– Ну нет, этот номер не пройдет.
Утром вдалеке появляется лазутчик.
Медбрат преградил ему путь.
Это раб из дома Полибия, отправленный на поиски пропавшего Одиссея.
Довольно. Если он не скажет в чем дело, ничего не выйдет.
– Сюда идут двое, они хотят его убить, – на высокой ноте выкрикнул Никола. Почти завизжал: – Пропустите!
Он останавливается на границе леса и луга, окружающего ферму Лаэрта, и видит стражу на стенах и людей, заносящих запасы воды и зерна через ворота.
Теперь их было трое. Кто-то еще бежал на шум. Никола отбивался руками, пытаясь хоть на сантиметр сдвинуть койку. Бесполезно. Трубки ламп на потолке, как разделительная линия на шоссе.
Телемах, стоящий в карауле, подает сигнал тревоги и собирается кинуться за лазутчиком, догнать, пронзить копьем его горло.
Дверь в конце коридора открылась, и они появились. Никола прекрасно понимал, зачем они пришли, но не понимал, как их остановить.
Ультрарапид. Будто кто-то покадрово разложил для возбужденных, кричащих людей эпизод боевика. Раскрасневшиеся лица, открытые рты, но слов не слышно.
– Нет, сын, нет, – вздыхает Одиссей. – Он слишком далеко, к тому же нас все равно обнаружат.
Эти двое так и не сняли темные очки. Они шли, вертя головами по сторонам, как тиранозавры на охоте.
– Нет!!!
Телемах подчиняется, кипя от ярости. Он понимает, что отец прав. Его удивляет вспыхнувшая внутри жажда убийства; он поражается, что, бодрствуя, закрывает глаза и не видит мертвых лиц женихов, не слышит их голосов, проклинающих его: лишь алая пелена, прекрасная в своей чистоте, колышется перед глазами. И лишь во сне мертвые восстают, чтобы предать его суду.
Они подошли совсем близко. Женщины никак не могли взять в толк, что происходит, тянули кровать назад.
В руке у одного из них – пистолет. В трех метрах. Наконец-то Бритт Фуентес заметила и отчаянно закричала.
Я со вздохом промокаю капельки пота с его лба, глядя, как солнце поднимается выше.
Никола среагировал инстинктивно: что есть силы толкнул койку назад, к дверям палаты, мимо убийц.
– Глупый мальчишка, – шепчу я, – ты еще всему научишься.
Грохот, крик, паника.
Парень с пистолетом что-то прошипел, Никола не расслышал. Повернулся и пошел назад, на ходу поднимая пистолет. Никола бросился на него. Последнее усилие.
Он схватился за руку с пистолетом и рванул что есть сил. Пистолет покатился по полу,
Эвпейт и Полибий прибывают после полудня в сопровождении еще дюжины старцев, чьи сыновья были убиты, теперь они с удивлением обнаружили, что потеря их мальчиков пробудила в сердцах чувства, о которых они даже не подозревали и не понимали, пока дети были еще живы.
– Сука, – рявкнул убийца.
Он словно проснулся – понял, что без оружия ему не справиться, и начал отступать. Второй последовал за ним, оттолкнул одну из женщин, чуть не повалил на пол Бритт Фуентес, остановился на секунду у койки. Бритт вцепилась в него, как ребенок в детском саду цепляется за мать. Оглушительный крик, грохот. Теперь кричали все.
Вместе эти почтенные господа собрали сотню и еще одиннадцать копий.
Парень кое-как стряхнул с себя Бритт и выскочил из коридора.
Никола выдохнул и постарался унять противную дрожь. Обошлось?
Это меньше, чем они рассчитывали. Некоторых отпугнула слава Одиссея; другие слишком поглощены горем, чтобы думать о мщении. Какой смысл проливать кровь, рыдают они, если это не вернет их детей?
Суета продолжалась. Сестры, врачи, еще какой-то персонал бегали по коридору, как пьяные куры.
Шамон пошевелился. Средних лет худощавый мужчина с врачебным бейджиком покатил куда-то его койку. Появился парень в форме охранника, подобрал пистолет.
Полибий под одолженным, плохо сидящим нагрудником носит разодранную тогу. Он посыпал руки пеплом и повесил на бедро меч, который вряд ли знает, как держать. При жизни он руководил морской торговлей, был человеком, способным договориться и с капитанами кораблей, и с покрытыми шрамами моряками, – но никак не воином. Ему кажется странным, что он уже считает себя мертвецом, который и жив-то был лишь до того момента, как погиб его сын.
Никола догнал врача. Посмотрел на Шамона.
Шамон не шевелился. Врач что есть силы давил кулаком на его живот. Только теперь Никола заметил: на простыне расплывалось зловещее красное пятно. Что случилось? Почему?
Рядом с ним – коренастый Эвпейт, все лицо которого вымазано засохшей кровью его сына Антиноя, а щеки и пальцы – сажей. Для защиты он надел лишь бронзовый шлем, обнажив грудь под разодранной и окровавленной тогой. Он держит копье, и подол тоги плещется позади него, словно подхваченный ветрами подземного мира. Это зрелище больше, чем что-либо другое, убеждает тех, кто сомневался, нужно ли следовать за ним. Есть нечто правильное в этом убитом горем старце, нечто яростное. По моему велению эти понятия – справедливость и ярость – переплелись, но я никогда не думала, что увижу столь яркое их воплощение в Эвпейте.
Он уже понял. Врач пытался остановить кровотечение, но куда там… уже целое озеро крови.
Тот, второй, который пытался стряхнуть с себя Бритт, успел выстрелить. В живот.
– Шамон! – выкрикнул он и задохнулся от слез.
