– Извини, что я пропал, – говорит Роб Вивасии, входя в сад.
Она закусывает губу, чтобы удержаться от ответа.
– Как их мать? – спрашивает он, поднимаясь на террасу.
Ее «кузина».
Вивасия пожимает плечами.
– Так же, – выдавливает она из себя, вдруг холодея. И, желая избежать дальнейших расспросов о детях и их вымышленной матери, меняет тему. – Где ты был? – вопреки собственному желанию спрашивает Вивасия.
– Дома, – криво усмехнувшись, отвечает Роб. – Пришлось поехать на похороны.
– Ох. – Вивасия хмурится. – Сочувствую.
– Старый друг, – объясняет Роб, хотя она не спрашивала. – Мы служили вместе.
Вивасия глядит на него:
– Служили?
– Пару рейдов, за границей.
– Я думала, ты был врачом.
– Я был, – тихо произносит Роб. – В армии.
– А-а-а. – Вивасия не знает, что сказать.
Интересно, чего он там насмотрелся?
– Во время Первой мировой войны это называли «снарядным шоком». Потом боевым утомлением. Теперь это ПТСР
[6]. – Роб пожимает плечами и смотрит на свои ступни.
– Ты… У тебя ПТСР? – Вивасия думает о трупе Чарльза во всем его водянистом великолепии. Роб был там, прямо у колодца. – Мне очень жаль.
– Не у меня. У моего друга. – Он искоса взглядывает на нее. – На похороны которого я ездил.
Читая между строк, Вивасия понимает, что это было самоубийство. Уточнять как-то неловко, и она не знает, что еще сказать, поэтому повторяет свои последние слова:
– Мне очень жаль.
– Церемония была хорошая. Флаг на гробе и все такое.
– Ты не захотел побыть со своими родными?
Роб смеется. Горько, нервно. Как смеется она сама.
– Нет. Мы не близки.
Тогда Вивасию пробивает: она придумала его историю, даже ни о чем не спросив. Она знает, что Роб из Эссекса, соседнего графства. Он путешествовал, это ей известно. Она представляла себе, что его баловали и любили, что у него есть родные, как у нее когда-то были Кей и Стефани. И хотя он решил изведать мир, но не хотел слишком отдаляться от них. Он так близок со своей родней, что сумел пересечь только одну границу.
Теперь она понимает: все не так.
Вивасия думает о Чарльзе, о том, каким тот был. Явился сюда, будто из ниоткуда, никого не оставив позади. Обнаружив это новое сходство между двумя мужчинами, она холодеет и, прищурившись, спрашивает:
– Ты поэтому остался здесь? Из-за сообщества?
Вивасия отказывается ставить в кавычки последнее слово, но тон ее выдает насмешку.
– Типа того. Мне оно нравится. Чувство сопричастности, все вместе. – Роб снова пожимает плечами. – Это мило.
Смех, да и только! Волчья Яма не дает чувство сопричастности… Ни старым обитателям, ни новым. Никто друг с другом не разговаривает, а когда это случается, люди ругаются или спорят.
Вивасия говорит это Робу, садясь на ступеньку террасы и одним глазом следя за Далласом, который ходит кругами, то и дело останавливается и рвет одуванчики.
– А ты не думаешь, что это и составляет суть общества или семьи? – тихо спрашивает Роб.
Вивасия оборачивается к Розе. Та по-прежнему стоит у изгороди, глядя на панель.
Даллас медленно, лениво кружится, раскинув руки.
Вивасия улыбается. И снова переводит взгляд на его сестру.
Роза стоит у изгороди. Смотрит, смотрит, смотрит…
Улыбка сползает с лица Вивасии.
Неизвестная, невидимая заноза, которая докучала ей, фейерверком взрывается в голове. Это больше нельзя игнорировать или отталкивать от себя.
– Ох… – выдыхает Вивасия.
– Что? – не понимает Роб.
Она проходит мимо него и останавливается рядом с Розой у изгороди. За ней, невидимый, находится колодец, а над ним – холм, куда ушла Роза, когда сбежала.
Вивасия помнит, какой решительной она была и как расстроился Даллас. Как она нашла ее после неудачной попытки бегства и девочка сказала: «Мамочка».
Как обрадовалась, поняв, что Роза признала в ней ту, кем она была.
Как не обращала внимания на попытки малышки освободиться из ее объятий.
