть вытянутыми глазами, впечатляющие уши торчат по бокам круга, на котором оно изображено. В нем нет ни малейшего сходства с тем, о чьем присутствии оно должно оповещать, но, поскольку он уже мертв, вряд ли эта непохожесть имеет значение. Первым его узнает Гайос, а следом и те, с кем вместе он воевал под Троей.

Это лицо Агамемнона, выгравированное на золоте; изображение поднято ввысь воином в шлеме с гребнем и сверкающей броне, на которую, похоже, не осмеливается опуститься дорожная пыль. Далее следует колонна солдат, идущих по три в ряд, под звуки костяного рога и барабана из бычьей кожи, а над сверкающей поверхностью колонны возвышаются фигуры шестерых всадников, едущих на статных конях.

Четверо из шести держатся позади двух других, и мы можем перечислить их: старый Медон, ворчливый Эгиптий, горделивый Пейсенор и мудрая Урания. На каждом лучшие одежды, о чем весьма пожалеют их служанки, на которых ляжет обязанность очистить следы, оставшиеся после марша по холмам Итаки.

Две фигуры, едущие впереди, одеты с еще большей роскошью. Наряд Пенелопы позаимствован в одном из сундуков Урании, оттого немного широк в горловине и короток по подолу – но пока сойдет и так. Едущая рядом с ней на черном как ночь жеребце спутница компенсирует недостаток роскоши платья обилием золота и серебра, сверкающего на ее пальцах, запястьях, шее и голове. Ее диадема не отличается особой изысканностью, но для Итаки и она величественнее всех украшений самой знатной женщины. Барабан стучит, рог поет: едет Электра, дочь Агамемнона, дочь Клитемнестры, сестра Ореста; за ней марширует две сотни воинов, а рядом с ней царица Итаки.



Микенцы пришли.

С черными, как у матери, волосами и белой, как лунный свет, кожей, Электра поражает изяществом, даже миниатюрностью, а ее нежные пальцы и тонкие запястья, кажется, сломаются, стоит сжать покрепче. Не сломаются. Она не носит меч, хотя иногда у нее возникает искушение надеть его: просто чтобы понять, каково это. Для подобных вещей у нее есть брат, и ей не надо рядиться в мужские одежды, чтобы узнать, что такое власть.

Наездники осаживают коней шагах в пятидесяти от выстроенных рядами людей Гайоса.

Бой барабана стихает.

Острый конец древка, на котором плещется знамя с ликом Агамемнона, воткнули в землю, чтобы тот мог наблюдать за всем сверху.

Электра ждет, не слезая с коня, Пенелопа рядом с ней, мудрейшие из итакийцев за ее спиной. Она никуда не торопится. Смотрит, как ее воины расходятся веером, в две шеренги, образуя дугу, грозящую сойтись на войске Гайоса и разгромить его. И лишь после этого, едва заметно кивнув своим спутникам, она спешивается. Передает поводья своего коня воину, облаченному в алый плащ, быстро проверяет, не покосилась ли диадема на голове, разглаживает подол платья и протягивает руку Пенелопе, когда царица Итаки спускается на землю.

Пенелопа принимает предложенную руку.

Подобную картину теплой сестринской привязанности стоило бы изобразить на боку какой-нибудь амфоры. Две чистые, неиспорченные девы, вероятно отправляющиеся собирать фрукты или разливать сладкое вино, идут рядом в полном согласии.

А следом за ними с той же скоростью движутся две сотни воинов, чьи копья и щиты образуют за спинами дам сверкающий утес.

Они не выдвигают требований, не предупреждают, не испускают боевых кличей и даже не морщатся, увидев потрепанных мужчин, выстроившихся перед ними. Просто идут к рядам воинов Гайоса, словно тех нет, и, сказать по правде, их все равно что нет.

Гайос командует своим людям разойтись за мгновение до того, как они сами сломают строй и побегут, не дожидаясь приказа. Лучше уж, решает он, отдать приказ о сдаче по доброй воле, чем вынужденно сдаться, поскольку твои воины побросали оружие.

– Почетный караул! – удается даже рявкнуть ему в момент внезапного прилива уверенности.

Его голос разносится над полем, и на лице Электры мелькает едва заметный отблеск улыбки. Его люди торопливо выстраиваются в две шеренги позади Полибия с Эвпейтом, изображают на лицах нечто вроде почтения, безоговорочно оставив мечи в ножнах. Единственный просчет в этом великолепном по сути маневре: он открывает то, что мгновение назад пряталось за телами воинов, – царя Итаки, связанного, стоящего на коленях.