Из их последователей лишь чуть больше половины вооружены и в полной броне. Остальные – рабы и слуги, родичи и друзья горюющих семей, взявшие то оружие, которое сумели найти. Им в основном предстоит носить, собирать и заниматься прочими, не героическими, но жизненно важными для военного лагеря делами, пока остальные, упаковавшись в не лучшие панцири, толкутся под тонкими стенами фермы Лаэрта. У них есть командир – Эвпейту хватило ума понять, что ему нужен такой человек, – которого зовут Гайос. Гайосу нет дела до того, что кто-то там потерял своих сыновей. Таков уж порядок вещей; просто подобное случается. Но зато ему есть дело до награды, которую он получит за свои труды, но, как ему объяснили, лишь в том случае, если битву они выиграют. А еще, пусть он и не признается в этом, ему немного любопытно. Насколько понимает Гайос, его наняли, чтобы убить Одиссея. Поэты внушили всем мысль, что сделать это невозможно. Гайос гадает, что споют поэты о нем, если он докажет, что это не так.
Шамон не шевелился. И не дышал.
Шамон… брат.
Эти люди – назовем их мятежниками в угоду если не точности, то хотя бы ясности – приближаются, и ворота фермы закрываются, стоит им оказаться поблизости.
Телемах взбирается на стену с копьем в руках, пока немногочисленное войско царя Итаки начинает вооружаться. Отец не спешит присоединиться к нему, что Телемаху кажется очень странным. Разве не должны они в такой момент гордо и непреклонно взирать на врага со стены над воротами?
Телемах не сразу осознаёт свою ошибку, ведь враги вовсе не торопятся подойти к стенам для подобающего героям обмена громкими оскорблениями и страшными угрозами. Вместо этого они берут ферму в кольцо на безопасном расстоянии, разбивают шатры на северной стороне поля, протянувшегося до ворот, выставляют караульных на всех тропках, ведущих сюда, носят воду, начинают копать рвы под отхожие места, разжигают несколько костров для приготовления еды, отправляют слуг назад в город за одеялами и прочими нужными вещами, – в общем, основательно устраиваются. И все это на глазах обильно потеющего Телемаха, который жарится живьем в своем бронзовом доспехе на вершине стены.
Наконец к нему поднимается вышедший из дома Лаэрт.
11
– Все в порядке, парень? – спрашивает он.
«Риш»: классный, стильный величественный, лучший стокгольмский ланч-ресторан уже для многих поколений. А по вечерам – вневременной, всегда модный бар, numero uno в этом городе.
Впрочем, даже работая в «Лейоне», Эмили никогда не чувствовала себя здесь как дома, но Йоссан обожала «Риш», и ей было лень возражать. Послушно села на автобус и поехала в «Риш». Время от времени она встречалась со старой подругой. А почему бы и не «Риш», в конце концов? Как ностальгический визит в зоопарк, куда тебя водили в детстве. Эмили вспомнила: пусть и не в «Рише», но в похожем, не менее снобском «Покет-Сити» Магнус Хассель порекомендовал ей взять на работу Маркуса.
Ослепительно сияющие бокалы подвешены вверх ножками над стойкой. Наверняка сунули в посудомойку двойную порцию глянца. Неизвестно, как с экологической точки зрения, но блеска – на весь квартал. Над столами – цветы лилий, тоже вверх ногами. Контраст: после ланча ей надо в полицию с Катей. Второй допрос. Накануне состоялся первый.
Они встретились у главного входа на Полхемсгатан. Адам тоже пришел. Высокий остекленный вестибюль. Будка вахтера и турникет. Посторонним вход воспрещен. По правде сказать, Эмили никогда здесь раньше не была. Просто не было случая: дела были не особо крупные, и допросы проходили либо в местных отделах полиции, либо в полицейском управлении на Кунгсхольмен, 29, либо в местах предварительного заключения. Она выступала в роли адвоката защиты, а на этот раз представляет истца. Женщина-следователь работает в НОО, Национальном оперативном отделе. Раньше он назывался Государственным отделом уголовной полиции, в просторечии Госугол.
– Она не хочет! – первое, что сказал Адам после рукопожатия.
Эмили положила руку Кате на плечо. Костлявое, хрупкое плечико. Кожаная куртка вряд ли греет, а морозец приличный.
– Я все проверила. Катя. Если вы просто откажетесь от допроса, вас начнут разыскивать. Но я не считаю, что вы должны идти на поводу. Ни в коем случае. Вы имеете право поставить определенные условия. И я все время буду с вами. Буду следить, чтобы все шло как надо.
– Да, дедушка, – отвечает качающийся Телемах.
– Все равно не хочет, – сказал Адам.
– Адам, – Эмили повысила голос. – Вы не будете присутствовать на допросе. И истец – Катя. Так что я хотела бы услышать, что скажет она, а не вы.
– Все о’кей, – Катя посмотрела себе под ноги.
О’кей… куда там – о’кей. Близко не лежало.
Лаэрт кивает и, сплюнув, окидывает взглядом лагерь, медленно разрастающийся на расстоянии чуть дальше полета стрелы.
Комиссар уголовной полиции Нина Лей представилась вежливо и приветливо. Короткая стрижка, широкое и плоское лицо, небольшие глаза – как будто от трех разных людей. Хорошие очки, к примеру, не помешали бы.
Она вела их по коридорам и переходам так, будто за ней кто-то наблюдал, будто велась непрерывная фотосъемка. Добраться до цели – задача второстепенная; важна походка, важны позы. Что это? Неуверенность в себе? Некоторые из клиентов Эмили тоже будто все время позировали.
– Гонца они могут и не отправить, – произносит он наконец. – Решат просто перебить нас всех. Знаешь, отцы могут быть и такими.
Странное здание. Очевидно, перестраивали много раз. Местами – полный модерн. Стекла во всю стену, замысловатые стальные конструкции, а местами – типичное начало прошлого века: темные дубовые панели, не особо тщательно расчищенная лепнина на потолке. Навстречу все время попадались люди: огромные накачанные парни, явно из группы захвата, пожилые господа в кардиганах с крошечными очками для чтения на цепочках, среднего возраста дамы со стрижкой «паж» и тренировочными часами на запястьях. Вся эта разношерстная компания, надо полагать, работает в полиции.