Как Роза, произнося то волшебное слово, не смотрела на нее, а повернула лицо в сторону холма, к какому-то неизвестному месту, куда отчаянно стремилась попасть.
Кое-что еще приходит на ум Вивасии, и она проводит рукой по лбу. Это понимание не столь внезапно и свежо, как кажется. Она знала или, по крайней мере, догадывалась.
Только не хотела признаваться в этом самой себе.
Что изменилось?
Роза.
Девочка в отчаянии. Здесь, в Волчьей Яме, она связана со своим братом пуповиной, которая тянется куда-то еще.
Туда, где находятся ее родители.
И Вивасия знает, как их найти.
Не говоря ни слова Робу, она разворачивается и быстро идет в дом.
Он, прежде безупречный, теперь являет очевидные признаки присутствия детей. Именно по этой причине Вивасии нравится беспорядок, но сейчас он ей мешает.
Она начинает со стола, перебирает разбросанные на нем бумажки, игрушки, надкусанные печенья, липкие соломинки, значки и наклейки.
– Вивасия, в чем дело? – В дом заходит Роб, за ним по пятам – Даллас.
Она вскидывает глаза и просит:
– Даллас, приведи свою сестру.
Мальчик послушно топает обратно и возвращается с поникшей Розой.
Вивасия бросается к ней:
– Роза, дорогая, где тот листок, на котором ты рисовала?
Девочка беспомощно глядит на кипу блокнотов, теперь лежащих на полу.
– Не эти. А… – Вивасия украдкой косится на Роба, прежде чем сосредоточить внимание на Розе. – Карта. Где она?
Девочка мгновенно вынимает ее из кармана.
Вивасия немного сбавляет обороты. Теперь пути назад нет.
Она выдергивает зарядку из мобильника и сует его в карман.
– Прости, – говорит Робу. – Нам нужно уйти. Я свяжусь с тобой позже, ладно?
Роб сбит с толку. Вивасия бочком проходит мимо него, подталкивая вперед детей, останавливается у холодильника, чтобы взять бутылку воды, вспомнив последнюю предпринятую ими «прогулку».
Роб догоняет ее и хватает за запястье.
Дыхание у Вивасии перехватывает, она поднимает глаза и встречается с ним взглядом. Проходит две-три секунды, и Роб выпускает ее руку.
– Я обещала детям, что свожу их куда-нибудь, – поясняет Вивасия, изображая беспечность, но при этом понимает, что глаза у нее дикие и от нее волнами исходит ощущение паники. – Увидимся позже.
Она снова пробирается мимо Роба, в каждой руке – по ребенку, сверкает на него старой, привычной улыбкой – обнаженные зубы и четкое послание: «Прочь с дороги».
Свою ошибку Вивасия понимает, как только они оказываются за входной дверью. Их может увидеть кто угодно. И начнутся расспросы.
Но уже поздно. Часто, прерывисто дыша, Вивасия подгоняет детей и не расслабляется до того момента, пока они не оказываются там, где шанс быть замеченными минимален.
На ходу Вивасия поглядывает на рисунок Розы. Дети – впереди, они как будто знают, куда идти. Вивасия сердито сжимает руки в кулаки. Вероятно, им не нужна эта дурацкая карта.
Путь получается долгим, но дети не теряют бодрости, как раньше. На этот раз Вивасии приходится поторапливаться, чтобы успеть за ними. Каждые несколько шагов она оглядывается через плечо. Роба не видно.
«Вот и славно», – думает она. Потому что, если она обнаружит то, чего опасается, ее ложь будет раскрыта.
Наконец они проходят мимо зарослей ежевики, где она в прошлый раз нашла Розу. Тогда все вокруг было затянуто туманом. Сегодня жарко, влажно, и они не встретили по пути ни одной живой души.
– Дети, попейте, пожалуйста! – кричит Вивасия.
Они неохотно подходят к ней, послушно открывают рот и глотают воду, которую она им дает. Обливаются, слишком спешат, не хотят останавливаться надолго.
И вот все снова трогаются в путь. Даллас теперь оживлен так же, как Роза, его маленькие ножки напряженно пружинят, когда они наконец взбираются наверх и перед ними открывается ровная земля. Во все стороны тянется лоскутное одеяло полей, единообразие пейзажа нарушает только шоссе, пересекающее местность примерно в миле слева от них. Перед ним находится карьер, земля вокруг него белая как мел, дорога туда заросла – забытый ориентир.