Электра замирает, едва увидев это. Крепко сжав пальцы Пенелопы, оборачивается к ней и шепчет:

– Это он?

– Да, – отвечает царица Итаки, и тень царственного недовольства кривит ее губы. – Это Одиссей.

Электра отпускает руку Пенелопы и яростно указывает пальцем на царя, а затем на его пленителей.

– Освободить его! Немедля!

Никто не торопится повиноваться. Если кто-то кинется исполнять приказ, это будет значить, что они неким образом виновны в его нынешнем печальном состоянии. Электра не слишком высока ростом, но это не мешает ей возвышаться над всеми, пылая от ярости.

– Вы, подлые псы! – рявкает она. – Будь здесь мой дорогой отец, он вздернул бы вас на ближайшем суку и оставил на корм воронам! Вам остается лишь молиться, чтобы у моей дорогой сестры Пенелопы и доброго друга Одиссея милосердия оказалось хоть на каплю больше, чем у него!

Эта речь заставляет шевелиться нескольких наиболее сообразительных мятежников, осознавших, что бездействие таит в себе намного большую угрозу, нежели попытка, пусть и неловкая, освободить Одиссея из пут. К нему, едва не сшибая друг друга с ног, разом кидаются трое, разрезают веревки, с поспешной услужливостью, при этом отпихивая один другого, помогают царю подняться на ноги.

Царь Итаки никогда прежде не видел Электру, но он узнает царственную осанку, видит знамя Агамемнона и делает соответствующие выводы.

– Моя царица, – бормочет он, отвесив полупоклон Пенелопе. – Моя госпожа, – поклон поглубже царевне Микен.

– Господин мой Одиссей! – рявкает в ответ Электра, и взгляд ее, скользящий по полю, едва касается его лица. – Я получила от моей дорогой сестрицы, твоей жены, весть о твоем возвращении, но и представить себе не могла, что увижу тебя в столь постыдных обстоятельствах.

На самом деле гонец, отправленный Пенелопой через Уранию, в мельчайших подробностях объяснил, с обстоятельствами какого типа они могут столкнуться. Когда речь идет о масштабном военном вторжении, организованном в короткие сроки, Пенелопа считает, что выражаться нужно четко и ясно.

– И где же мой дорогой брат Телемах?.. А, вот он, вижу. Как мило.

– Моя дорогая сестрица Электра, – добавляет Пенелопа с улыбкой, больше похожей на оскал, – прибыла сюда по поручению своего благородного брата Ореста, сына Агамемнона, повелителя Микен, царя царей, величайшего из греков, в знак крепкой и преданной дружбы, связывающей благородный дом ее отца и семью моего возлюбленного Одиссея. Ее брата, увы, задержали срочные дела, но и он, несомненно, прибудет сюда через… три дня?

– Самое большее – четыре, – подтверждает Электра. – Он с трудом сдерживает желание поскорее встретиться с доблестным Одиссеем, столь любимым нашим отцом. Он также отправил гонцов в Спарту и на Пилос, в Коринф и Элиду, призывая устроить празднества и жертвоприношения в честь этого знаменательного события. Так что вам крупно повезло, что не он, а я наткнулась на это злодейское, предательское сборище. Я и представить себе не могла, что народ Итаки будет встречать своего царя таким чудовищным образом. Кто ваши предводители?

По меньшей мере один из людей Гайоса поднимает руку, собираясь указать прямо на Эвпейта с Полибием, но его хватают за запястье до того, как ему это удается. Однако Одиссей сам поворачивается к двум старикам.

– Они, – говорит он. – Эти люди желали бы видеть меня мертвым, а не вернувшим себе трон.

– Понятно. – Электра подходит ближе, окидывает стариков взглядом с ног до головы и не замечает ничего впечатляющего. – Я бы предложила приковать их к скале, как Прометея, чтобы птицы клевали их внутренности; если не это, тогда, полагаю, мы могли бы просто сжечь их живьем.

– Госпожа, – выпаливает Полибий. – Госпожа, мы…

– С чего ты решил, что тебе позволено говорить?! – Ее голос хлещет бичом, глаза мечут молнии. Мать гордилась бы Электрой, если бы увидела ее сейчас. Никто – ни Гайос, ни его люди – и пальцем не шевелит в защиту хозяев.

– Сказать по правде, – задумчиво произносит Одиссей, – у них была причина. Видишь ли, я убил их сыновей.

– И что? – вопрошает Электра. – Мой брат убил свою мать, и это был достойный, мужественный поступок, одобренный всеми богами. Воины постоянно убивают чьих-то сыновей; не вижу здесь проблемы.