Наконец они подошли к металлической двери. Нина набрала код, и они оказались в небольшой комнатке. Один угол отгорожен стойкой, как у администраторов в гостиницах.
– Но они точно не опустятся до того, чтобы убить тебя.
– Дело настолько деликатно, что я попросила бы вас оставить мобильные телефоны, компьютеры и даже компьютерные часы вот тут, – Нина показала на столик с пластиковыми пакетами на молниях.
Вермлендский диалект. Ни с каким не спутаешь.
Лаэрт пожимает плечами:
Эмили вскинулась.
– А вы не забыли? Катя – истец, а не подозреваемый.
– Я же защищаю всю вашу компанию, разве нет? Мой дом, мои стены. А еще мой сын убил их сыновей, они убьют моего сына из мести и, наверное, будут думать, что я захочу убить их за убийство моего сына, и так далее и тому подобное. Бесконечное кровопролитие… Если собираешься вырезать семью – вырезай полностью, это всем известно.
– Конечно, конечно… я просто напоминаю: мы – спецподразделение в НОО, и у нас свои правила, – она взяла пакет, открыла молнию и протянула Эмили. – Прошу вас.
Не особенно сговорчива эта полицейская дамочка.
Всем, кроме Телемаха.
В комнате для допросов окон нет. То есть наверняка есть, но наглухо занавешены плотными шторами. Графин с водой и кофейный термос на столе. На одной из стен – большое зеркало. Эмили знала этот трюк. Зеркало Гезелла. Со стороны освещенной комнаты – зеркало, а со стороны полутемного тамбура за стеной – обычное стекло. Можно видеть все, что происходит в допросной.
Он не видел, что творили греческие цари у стен Трои. Он слышал лишь песни, которые поэтам велели петь победители, искупавшиеся в крови.
– Присаживайтесь. Я только схожу за диктофоном, – сказала Нина и вышла.
Катя ритмично постукивала пальцами по столу.
– Не хочешь передохнуть? – спрашивает Лаэрт, разглядывая людей, копошащихся у кромки леса.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила Эмили. – Если захочешь сделать перерыв, только мигни – я тебе уже говорила.
– Все хорошо, спасибо, дедушка.
Катя даже глаз не подняла. Тихая барабанная дробь. Очень тихая – возможно, здесь специальная поглощающая звук акустика. Чтобы крики не слышались снаружи. Тедди… он восемь лет сидел за высокими стенами и зарешеченными окнами. Разве такая жизнь могла не повлиять на его взгляд на общество? И главное: взгляд общества на него.
Вернулась Нина. Налила Эмили кофе. Катя попросила воды.
– Если ты уверен…
– Катя, я очень рада, что вы пришли. Это для нас очень важно…
– Прежде чем мы начнем, – прервала ее Эмили, – я должна кое в чем удостовериться.
Старик не станет предлагать дважды.
Нина уставилась на нее с преувеличенной серьезностью.
– Я понимаю, что этим делом занимается специальное подразделение, но учитывая все, что произошло раньше… в деле, тесно связанным с нашим… Я имею в виду дело Беньямина Эмануельссона. Вы же знаете, как минимум один полицейский, Йоаким Сунден, вел двойную игру. И я хочу знать, насколько вы можете гарантировать абсолютную секретность.
Нина Лей нисколько не удивилась. Если и удивилась, то и бровью не повела.
Одиссей находит Пенелопу, когда та таскает камни на стену вместе с Автоноей.
– Это очень важное обстоятельство. Должна вас информировать, что расследование начато отделом внутренней безопасности, но когда в деле появился этот диск… вы знаете, о чем я говорю… когда появился диск, дело передали нам, в НОО. То, что мы называем «китайской стеной», я имею в виду… как бы это сказать… градус или степень секретности, у нас еще выше. В частности, все данные обрабатываются отдельными подразделениями и защищены паролями и индивидуальной верификацией следователей. Никто, даже высокопоставленные полицейские чины, не имеют доступа к материалам следствия. Вы наверняка заметили: мы работаем в специально подготовленных помещениях. Мало того – Катя защищена повышенной даже для нас секретностью. Ее имя не фигурирует ни в одном из документов…
– Что ты делаешь? – спрашивает он, тщательно следя за тем, чтобы голос звучал тихо, ровно и вежливо.
Нина говорила и говорила. Эмили кивала. И не просто кивала – внутренне соглашалась. Действительно: государство в государстве.
Нина Лей закончила монолог.
– Ношу камни, чтобы скидывать их на головы нападающим, – отвечает она, не отрываясь от своего занятия. – Когда Эвпейт с Полибием нападут, они либо попытаются разбить тараном ворота, либо поставят к стенам столько лестниц, сколько смогут, чтобы растянуть твоих людей. А потому нужно убедиться, что, где бы ни стояли твои люди, у них под рукой всегда найдутся камни, так?
– Можем начинать? – спросила она.
Катя по-прежнему постукивала пальцами по столу. Короткие пулеметные очереди.
Одиссей не видит изъяна в ее рассуждения, но все же…
– Минуточку, – Эмили подняла руку. – Вы, без сомнения, понимаете, какие кошмарные раны мы рискуем разбередить. Поэтому предупреждаю заранее: как только моя клиентка захочет сделать перерыв, мы прекращаем допрос.
– Этим может заняться твоя служанка. Ты – царица.
Нина подлила себе воды. Только сейчас Эмили заметила, что глаза у нее разного цвета: один голубой, другой зеленый.