Вивасия снова достает листок и изучает его от нижнего края к верхнему.
Четыре квадратика в ряд. Слева под углом – еще один, напротив него с краю – другой. Теперь Вивасия понимает: эти пятна обозначают дома – мистера Бестилла, Слепой Айрис, ее самой, арендованный Робом, дальше – Джеки и под ним – жилище Рут, раньше принадлежавшее Стефани.
Над ними – кружок, обозначающий колодец Девы.
Выше на листке – зеленая загогулина. Еще выше – черные каракули.
Вивасия смотрит влево – на кусты, которые тянут вверх и вперед свои смертоносные, похожие на змей побеги.
Хотя Роза не выпускала из рук этот листок с момента появления в доме Вивасии, она на нем не рисовала. Рисунок сделан рукой взрослого. Кем-то гораздо старше Розы и Далласа. Выполнен он по большей части не фломастерами или карандашами. Его не было в кармане у Розы, когда Вивасия в первый раз снимала с девочки одежду, в отличие от листка, на котором было то имя и который она успешно выбросила из головы.
Вивасия подносит рисунок к носу и нюхает его, как будто автора можно определить по запаху. Но листок старый. К этой грубо нарисованной карте давно уже не прикасался никто, кроме Розы и Вивасии.
Масштаб по ней не определить. Больше на рисунке ничего нет. Наверху бумага продавлена шариковой ручкой, в которой иссякла паста.
Подсказки закончились.
– Роза, дорогая… – Вивасия бегом догоняет девочку, которая продолжает упорно шагать вперед.
Она ловит девочку за руку, надеясь, что ее любовь успокоит малышку, которая явно находится на грани паники.
– Роза, – Вивасия опускается на колени в сухую траву, – я здесь, я с тобой. Покажи мне, куда идти.
Они не двигаются с места, и Вивасия чувствует, как Роза успокаивается.
Однако в глазах девочки застыл страх – Вивасия не заражается им.
Она встает и говорит:
– Покажи мне.
Втроем они идут дальше, теперь уже целенаправленно, а не суматошно. Все молчат, берегут дыхание для долгого пути.
Наконец в природный пейзаж вторгается старая мусорная куча. Сооруженный вокруг нее забор напоминает Вивасии ограждение, возведенное вокруг Волчьей Ямы, но, в отличие от поселка, здесь нет жизни.
Вивасия думает: не ошиблась ли она? Может быть, они обогнут это место и пойдут дальше, но нет, к удивлению Вивасии, Роза выпускает ее руку и направляется прямиком к забору.
Солнце в зените, слепит глаза. Вивасии кажется, что Роза проходит сквозь металл и Даллас с ней.
Глупые панические мысли о параллельных мирах теснятся в голове – слепой страх, что дети переместились в другое измерение, куда ей не попасть. Как в тот раз, когда она боялась, что они растворились в тумане. Очень похоже на то, как малыши появились у колодца Девы.
Вивасия часто дышит. С облегчением понимает, что может следовать за ними, и, отодвинув плохо закрепленную планку, пролезает в дыру.
Там небольшое пространство. Высокая трава, в центре – площадка, заросшая сорняками. Брошенный мотор и запах машинного масла. Трава черная от кострищ; множество разорванных, обгорелых книг лежат кучей в южном углу, их занесло туда ветром. Имя на листке из кармана Розы было написано на странице из книги. Вивасия дрожит и отворачивается от вороха выброшенной бумаги.
Одинокая лачуга стоит заброшенной. Дом на колесах, старомодный, вроде тех, что берут на прицеп. Пожелтел с годами, ржавчина проела металлические полосы отделки, окна помутнели от дождей и солнца, пыли и грязи.
Вивасия чувствует, как ее лицо морщится от грусти. Роза и Даллас жили здесь?
Среди этого ужаса надежда согревает ее. Если старый фургон и правда служил им домом, детей наверняка заберут у тех, кто о них заботился.
Да, надежда есть, может быть, ей не придется прощаться с ними, как с Алексом и Элизабет много лет назад.
Дети уже рядом с фургоном, что подкрепляет догадку Вивасии: это место они называли своим домом.
И что теперь? Постучать в дверь, потребовать, чтобы ее впустили? Вызвать полицию на случай, если все обернется плохо?
Внутри может быть кто угодно. Накачавшийся наркотой, вооруженный ножом или еще чем похуже.