– Возможно, дело в том, что убил я их не совсем… не совсем достойным образом. Я перерезал их на пиру, в тот день, когда они решили, что один из них вот-вот получит мою жену. Убил их прямо с кубками в руках и на какое-то время бросил их тела в ужасном состоянии. Понимаешь, в тот момент я мыслил не как царь. Только как муж.

Электра, сверкнув взглядом, впервые смотрит в глаза Одиссею, видит его – не как политическую проблему, которую нужно решить, или историю, которую нужно рассказать, но как человека из плоти и крови, который стоит прямо перед ней.

– Конечно, – бормочет она. – Муж. Конечно. Такие… благородные страсти… могут раздуть в груди мужчины пожар неудержимой ярости. Вот, к примеру, мой дорогой дядюшка Менелай подозревал, что, отправившись в Трою, развяжет войну, которая разорит эти земли на многие поколения вперед, но кто станет винить его в этом? Ведь он тоже был просто мужем. Пусть это и жестоко, но вполне понятно. Ты не вызвал сыновей этих людей на честный поединок, потому что они бесчестно вели себя с твоей женой. Так споют об этом поэты.

– Вижу, мудростью ты пошла в отца, – выдыхает Одиссей. – А возможно… и превзошла его.

Электра коротко кивает, а затем снова поворачивается к стоящим перед ней старикам.

– А с этими что? Они определенно запятнаны бесчестными деяниями против тебя, и о снисхождении речи быть не может, но все же у них была причина. И, с учетом сказанного тобой, сожжение живьем, наверное, будет лишним. Хочешь, чтобы их зарубили воины моего брата или сам возьмешь меч?

Сзади доносится тихий звук, словно кто-то прочищает горло.

– Если мне будет позволено… – Пенелопа выходит вперед. – Возможно, во мне говорит слабая женская натура, но разве нельзя в этом случает проявить милосердие? Может быть, ссылка? Ведь есть же храмы, острова, куда они могли бы отправиться. Какой отец не попытался бы отомстить за свое дитя? К тому же какой пример будет перед глазами у жителей этих земель, если царь Итаки потребует кровь за кровь? Что за человек, спросят люди, вернулся к ним после стольких сражений?

Вдруг слышится странный звук, словно ребенок споткнулся о камень. Это у Полибия возглас застревает в горле. Старик теряет равновесие, оседает на землю. Гайос подхватывает его, не давая упасть. Полибий не понимает, что чувствует: кажется, будто его охватили разом все известные эмоции. Может быть, думает он, они выжгут его дотла. Может быть, огонь, вспыхнувший так ярко в его душе, догорев, подарит ему возможность ничего больше не чувствовать…

– Милосердие? – Электра словно пробует слово на вкус. – Правда?

Пенелопа кланяется Одиссею.

– Мой царь? Это твое царство. Тебе судить.

Одиссей смотрит на двух стариков, когда-то бывших друзьями его отца.

Я не беру его за руку.

Не прокрадываюсь в его мысли, не шепчу мудрые советы на ухо.

Мне это не нужно. Моя работа сделана.

«Хозяин в доме своем», – думает Одиссей.

Удивительно, как быстро эти слова изменили свое значение. И ощущение… не настолько ужасное, как ему представлялось. В них теперь много всего: и безопасность, и поддержка, и желание стать чем-то большим… Он никогда не испытывал ничего подобного. Но об этом ему стоит поразмышлять позже, после долгого, крепкого сна.

Ему никогда прежде не доводилось так уставать.

Мелькает мысль, что это, наверное, и значит – оказаться наконец-то дома.

– Полибий, отец Эвримаха. Эвпейт, отец Антиноя. Вы покинете мое царство и никогда не вернетесь. Ваши земли, ваши рабы, все ваше имущество больше вам не принадлежит. Ваши имена будут преданы поруганию, ваши сыновья – забыты, вы будете…

Эвпейт выхватывает меч и кидается на Одиссея.

Он стар, этот торговец зерном.

Он даже сына своего не учил сражаться.

Одиссей отступает, позволяя старику пронестись мимо, хватает его за руку, выворачивает ее до хруста и вонзает меч в цель.

Эвпейт судорожно вздыхает, когда клинок рвет его плоть.

Спотыкается.

Падает.

Широко распахнутыми глазами он обводит поле.

Он ищет Антиноя.

Но увидеть его не может.

И так умирает.

Полибий благодарит царя Итаки за милосердие и, когда его уводят, старается не смотреть на тело павшего товарища по несчастью. Люди Гайоса начинают расходиться. Они не получат награды за труды последних нескольких дней, но зато их и не прикончат на месте. А это, с учетом всех обстоятельств, не так уж и мало.