– Я принимаю ваше условие. Но ведь и Катя должна понимать, что нам очень важно получить ответы на наши вопросы. Мы расследуем тяжкое преступление. И, скажу вам откровенно… Не только Катя… есть и другие пострадавшие. В рамках этого расследования проходят тридцать две девочки. Ни больше ни меньше. Все они подверглись сексуальным действиям, иногда групповым. Были эпизоды, когда в оргиях против воли участвовали до восьми девочек-подростков. Наша оценка такова: в преступную группу входят не меньше пятнадцати человек. Лига… сеть. Видеосъемки на диске датированы. Исходя из дат, преступная деятельность зафиксирована в течение одного года. Чуть дольше. Но мы склонны думать, что гораздо дольше, и к тому же….
– А кто, по-твоему, рыбачил в этих водах, когда уплыл Одиссей? – И по-прежнему она продолжает работать; и по-прежнему ни она, ни Автоноя не поднимают на него взгляда. – Ходил за дровами, чинил крыши, делал кирпичи, выращивал скотину, обрабатывал поля, ремонтировал дороги…
Она сделала многозначительную паузу, словно предлагая прислушаться к тихому жужжанию невидимых вентиляторов.
– …и к тому же продолжается по сей день. Преступная сеть активна и сегодня…
Он вскидывает руки.
Эмили по-наполеоновски сложила руки под грудью и закончила фразу:
– …что никак не облегчает положение моей клиентки.
– Хотя мне и трудно представить то, о чем ты говоришь, но твой вопрос подразумевает лишь один ответ.
Это одна из наименее глупых вещей из тех, что Одиссей успел сказать жене, и поэтому она на мгновение замедляет работу. Выпрямившись и отряхнув грязь с рук, она кивком головы просит Автоною немного отойти. Служанка, не желающая покидать хозяйку, нервно касается пальцами рукояти ножа, но все же подчиняется.
Допрос продолжался почти три часа. Сначала говорила Нина. Рассказала, что попытки опознать людей в фильмах на диске ни к чему не привели. Самые современные программы распознавания образа оказались бессильны – изображение обработано, лица преступников затерты. Пока никого не удалось идентифицировать, но работа продолжается, разрабатываются другие следы, разные версии, но она не имеет права об этом говорить.
А Пенелопа оборачивается, смерив Одиссея взглядом с головы до ног, словно вспоминая и одновременно гадая, всегда ли он был таким старым, таким потрепанным солнцем и солеными ветрами? Ей хочется спросить у него: «Кто ты, незнакомец? Ты должен говорить со мной так, будто мы никогда прежде не встречались, ведь, честно говоря, после стольких лет так оно почти и есть. Только глупцы могут воображать, что люди не изменятся за столько лет, – и только глупцы не меняются. Поэтому давай, незнакомец. Удиви меня…»
Вместо этого она качает головой:
Потом рассказывала Катя. Повторила все, что Эмили уже слышала при первой встрече, правда, более детально. Рассказала, в каком интернате жила, как встретилась со своим истязателем в первый раз, в каком отеле у Центрального вокзала они обычно встречались – название забыла, но помнит, что лобби освещено голубым светом, «будто лампы у них под полом». Как он предложил ей кока-колу с виски, спросил, девственница ли она, а потом рассказал про свой первый, как он назвал, «сексуальный опыт», как он нервничал вначале и как был счастлив потом. Положил ее на кровать и попросил разрешение помассировать грудь. Голова слегка кружилась от виски, она даже ответить не успела, как его руки уже были у нее под блузкой. Ей это вовсе не показалось опасным, даже приятно. Он был очень осторожен и даже, как ей показалось, робок. Но постепенно осмелел, а когда она выпила еще виски с кока-колой, положил на тумбочку пятьсот крон одной бумажкой и спросил, позволит ли она ему секс. Как только тебе что-то покажется не так, только скажи. И голос сделался какой-то странный. Тоненький, почти детский. И все вроде ничего, и презерватив надел, и когда она попросила его прекратить, тут же послушался. И даже не глянул на нее, оделся и ушел. А пятьсот крон остались. Катя пошла в «Хеннес и Мориц» и накупила себе одежды. Истратила все до последней кроны.
– Не знаю, настолько ли ты хорош в обороне осажденных крепостей, как Гектор, но здесь нам не удастся прожить десять лет.
– А он не назвал свое имя? – спросила Нина.
– Знаю. И чем дольше им удастся держать меня здесь, вдали от моего дворца и моего народа, тем легче им будет распустить выгодные им слухи. Они держат под контролем гавани, житницы – а значит, смогут привезти еще зерна и людей, если мы не покончим со всем этим как можно быстрее.
– Сказал, что его зовут Хенрик. Фамилию – нет, не сказал.
Пенелопа задумчиво поджимает губы, словно собираясь что-то добавить. Но затем краем глаза видит Автоною, и из глаз ее пропадает свет, а с губ – намек на улыбку. Это просто женщина, которой удалось остаться в живых; и Пенелопа не говорит ничего.
– А по-другому никогда себя не называл?
– Твоя служанка. Твоя… подруга. Урания. – Одиссей не знает, как называть женщину, если она не служанка, не жена и не вдова. Трудно найти ей место в его картине мира. – Ты говоришь, что она приютила Медона. Может, она… У нее есть…
– Нет… я слышала только «Хенрик». Хенрик и Хенрик.
Неопределенный взмах на стены фермы. Они уже кажутся теснее, ближе, смыкаются, особенно сейчас, когда ворота закрыты.
– А вы сказали ему, сколько вам лет?
– Ты хочешь узнать, может ли Урания помочь нам? – задумчиво говорит Пенелопа. – Неужели ты уже начинаешь отчаиваться?
– Нет… сказала только, что в седьмом классе.
Никто еще не говорил Одиссею, что он «отчаялся», кроме него самого. Если только сам он не стремится вызвать жалость – своей убогостью, своими робкими просьбами и так далее – с целью получить желаемое.