Вивасия корит себя за такое стереотипное мышление, однако… действуй. Есть только одна причина, почему кто-то решил жить здесь. Только одна причина, почему дети попали к ней такими ужасно голодными и неухоженными.
Вивасия идет к фургону, внимательно глядя под ноги, – ищет иглы и прочие свидетельства, подтверждающие ее догадку.
Ничего такого не видно. Кроме странной кипы книжных страниц в углу, тут вообще очень мало чего есть.
Тишина как внутри, так и снаружи пугает.
Вивасия хочет сгрести детей в охапку, взять их под защиту, оградить от смутной угрозы, источаемой этим местом. До Далласа она дотягивается. Крепко держа его за руку, поворачивается вокруг себя. Розы нет.
– Куда она делась?! – Голос Вивасии срывается от испуга.
Даллас изворачивается и хочет вырваться. Вивасия его не отпускает.
– Куда ушла Роза, Даллас?
Мальчик выдергивает пальцы из ее руки, садится на корточки и уточкой идет под фургон.
В тот день, когда дети попали к ней, она их купала, отмывала им руки, осматривала сломанные ногти с зазубренными краями.
Как будто они выкопали себя откуда-то.
Вивасия вскрикивает. Ложится на землю; днище фургона царапает ей спину, пока она ползет под ним в погоне за Далласом.
Он там, сидит на корточках, большой палец во рту – малыш никогда так не делал, пока был с нею, – смотрит вверх. Там нижняя часть Розы, скрывшейся в нутре старого фургона.
Вивасия ползет дальше, не обращая внимания на грязь, протаскивает свое тело по еще одному масляному пятну. Оно не пахнет, машинного запаха, как у того, что рядом с забором, нет.
Вивасия закрывает глаза. Пятно, может быть, и имеет запах, но его перекрывает вонь, исходящая из дыры в днище фургона.
У нее скручивает живот. Смесь рвоты, грязи, затхлого воздуха, нечистот.
Смерти.
Тут Вивасия понимает, что не ошиблась. Родители Розы и Далласа внутри. Мертвые, гниющие. Она предчувствует, что́ сейчас увидит: безжизненные тела, руки перетянуты ремешками, из вен, по которым больше не течет кровь, торчат иглы.
Жаркий, зловонный воздух окатывает Вивасию. Она давится, поворачивает голову вбок, ее выворачивает. Она уже под дырой в полу, сквозь которую выбрались наружу дети. Вивасия опускает голову к груди и делает долгий, глубокий вдох, прежде чем полезть наверх.
Первым делом она видит Розу. Девочка, как ее брат внизу, сидит на корточках, держит большой палец во рту и пустыми глазами глядит на грязный старый диван, стоящий в другом конце комнаты.
Вивасия встает перед малышкой, которую очень хочет защитить, и смотрит на фигуру, лежащую на продавленном драном диване.
Ее окружает тяжелый, удушающий воздух, она едва может дышать. Никаких игл, ремней, наркотиков.
Вивасия понимает, насколько она ошиблась.
Подобно старому, трухлявому полу, мир Вивасии летит в тартарары.
27. Вивасия – раньше
В последние дни чрезвычайно жаркого лета Вивасия трижды побывала на похоронах: Кей, Стефани и Серафины.
Чарльз стоял рядом с ней, верный долгу. Едва прикасаясь, держал руку у ее талии. Слов утешения не говорил.
– Служба была прекрасная, – сказала Рут, когда они выходили из церкви после кремации Кей. Она обняла Вивасию. – Бедняжка.
Джеки тоже была там.
– Есть новости от Келли? – спросила Вивасия.
– Нет, – ответила Джеки. – Я полагаю, живет где-то в свое удовольствие. – Но уверенности в ее голосе не было.
Этот короткий разговор утомил Вивасию. Она едва держалась на ногах. Джеки взяла ее под руку, поддержала, сказав:
– Ты… приходи ко мне, если нужно.
Смысл ее слов предельно ясен. Вивасия потеряла мать и бабушку. Джеки осталась без дочери. Это было почти оскорбительно. Разве Вивасия могла заменить Келли? А Джеки – хотя бы отчасти заполнить собой брешь, образовавшуюся после ухода Кей и Стефани?
Вивасия покачала головой, не решаясь заговорить.
Джеки ушла.
– Ей стало лучше, ты знаешь. Она вылечилась. – Другой голос загудел в ухе Вивасии.
Она вздрогнула. Повернулась и увидела нависавшего над нею мистера Бестилла. Внутренне скривилась: от него разило перегаром.