– При первой же встрече?
Старые слова горят на губах, жгут язык: «Ты понятия не имеешь, ты не понимаешь… то, что я видел, то, что я делал…»
– Не знаю… может, позже, когда другие появились.
Но стены смыкаются и вокруг Одиссея, а его жена сейчас смотрит прямо ему в лицо без капли почтения – а в ней совсем не было непочтительности раньше. Тогда она говорила «да, мой господин», «благодарю, мой господин» и вежливо смеялась над его ужасными шутками, а потом он уплыл. Он не знает, что ему делать с женой, которая стоит, уперев руки в бока, и смотрит на него взглядом, пылающим отнюдь не из желания угодить и совсем не от страсти.
Вопросы поставлено правильно, ничего наводящего, простые и прямые. Она настоящий профи по части допросов, эта Нина.
– Как удивительно, – шепчу я ему на ухо, – будет жить. Как замечательно будет, если поэты станут рассказывать, что тебе, вернувшемуся домой спустя двадцать лет, удалось снова завоевать свою жену и выжить.
Встречались ли вы после этого?
И само собой, если он собирается совершить все эти удивительные вещи, если планирует добраться до конца своей замечательной истории, ему придется принимать необычные решения и постигать идеи, недоступные пониманию других мужчин. Идеи, которые любой царь или воин, полный гордости и достоинства, отмел бы одним взмахом руки. Такие понятия, как смирение, просьба, а может, даже самое недопустимое для царя – умение признавать свои ошибки.
Как вы договаривались о встречах?
– Тогда я полюблю тебя, – шепчу я. – Никто этого не узнает, никто не должен узнать, но я буду любить тебя.
Вы не помните тогдашний номер вашего мобильного телефона?
Одиссей без колебаний изобразит и робость, и смирение, если потом зрители этого представления поймут, насколько он умен и хитер. Но позволить себе эти чувства на самом деле, да еще и на глазах у жены…
Вы не помните тогдашний номер его мобильного телефона?
– Ты была… и есть… царица этих островов, – принимается рассуждать он, избегая встречаться с ней взглядом. – Сын рассказывал, что были… грабители. И нападения. И, говоря об оставленном мной совете, ты подразумевала, что вы не чувствовали себя… в полной безопасности под их присмотром. И я подумал, возможно, моя царица… моя жена… приняла какие-то меры, чтобы защитить себя.
Иногда Нина Лей делала короткие паузы, но когда ей казалось, что передышка затягивается, продолжала.
Скажите, а счет в банке «Нордеа» у вас все тот же?
Она отвечает не сразу, и этого достаточно, чтобы его взор метнулся к ее лицу, и они сразу же поняли всю правду друг о друге; он теперь знает, что следующие слова ее будут ложью, а ей неважно, что он это понимает.
Рассказывали ли вы кому-то о происходящем?
Кто, по-вашему, мог заработать на этом?
– Кто, я? – спрашивает она. – Простая вдова, окруженная блудницами, во дворце, которым не в состоянии управлять? Осажденная женихами, которых не смею отвергнуть, брошенная сыном, отправившимся на поиски пропавшего отца? Как бы мне вообще пришла в голову мысль о том, чтобы защитить себя и своих беспомощных служанок?
Знали ли вы, что они снимают видео?
На мгновение они стоят, впившись друг в друга взглядами, выпрямив плечи, выжидая, пока другой отступит.
Катя несколько раз останавливалась на полуслове и опускала голову, точно увидела на полированной поверхности стола что-то очень интересное.
Затем Одиссей краем глаза замечает Автоною. Эвриклея указала на нее, когда они тащили служанок во двор, заявив, что та была одной из худших, самых распущенных блудниц дворца. А сейчас она стоит, выпачканная в пыли, повернувшись боком к Одиссею, прикрыв глаза от палящего солнца, и ему кажется…
Эмили показалось, что она устала. Хочет прервать допрос.
Ему кажется, что он немного вспоминает Уранию или, скорее, полустертый образ служанки, которую его мать звала Уранией. Он не помнит, как та выглядела и была ли толковой, и все же сейчас, как ни странно, он спрашивает, не может ли она помочь. Просит помощи не просто у женщины – у служанки.
– Нет, – Катя посмотрел ей в глаза, – я не устала. Раз уж я здесь, расскажу все, что знаю.
Это сбивает с толку, кажется невозможным, но Одиссей повидал немало сбивающих с толку, невозможных вещей.
Другой вопрос – что даст ее рассказ. Застрявшие в памяти размытые, поверхностные, разрозненные, лишенные подробностей картинки. Катя путала даты, людей и места. Хорошо известный психологический феномен: вытеснение тяжелых воспоминаний. Если бы она помнила все в деталях, наверняка сошла бы с ума. Но… Эмили прекрасно понимала, как Катин рассказ будет выглядеть в протоколе допроса. Протоколы не учитывают психологические нюансы. А вот что она совершенно не понимала – как получилось, что Нина Лей и ее команда до сих пор не идентифицировали ни единого участника преступной группы. Прошло больше года.
Он отворачивается от пылающего взгляда жены, неосознанно кивая, и бормочет:
Издевательства не кончались. Наоборот – становилось все изощреннее. Катя рассказала, как ее повезли в какую-то усадьбу, облачили в дурацкое белье-бонни и заставили играть в дурацкие игры с группой мужчин. Кроме нее, там было еще несколько девочек.
– Не буду мешать твоей работе. За которую… я благодарен.
Дальше их провели в какой-то полуподвал. Катя оказалась в холодной комнате с единственной кроватью посередине. Рядом с кроватью – кожаные ремни, плетки, дилдо, наручники.
Я не касаюсь его руки, не целую в щеку и не глажу по высокому лбу, когда он покидает вернувшихся к своей работе женщин, ведь я – Афина, и любовь моя – кусок мрамора у меня в груди.
Эмили уже слышала про эту усадьбу, правда, с другой перспективы. Показания Матса Эмануельссона.
– Я решила, сейчас кто-то придет и станет меня пользовать, но я… я…
Глава 29
Удивительно, что до этого Катя рассказала довольно много и почти без остановок, но сейчас что-то произошло.
– Они надели на меня наручники… их было много, не знаю сколько… – Катя продолжала говорить торопливо, но совершенно бессвязно, как в бреду. – Моча, дерьмо… дилдо в попу… огромный… я только кричала: «Нет… больно, умереть…» – Глаза ее лихорадочно заблестели. – Умереть я хотела, вот что!..
Первая атака начинается на закате.
Эмили отложила ручку.
Шум приготовлений доносится до осажденных еще до ее начала: стук топоров по одному из редких для острова толстоствольных деревьев, треск древесины при падении, хруст веток и шелест сухих листьев. Осадный таран делать оказывается немного дольше, чем хотелось бы нападающим, и потому приходится зажечь и передавать друг другу факелы к тому моменту, как воины Эвпейта и Полибия очищают ствол от самых неудобных наростов и обматывают толстыми веревками, чтобы можно было поднять его.
– Думаю, нам следует прерваться. Хотя Катя ничего не говорит, я уверена – необходим перерыв.
Телемах спрашивает, не стоит ли им сделать вылазку и попытаться помешать изготовлению этого орудия, пока оно еще не готово, но Одиссей лишь качает головой и вежливо интересуется у отца, нет ли у того еще какой-нибудь домашней утвари, которой можно забаррикадировать ворота.
Наступило тяжелое молчание. Лицо у Нины стало серым, как шторы на окнах. Катю начал бить озноб. Эмили обняла ее за плечи и прижала к себе.
– О, да вытаскивайте вообще все! – ворчит Лаэрт. – Не то чтобы здесь осталось какое-нибудь старье после того, как мой прежний дом спалили пираты… Легко пришло, легко ушло!
– Думаю, эпизод, который вас так потряс, зафиксирован на одном из фильмов, – сказала Нина, выдержав довольно долгую паузу. – Возможно, вы сможете идентифицировать кого-то из извращенцев. Или девушек. Все, что вы вспомните, представляет для нас огромную ценность.
Одиссей предпочитает услышать из слов отца лишь те, что выражают согласие. Многие люди считают, что легче всего в общении с Лаэртом поступать именно так.
Он солнца остается лишь тоненькая золотая полоска, растворяющаяся в алом зареве западного горизонта, а небо прочерчивают яркие пурпурные и мутновато-оранжевые полосы, когда нападающие заканчивают подготовку.
Йосефин, как всегда, не вошла, а ворвалась в зал, и Эмили отвлеклась от мыслей о вчерашнем допросе.
Допрос решили не продолжать, перенесли на сегодня.
Они выстраиваются неровными рядами, понуждаемые к подобию слаженной работы своим командиром. Самая выдающаяся черта Гайоса – его борода, действительно впечатляющая, особенно благодаря шраму на подбородке, который рассекает густые завитки; если спросить Гайоса о шраме, он совершенно честно ответит, что получил его от меча троянского воина, тут же, впрочем, погибшего.
По пути к столику Йоссан перецеловала самое меньшее пятерых. Для нее – не просто ланч с приятельницей, а жизненно важная активность. Face-time. Видеть и быть увиденной. Метод социальных завоеваний.
И опять резанул контраст: рассказ Кати и это бесконечное жоповерчение.
Под Троей Гайос знал Одиссея, но больше по слухам, нежели в лицо, и никогда не понимал, как к нему относиться, а потому старался слишком об этом не задумываться. В конце концов, командиры все были одинаковы, и обычным солдатам оставалось лишь прилагать все усилия, чтобы выжить. За десять лет, прошедших с тех пор, как он вернулся с войны, он успел изрядно подзабыть то, что когда-то было ежедневной рутиной. Поэты пели свои песни и плели свои истории, и даже он, человек, который побывал там, которому, казалось бы, известна вся правда, невольно подпал под их действие.
– Пиппа, как ты?
Почему-то Йоссан вбила себе в голову, что Эмили – вылитая Пиппа Миддлтон.
Они традиционно обнялись. Эмили терпеть не могла эти поцелуйчики в щечку.
«Одиссей, царь Итаки… – думает он, пока строятся его воины. – Интересно, неужели, ты на самом деле не можешь умереть?»
– Слышала, слышала… идешь в гору, Пиппа! Уже помощников нанимаешь пачками. Это же замечательно!
– Да… забавно, знаешь, кто помог? Магнус Хассель. Его наводка. Мы столкнулись в кабаке несколько месяцев назад. Он был с Андерсом Хенрикссоном.
Солдат должен знать: нет ни одного смертного, кого нельзя прикончить мечом. И лишь магия историй заставляет Гайоса сомневаться в этом, причем даже сам он не знает, насколько сильно.
– Темный тип, этот Андерс. Упертый.
– Упертый – да. А почему темный?
– Ты мог бы служить мне, – шепчу я ему на ухо. – Мог бы служит Афине.
– Я всегда чувствовала, что такие ничтожества скрывают особые таланты. Вся эта упертость – только фасад… Они компенсируют свое ничтожество разными способами. Один, к примеру, очень умный, другой – очень добрый, только никто про это не знает. Им не на ком проявить свои таланты. У них нет друзей. Но Андерс Хенрикссон – особый случай. Стопроцентный ботаник. И за этим ничего не стоит.
– Но он как-никак совладелец «Лейона»?
Он не замечает меня, и я, кажется, ощущаю в воздухе запах раскаленного железа, запах силы Ареса.
– Каждый может стать совладельцем, если готов работать по восемьдесят часов в неделю и помереть на двадцать лет раньше.