«И вы тоже, – подумала Вивасия. – Совсем ненадолго».
– Сшибли ее. – Багровое лицо мистера Бестилла исказилось гримасой. – Как собаку.
Вивасия все время думала об этом. Кей за рулем, теряет контроль над машиной на этом длинном, опасном спуске с крутого холма. Жмет на тормоз, но вместо этого почему-то давит на газ. Стефани, сидящая рядом, визжит, хватается за руль. Серафина тихо бредет по улице, как делала каждый вечер…
– Она понимает, – сказал Чарльз мистеру Бестиллу. – Вивасия очень сожалеет о случившемся.
Он увел ее прочь, держа под локоть, проводил к такси.
– Что ты имел в виду, когда говорил ему, что я сожалею? – спросила Вивасия, нарушая тишину поездки.
Чарльз посмотрел в окно и ничего не сказал.
– Чарльз? – подтолкнула его к ответу Вивасия.
Он вздохнул:
– Люди говорят, тебе не следовало позволять ей садиться за руль. Нельзя было отпускать их в этой старой машине.
У Вивасии отвисла челюсть.
– Кто так говорит?
– Кей постепенно выживала из ума. Твоя мать всегда была… безрассудной. – Чарльз припечатал ее к месту чрезвычайно строгим взглядом. – Ты всегда чем-то занята, – добавил он. – Двое младенцев… это для тебя было слишком.
Вивасия помнила времена, когда Кей и Стефани уговаривали ее ездить с ними. Как она внутренне хмурилась при мысли, что ей придется сесть в эту старую развалюху, посадить туда детей.
Про себя она думала так, но ни разу не предостерегла мать и бабушку.
Мистер Бестилл прав. Чарльз прав. Во всем виновата она.
Яма, в которую провалилась Вивасия, была сырой и темной. Как тюремная камера или круг ада. Это было ее наказание. И она приняла его безропотно.
Постель. Она лежала там долго. После похорон Чарльз загнал ее туда.
– Тебе потребуется много времени, чтобы оправиться, – сказал он, накрывая ее, одетую, покрывалом. – Ты будешь отдыхать здесь, пока не успокоишься.
Это звучало приятно: темная комната, тишина, покой.
Вивасия кивнула и сложила на груди руки, как послушная девочка.
Позже, спустя часы или дни, а может, прошли недели, она не могла сказать, комната стала удушающей. Вивасии хотелось воздуха. Хотелось пойти в дом Кей и уткнуться лицом в вещи бабушки и матери. Вдохнуть их запах, упиться им, прикоснуться к вещам, которые они трогали.
– Ни в коем случае, – сказал Чарльз, перехватив ее на лестничной площадке. – Лучше, чтобы какое-то время тебя там не видели.
«Но… Разве люди не беспокоятся?» – удивлялась Вивасия. Рут, Слепая Айрис, Джеки, все те, кто знал ее тридцать лет.
Потом она вспомнила мистера Бестилла, его обвиняющий тон, когда он говорил с ней. На память пришли слова Чарльза.
Они винят ее. Она была так увлечена своим собственным маленьким мирком, что позволила Кей, восьмидесятилетней старушке, сесть за руль машины, которой было почти столько же лет, сколько ей самой.
Вивасия вернулась в свою темную спальню и легла на несвежее белье.
Чарльз кормил ее. Приносил суп, тушеное мясо, запеканки, чай и фрукты. Бывало, Вивасия удивлялась: когда он научился готовить? Но чаще ей было все равно.
Наконец Вивасия рискнула спуститься вниз. Сперва она не могла сообразить: что не так? Дом был какой-то… холодный. Ни солнечного света, ни тепла. Она выглянула в окно в коридоре, пошатнулась и тяжело села на нижнюю ступеньку лестницы. Снаружи все было покрыто изморозью, наступила зима. Она провела в своей комнате больше трех месяцев.
Там стояло много машин, аккуратно припаркованных. Хорошие машины, она видела. Машины достойных, богатых людей. Казалось, игроки в гольф свернули не туда и оставили свои авто у ее дома.
Тихий говор голосов, Вивасия теперь его слышала, он доносился из гостиной. Подвязав халат поясом, она провела рукой по волосам и открыла дверь. Это была уже не та гостиная, которую помнила Вивасия.
В дверях она остановилась, хмурая. Куда подевались длинный самодельный стол и стулья с мягкими сиденьями, которые стояли здесь с ее детства? Где буфет Кей, уставленный крошечными фигурками – миниатюрными страшилищами, которые боролись за место с ранними глазурованными работами Стефани, тоже пропавшими? Посреди комнаты она увидела стол красного дерева, за ним – большое вращающееся кресло. Место у стены, где раньше помещался книжный шкаф, теперь занял обтянутый темно-красной кожей диван. Перед ним – длинный и низкий кофейный столик, тоже красного дерева, уставленный хрустальными пепельницами с окурками сигар и несколькими бутылками бренди.
Вивасия с разинутым ртом уставилась на расположившихся на диване мужчин.
Чарльз, сидевший в кресле за огромным столом, склонил голову набок.
– Ты встала! – воскликнул он. – Как ты себя чувствуешь, дорогая?
Он обошел стол и направился к ней, раскинув руки. Вивасия невольно отшатнулась.
– Что… что с комнатой? – шепотом спросила она.
Чарльз напрягся. Она почувствовала это по приобнявшей ее руке.
– Давай-ка возвращайся в постель, – мягко пробормотал он ей на ухо.
Чарльз болтал без умолку, укутывая ее покрывалом. Руки Вивасии оказались прижатыми к бокам, будто ее спеленали старым, выцветшим, затрепанным хлопком.
– Возводят ограждение, завтра начнут рыть котлованы под фундаменты. Некоторое время будет шумно, но конечный результат того стоит, – сказал Чарльз. – Ну чего бы тебе хотелось? Пить? Сонного чая, может быть?
От этих слов Вивасия вздрогнула. «Сонным чаем» ее бабушка называла настой ромашки, выпитый на ночь. Но сейчас не вечер, спать еще рано.
Да так ли?
Вивасия повернула голову к плотным шторам. Слова Чарльза донимали ее, как фруктовые мушки.
– Какие фундаменты? – недоуменно спросила она.
– Новых домов! – воскликнул Чарльз. – Огороженный поселок!
Значит, это происходило. Реальность сильно ударила ее. Без Кей, Стефани и Серафины противников у идеи не осталось.
– А я… я сказала свое слово?
Чарльз разгладил покрывало, обтягивая Вивасию еще туже.
– Да, дорогая. Ты подписала документы.
Она открыла рот, чтобы задать новый вопрос, но Чарльз накрыл его своими губами. От него пахло старым бренди и сигарами…
– А теперь тихо, – сказал он. – Отдыхай.
Прошел еще целый сезон, прежде чем Вивасия вылезла из своей темницы-кокона. Ранней весной она сидела на кухне у себя дома и заново изучала мир. Она слышала, как люди приходили и уходили, звучали голоса, одновременно знакомые и чужие. Голос Рут, более резкий, чем тот, к которому она привыкла, потом переходящий на просительный тон:
– …просто хочу увидеть, проверить…
Но никто, кроме Чарльза, не подошел к ней.
Позже Вивасия признает, что, наверное, это был сон. Она приняла желаемое за действительное. Потом вспомнила резкий, почти злобный тон Рут и решила, что та до сих пор настроена по отношению к ней враждебно.
Теперь, в апреле, цветущие поля исчезли. Васильки и маки были растоптаны, и все вокруг превратилось в песчаные пустоши. Повсюду следы шин, везде люди, наблюдающие за тем, как идет строительство. Море желтых жилетов и касок там, где раньше цвели нарциссы и крокусы.
Чарльз часто отсутствовал. Когда появлялся, проводил время на площадке, как он это называл. Следил за ходом работ, заводил знакомства с начальством. Вивасия размышляла, получил ли он свой бонус за проданные земли?
Когда выросли каркасы новых домов, стали приезжать потенциальные покупатели. Мужчины в костюмах с закатанными рукавами рубашек, дорогие часы – напоказ. Их жены, в огромных солнцезащитных очках и облегающих платьях, щеголяли сумочками, как их мужья – часами. От них разило деньгами, и они, проходя мимо стоявшей на крыльце Вивасии, хмурились, насколько позволяли их холеные, застывшие лица. Иногда утром Вивасия гуляла по деревне. Чарльз больше не настаивал на том, чтобы она оставалась в своей спальне, потому что сам зачастую отсутствовал.
Позади дома возвели новую металлическую ограду. Вивасии казалось, что ее загнали в угол. Хотя наконец удалось вырваться из постельной тюрьмы Чарльза, ощущение, что она продолжает находиться в заключении, по-прежнему присутствовало.