Принесли заказ. Для Эмили – обжаренное во фритюре филе сайды с соево-имбирным кремом, для Йоссан – запеченное филе судака с нежнейшей икрой уклейки под соусом бер-блан. От указанного в меню гарнира – пюре из миндальной картошки – Йоссан отказалась.
Изысканная еда немного отвлекла Эмили от мрачных мыслей о вчерашнем допросе.
Одиссей не знает Гайоса, но узнаёт порядок, в котором тот пытается выстроить мятежников, то, как он двигается, как держит голову, как отдает команды. Кажется, он видит в нем черты Агапенора, царя аркадийцев, а может, даже легкое сходство с Трасимедом – царевичем, который не мог похвастаться и половиной отцовского интеллекта, зато был счастливым обладателем мощного голоса и ничем не оправданной уверенности в себе, которая тем не менее вдохновляла особо впечатлительных. Одиссея ничуть не печалит и вовсе не удивляет, что в осаду его взял такой же, как он, ветеран Трои. Война есть война, кровь есть кровь, и, как мир не устает напоминать ему – Троя пала десять лет назад.
Йоссан выудила из сумки маленькую металлическую баночку и с многозначительным стуком поставила на стол.
– Я не ем крахмал ни в каком виде, – заявила она, открыла банку и показала Эмили. Что-то туго спрессованное, похожее на листья темного салата. Йоссан выудила вилкой несколько листьев и положила на тарелку. – У меня новая добавка.
Пока Гайос проверяет своих людей, Одиссей проверяет своих, выстроившихся на стене над воротами с грудами камней у ног.
– Интересно… и что это?
– Водоросли. Обычные сине-зеленые водоросли. Битком набиты минералами, витаминами и антиоксидантами. Волосы укрепляются, иммунитет делает рывок, удивляющий не только его владельца. Представляешь? Иммунитет и сам удивляется: что это со мной? У меня уже три недели не было головных болей. А посмотри на кожу – как у младенца.
– Бросать камни? – с сомнением спрашивает его сын. – Разве это… А мы не должны?..
Эмили положила в рот кусочек рыбы. Просто дышит свежестью. Интересно, какое-такое экзотическое, с нежным ореховым привкусом масло льют они во фритюрницу? Фантастически вкусно, даже без всяких морских овощей сомнительного вида.
Эмили очень нравилась Йосефин, хотя та была невероятно тщеславна. Рассказывала о своих интернет-свиданиях и новых сумочках от Little Leffner раз в десять больше, чем о важных вещах. Но с ней весело. Эмили, не особенно склонная к смеху, очень это ценила.
Телемах хочет знать: неужели у его отца нет никакого чудесного плана с применением жидкого огня и коварных ловушек или какой-нибудь… какой-нибудь изощренной хитрости вроде… Ну, Телемах не знает какой, но уверен, что знает отец.
В кармане сумочки – не Little Leffner, конечно, но тоже ничего – задергался айфон. Неизвестный номер.
Катя. Уже по ее голосу Эмили поняла: что-то не так.
– Камень на голову – о-очень действенно, – задумчиво тянет Одиссей. – Величайшей ошибкой Гектора было забыть об этом.
– Я не уверена, смогу ли продолжать.
– Вы имеете в виду сегодняшний допрос?
– Не знаю, решусь ли…
У Одиссея на плече лук, а в колчане восемнадцать стрел. Это не те стрелы с бронзовыми наконечниками, которые Пенелопа оставила в зале в день, когда он перебил всех женихов. Эти стрелы взяты из тайника во дворце, и наконечники у них из весьма необычного и трудного в обработке металла – железа. Если соратники под Троей наверняка удивились бы, отправься Одиссей в бой с луком вместо копья, то, увидя всю мощь этого холодного серого металла – одновременно твердого и хрупкого, смертоносного и редкого, – они были бы просто поражены.
– Что-то случилось?
Восемнадцать стрел. Если каждая из них найдет свою цель, он сможет нанести значительный урон врагам. Недостаточный, однако, чтобы остановить их. Совершенно недостаточный.
– Да.
– Что?
Пенелопа и Автоноя носят воду из колодца. Они наполняют каждую чашу и амфору, расставляя их рядом с соломенной крышей свинарника и сухой древесиной ворот. Никто не просит их делать это, и все равно это делается, даже несмотря на то, что Лаэрт уже перегнал своих драгоценных животных в безопасные глубины дома – отнесясь к ним с большей нежностью и заботой, чем он проявляет к собственным сыну и внуку.
– Не могу по телефону.
Одиссей наблюдает, как его жена носит воду, выплескивая ведро за ведром на деревянные створки ворот в ожидании поджога, видит, как старательно она не смотрит на него.
– Хотите обсудить?
И сам отворачивается.
– Да, – голос странный, сдавленный. – Было бы хорошо.
– Можете прийти ко мне в контору?
Мятежники наступают без звука горна и стука барабанов – их не удалось так быстро найти. Вместо этого они строятся по команде Гайоса и, услышав «Вперед!», начинают движение.
– Лучше не надо… я не хочу выходить из дома. Вы не могли бы зайти ко мне? Потом вместе поедем на допрос… если смогу.
Полибий и Эвпейт держатся позади в сопровождении мальчишек-рабов и суетливых служанок, которых они притащили в этот импровизированный лагерь из своих домов. Одиссей пытается сопоставить едва различимые в свете факелов лица отцов с лицами их детей – Антиной, к примеру, был сыном Полибия или Эвпейта? И кем был убит Эвримах – Одиссеем или все-таки Телемахом? Он понимает, что за долгие годы убил множество безымянных людей, но вдруг обнаруживает, что здесь, на своем острове, его стало беспокоить то, что он не помнит, кого из подданных убил собственноручно. И это, осознает он с внезапной дрожью, плохое начало для возвращения трона.