А вот колодец Девы не тронули, заметила Вивасия. Он остался за пределами новых границ, только на старичка надели новую шляпу.
Ничего особенного, потому что, в конце концов, эта территория на задворках поселка отводилась старожилам, а не блестящим новоселам. Здесь можно было обойтись чем подешевле, попроще.
Вивасия нагнулась рассмотреть новинку. Что-то вроде крышки люка, не более, уже поржавевшей и грязной на вид.
Она выпрямилась и окинула взглядом стройплощадку. Скотов задвинули подальше, а те, кто, входя в самолет, поворачивает влево, – на переднем плане.
К концу весны Волчья Яма совершенно преобразилась. Строительство новых домов было завершено. Поля навсегда ушли в прошлое.
Деревня превратилась в поселок, сообщество, полное свежей крови. Новоселы устраивали вечеринки, которые начинались с доставки ранним утром коробок из «Fortnum & Mason» и уборки домов людьми в белом. К полуночи они опускались до пьяного разгула. Вивасия не сомневалась, что Келли понравилось бы наблюдать за этим. Набивались в горячие бассейны, подсвеченные яркими огнями, громко чокались и били бокалы от шампанского.
Однажды вечером Вивасия следила из окна наверху за такой гулянкой в доме номер восемь. На глаза ей попалась знакомая фигура – Чарльз на террасе у новых людей. Его серый костюм залоснился от слишком долгого ношения, лучшие туфли были обшарпаны и потеряли цвет. Он сжимал в руке стакан с виски. Но не прикладывался к нему. Стоял один, на краю группы, и отчаянно искал способ войти в нее.
Вивасия сухо усмехнулась себе под нос. Как они сомкнули ряды против него! Точно так же, как исконные жители деревни отвернулись от нее.
Чарльз ушел, перед этим аккуратно поставив стакан на поднос услужливо ожидавшего официанта.
Вивасия ждала, что услышит, как поворачивается ключ во входной двери, но Чарльз направился в другую сторону, прочь от поселка, он шел и шел, пока не скрылся из виду.
Несколько часов спустя, перед тем как свет зари забрезжил над Волчьей Ямой, Вивасия выглянула в заднее окно и снова увидела мужа. На этот раз у колодца Девы; крышка была сдвинута в сторону, блестящий пиджак от костюма брошен рядом на траву. Чарльз лежал, наполовину свесившись над краем колодца, и глядел вглубь.
Вивасия спустилась вниз, вышла на террасу и добралась до металлической ограды.
– Что ты делаешь? – спросила она Чарльза и услышала в тиши раннего утра шуршание его рубашки, когда он пожал плечами.
Вивасия выскользнула наружу сквозь погнутые прутья и подошла к нему. Чарльз прикрыл глаза рукой, хотя солнце еще не светило, и посмотрел ей за спину.
– Кто сломал ограду?! – прорычал он.
Вивасия обернулась и взглянула на покосившийся железный столбик.
– Один из строителей, когда ее устанавливали, – ответила она. – Задел ковшом экскаватора.
Водитель был полон раскаяния и приносил извинения, но только когда увидел Вивасию, которая сидела на краю колодца и наблюдала за ним.
– Ничего страшного, – сказала она. – Здесь все равно никто не ходит.
Счастливый, что от него не потребуется никаких дополнительных затрат, строитель радостно отправился своей дорогой и, вероятно, больше не вспоминал об этом.
Чарльзу же Вивасия сказала:
– Если бы это случилось в той части, где живут они, поднялся бы шум.
Говорила она веселым тоном, какого давно за собой не помнила. Может быть, никогда.
Чарльз ударил руками по стенке колодца Девы.
– В том-то и проблема, – прошипел он. – Ты такая слабая. Такая скучная. – Он возвел глаза к небу и тяжело вздохнул. – Почему я остаюсь? Из-за тебя меня не принимают. – Он широко развел руки. – Из-за тебя, из-за того, какая ты.
– Потому что я не строю из себя ту, кем не являюсь, – парировала Вивасия.
Тогда Чарльз изверг поток язвительных слов, тем более убийственных, что произносил он их своим обычным, нейтральным тоном:
– Глупая. Ненормальная. Чокнутая. Мерзкая. Никудышная.
Чарльз замолчал, увидев, что его удары не достигают цели, и плюхнулся на спину, изможденный затраченными на ругань усилиями.