Катя и Адам жили в Аксельберге, на улице Йосты Экмана. Одинаковые коричневые дома напоминали гигантские кубики «лего». Плоские крыши, прямые углы, никаких украшений, балконы если и есть, то не на фасаде.
Йоссан приподняла бровь. Несолидно для адвоката ехать черт-те куда по первому свистку, но с другой стороны – запретов нет. Хотите ехать – пожалуйста. Тем более если клиент настаивает.
– Не время сейчас над этим раздумывать, – шепчу я ему на ухо. – Совсем не время.
Йосефин расплатилась по счету – «Нет-нет, я приглашаю… я пока еще работаю в “Лейоне”»… – и помахала рукой:
– Скоро увидимся.
Эмили никак не могла стереть в памяти отрывки из видео, которые они просмотрели накануне. Ничего омерзительнее она в жизни не видела. И еще что-то, что она не могла точно определить. Ее не покидало ощущение, что она знает этих девочек-подростков, над которыми издевались подонки. А может, и нет… если не обращать внимание на чудовищный макияж, гиперсексуальное нижнее белье и искаженные страданием лица – обычные девчушки, каких встречаешь сотнями. Такие же, как она или любая из ее подруг пятнадцать лет назад.
Шеренга мятежников приближается. Они не бегут – это было бы бессмысленной тратой энергии и здорово мешало бы держать строй на более или менее приличном расстоянии. Бег – это для последнего момента, финальный всплеск энергии и воодушевления, призванный убедить напуганных людей кинуться в атаку, которая никому особо не нужна. Приближаясь к воротам, они вынуждены перестроиться в более тонкую колонну, чем им, вероятно, хотелось бы для того, чтобы пересечь ров, опоясывающий стены фермы, и поместить импровизированный таран в ее центр. Одиссей накладывает стрелу на тетиву лука, натягивает тетиву к уху, прицеливается в Гайоса… На ветеране шлем с гребнем, похоже, что троянский, снятый, скорее всего, с окровавленного трупа на пепелище великого города. Одиссею вдруг приходит в голову, как приходило уже не раз прежде, что греческим царям стоило бы более мудро распределять завоеванные ценности. Им нужно было проследить, чтобы больше их людей получили свою долю сокровищ города, и тем самым предотвратить возвращение целого поколения жадных грабителей и озлобленных солдат, движимых лишь голодом и тоской, в моря, омывающие родные берега.
Двойные двери в лифте – согласно новым правилам. Сначала обычная металлическая, а потом двойные. Сдвигаются и закупоривают тебя в консервной банке. И незаметно, что движешься, разве что сосущее чувство в животе.
Еще одна ошибка; ее уже тоже не исправить.
На почтовом ящике фамилия Адама: Тагрин. Интересно, на сколько лет он старше Кати? Надо бы попросить Маркуса проверить.
Традиционный звоночек: черная кнопка под рукояткой.
В забрале шлема Гайоса есть узенькая щелка. Одиссей мог бы выстрелить, мог бы просто пустить стрелу прямо в лицо лидеру мятежников, сломить дух его людей на месте. Это было бы идеально. Но, увы, свет тускнеет, пляшут отсветы факелов, да и Гайос, в отличие от ряда топоров, мишень движущаяся, к тому же точно заметил лучника на стене и теперь разглядывает его, не скрывая любопытства, словно ждет, что же предпримет великий Одиссей.
Никто не открывает. А может, не работает – она не слышала никакого звонка за дверью
Я ищу глазами Артемиду, но ее здесь нет. Я немного разочарована, но не особо удивлена.
Приложила ухо к двери – тишина.
Одиссей опускает лук. Восемнадцать стрел; их нужно использовать с умом.
Решила потрясти рукояткой. Нажала – и дверь неожиданно открылась. Не заперто.
Мятежники уже у ворот. Одиссей поднимает тяжелый, грубо вырубленный из скалы камень и ждет. Старики и юнцы рядом с ним повторяют приготовления за своим командиром. Телемаху хочется швырнуть свой булыжник в приближающихся воинов, хотя это было бы бессмысленной тратой боеприпасов, но он сдерживается, ожидая команды отца. Он подозревает, что отец скорее оценит слаженное следование приказу, нежели личную инициативу.
У Эмили похолодело в животе.
– Катя?
Но вдруг другой камень пролетает рядом с головой Телемаха, и он с трудом подавляет вскрик, чуть не упустив свой. Еще один камень ударяет в тонкую стену у его ног. А следующий – уже в его соседа, который, взвыв, едва не падает с помоста. Телемах уворачивается от летящих камней, видит, как струится кровь из плеча подбитого соседа, как искажается от боли его лицо. Броня защитила его ключицу, но снаряд, отскочив от панциря, по пути все же пробил плоть, и теперь кровь ручьем течет по левой руке воина.
Позади приближающегося строя воинов – с тараном в центре – маленькая группа пращников заряжает очередную партию камней в свои пращи. Телемах никогда не учился пользоваться пращой – это оружие недостойно царевича. Одиссей хмуро провожает взглядом летящие камни и ждет, пригнув голову и чуть присев. На стенах троянцы предпочитали размещать лучников, но стоило грекам отправиться на поиски провианта – а это было их главным занятием на протяжении всей войны, – из кустов немедленно летел град камней, пущенных босоногими мальчишками и полуголыми мужчинами, результатом чего нередко становились сломанные кости, выбивающие воинов из строя не менее надежно, чем удар мечом.
Молчание.
Одиссей слегка уязвлен тем, что даже здесь, на Итаке, нашлись люди, которым, как и ему, хватило ума понять нехитрую истину: камни дешевы.
Скомканный коврик на полу в прихожей, несколько пар туфель на полочке. Наверное, Катины.
Движение сбоку от него. Чье-то неожиданное появление отвлекает его от размышлений.
– Адам?