– Я мечтал, – начал он, – о великолепном сообществе, хотел наполнить наш поселок деньгами, придать ему статус. – Он перевернулся на живот и заглянул в колодец. – Похоже, мой расчет не оправдался. Я думаю, вероятно, лучше иметь место, где никто ничем не владеет, никто ничего не может потребовать.
– Представь, что все люди живут в спокойном мире… – иронично произнесла Вивасия.
Чарльз моргнул, снова приходя в раздражение, и махнул рукой, чтобы она ушла.
Позже он так и сидел у колодца, больше не глядя в него, но устремив взор туда, куда ходил раньше, где нет никого и ничего.
Появились новые подрядчики, на этот раз они собрались у колодца Девы. Стояли вокруг со своими планшетами и образцами труб и тюбингов. Они пришли на заре или до того, как совсем рассвело.
«Пока соседи не задались вопросом, что происходит», – догадалась Вивасия.
И снова обнаружила, что ей не настолько интересно, чтобы спрашивать. По опыту она знала: от ее вопросов отмахнутся.
Может быть, оттого, что она не спрашивала, Чарльз рассказал ей:
– Свежая родниковая вода. Текущая сама по себе. Только представь, какие это открывает возможности!
Она могла себе представить. Вода у них и так была свежая, из-под крана. Зачем им другая – это было выше ее понимания.
– Мы можем проложить водопроводные трубы, – с энтузиазмом продолжил Чарльз. – Развить эти земли еще больше, создать особенную территорию. – Глаза его, устремленные в неведомые дали, сияли. – Я могу это сделать. Могу создать такое место.
Надо было включаться в жизнь. Вивасия понимала: даже если не брать в расчет прожекты Чарльза, ей нужно чем-то заняться. Она возобновила свои прогулки по обнесенному оградой поселку. Храбро, вполголоса здоровалась с его новыми обитателями, сходила к старожилам, но теперь те в основном сидели в своих домах и садиках. Долго топталась у ворот Джеки, вспоминая времена, когда спокойно вошла бы и поднялась в комнату Келли.
С тех пор как Келли исчезла без следа, даже не попрощавшись, а Стефани, Кей и Серафина умерли, все изменилось. Это место больше не было для нее своим, не осталось тут и людей, которых она любила.
Дом Стефани купил не кто-нибудь, а Рут. Вивасия помнила, как подписала документы, которые сунул ей Чарльз. Это случилось в те мрачные дни, когда она не покидала своей комнаты.
Странно, думала Вивасия теперь, что в ее памяти сохранился момент подписания этих бумаг, но согласие на создание закрытого поселка в памяти так и не всплывало.
Она зашла в бывший дом Стефани, смутно размышляя о том, что будет делать с ним Рут: у нее ведь теперь два дома. А живет она одна.
Рут перехватила ее у ворот и, казалось, была рада встрече. Она обняла Вивасию. Та вдохнула знакомый запах самокруток и обнаружила, что ей не хочется отстраняться.
– Сдача внаем отпускникам, – приглушенным голосом, будто какой-то скандальный секрет, сообщила Рут. – На это теперь спрос, ты знаешь?
Вивасия не знала. Она взглянула на Мак-особняки и подивилась: неужели Рут каким-то образом удалось проникнуть за их неприступные, поставленные под охрану стены?
– Ты будешь сдавать мамин дом? – удивленно спросила Вивасия.
Рут покачала головой, ее крупные серьги мелодично звякнули.
– Ни в коем случае, дорогая. Мне здесь нравится. Я живу в нем сама. Столько света, прекрасная студия. – Она положила ладонь на руку Вивасии. – Ты ведь не против, да?
Вивасия поняла, что так и есть. Сама она не могла бы тут жить. Все связанные с домом теплые воспоминания превратились бы в топку, и она сгорела бы изнутри. Но и видеть здесь чужаков ей тоже было бы противно. Хорошо, что дом заняла вдова Рут. Золотая середина.
– Тебе нужно чаще выходить на улицу, – сказала Рут, вдруг сменив тон на строгий и наставительный. – Тут все перевернулось вверх дном. Бестилл погряз в пьянстве, Джеки прячется у себя, ты затворилась в своем доме.
Вивасия уставилась на нее. Ей хотелось спросить: «А где же была ты, когда я нуждалась в тебе?»
Однако, приученная уважать старших, она промолчала.