Блейк Пирс
Пролог
Хотя Саре Калдуэлл было всего шестнадцать лет, у нее была ясная голова на плечах и острое чутье на всякие странности. Сейчас оно подсказывало ей, что что-то тут нечисто.
Ей не хотелось идти, но когда Лейни Джозеф, ее лучшая подруга с начальной школы, позвонила и позвала погулять с ней по торговому центру, она не смогла придумать убедительную отговорку.
С момента их встречи Лейни все время казалась напряженной. Сара не понимала, что в прогулке по \"Фокс Хиллз Моллу\" могло вызвать такую нервозность. Когда они примеряли дешевые ожерелья в \"Клэрс\", ей бросилось в глаза, что руки Лейни тряслись и та не могла справиться с застежкой.
По правде говоря, Сара даже предположить не могла, что сейчас беспокоило Лейни. В начальной школе они близко дружили, однако, когда семья Сары переехала из южного Кальвер-Сити в тоже рабочий, но менее опасный район Уэстчестер, они постепенно отдалились. Их дома теперь разделяло несколько километров, но без машин – обе девочки еще не водили – и без серьезной необходимости поддерживать связь, их общение сошло на нет.
Пока они пробовали косметику в \"Нордстроме\", Сара украдкой разглядывала Лейни в зеркале. В светлых волосах ее подруги выделялись синие и розовые пряди. Ее глаза были так густо накрашены темными тенями, что ей не было смысла наносить еще что-то с прилавка, а ее светлая кожа казалась бледнее на контрасте с многочисленными татуировками, открытой черной майкой и короткими шортами в обтяжку. Сара нечаянно заметила, что под узорами на коже подруги прячутся синяки.
Сара отвернулась, снова взглянула на свое отражение, и ее потрясла разница между ними. Она знала, что тоже хороша собой, но ее красота была более приглушенной и сдержанной. Ее каштановые волосы до плеч были собраны в хвост на затылке, а легкий макияж подчеркивал глаза цвета лесного ореха и длинные ресницы. На ее оливковой коже не было рисунков, а ее наряд состоял из потертых джинсов и милого, но ни капли не откровенного бирюзового топа.
Ей стало интересно, выглядела бы она сейчас как Лейни, если бы осталась жить в ее районе? Вряд ли. Ее родители не позволили бы ей пойти по такому пути.
А Лейни, если бы переехала в Уэстчестер, по-прежнему была бы похожа на малолетнюю проститутку со стоянки дальнобойщиков?
Сара почувствовала, что краснеет, и прогнала эту мысль у себя из головы. Что она за человек, если может думать такие ужасные вещи о девочке, с которой когда-то играла в куклы? Она отвела взгляд, надеясь, что Лейни не заметила вину, которая – она в этом не сомневалась – была написана у нее на лице.
\"Давай перекусим на фуд-корте\", – предложила Сара в попытке разрядить обстановку. Лейни кивнула и они пошли к выходу, оставив разочарованную продавщицу.
Усевшись за стол и откусив крендель, Сара наконец-то решилась выяснить, в чем дело.
\"Лейни, ты же знаешь, я всегда рада тебя видеть. Но по телефону мне показалось, что у тебя расстроенный голос, и сейчас ты какая-то мрачная… у тебя что-то случилось?\"
\"Нет, все супер. Просто… Мой бойфренд обещал зайти к нам поздороваться, и, наверное, я немного нервничаю перед вашим знакомством. Он немного старше и мы встречаемся всего пару недель. У меня такое чувство, что он хочет меня бросить, и я подумала, что ты сможешь замолвить за меня словечко. Типа, если он познакомиться с моей самой старшей подругой, то увидит меня в другом свете…\"
\"А как он сейчас тебя видит?\" – озабоченно спросила Сара.
Лейни не успела ответить, потому что к их столику подошел парень. Еще до того, как их представили, Сара поняла, что это и есть тот самый бойфренд.
Он был высоким, очень худым, в обтягивающих джинсах и черной футболке, подчеркивавшей бледность его кожи и татуировки. Сара обратила внимание, что у них с Лейни были одинаковые маленькие черепа с костями над левым запястьем.
Длинные черные волосы, собранные гелем в подобие шипов, и пронзительные темные глаза делали парня не столько привлекательным, сколько по-женски красивым. Он напомнил Саре солистов металл-групп из восьмидесятых, по которым сходила с ума ее мать, с именами вроде \"Skid Row\", \"Motley Row\" или что-нибудь еще с \"Row\". На вид ему было чуть больше двадцати.
\"Привет, малышка\", – сказал он, нагнулся к Лейни и неожиданно страстно – по крайней мере, для фуд-корта в торговом центре – поцеловал ее. \"Ты ей сказала?\"
Мишель Гужон
\"Еще не успела\", – извиняющимся тоном ответила она и повернулась к Саре. \"Сара Калдуэлл, это мой парень, Дин Чизолм. Дин, это моя самая первая и главная подруга, Сара\".
Человек из кафе «Кранцлер»
\"Рада знакомству\", – сказала Сара, вежливо кивая.
Роман
\"А я просто счастлив\", – ответил Дин, взял ее за руку и игриво поклонился. \"Лейни только о тебе и говорит – жалеет, что вы не проводите больше времени вместе. Так что я действительно рад, что вы сегодня встретились\".
Michel Goujon
\"Я тоже\", – сказала Сара под впечатлением от обаяния парня, но все равно начеку. \"А что она не успела мне сказать?\"
L\'homme du café Kranzler
Лицо Дина осветилось улыбкой, и все подозрения Сары бесследно растаяли.
\"Ах, это\", – сказал он. \"Ко мне сегодня вечером придут друзья, и мы подумали, что будет здорово, если ты присоединишься. Они почти все играют в группах. Одной как раз нужна новая солистка. Лейни считает, что ты захочешь с ними познакомиться – она мне сказала, что ты хорошо поешь\".
© City Éditions 2019
Сара взглянула на Лейни. Та улыбнулась в ответ.
© М. Троицкая, перевод на русский язык, 2025
\"Хочешь, чтобы мы пошли?\" – спросила ее Сара.
© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025
\"Почему бы не попробовать что-нибудь новое?\" – непринужденно сказала Лейни, но Сара узнала ее взгляд – она умоляла подругу не позорить ее перед новым горячим бойфрендом.
© ООО «Издательство Аст», 2025
\"Где это будет?\" – спросила Сара.
Издательство CORPUS ®
\"Рядом с Голливудом\", – ответил парень, и его глаза заблестели от нетерпения. \"Поехали, мы славно повеселимся\".
Жозетте и нашему племени, всем, кого мы любим и кто нам дорог
Сара сидела на заднем сидении старенького «Транс-Ама» Дина. Антикварный экземпляр хорошо сохранился снаружи, но внутри был завален окурками и обертками из «МакДональдса». Дин с Лейни сидели спереди. За громкой музыкой их разговора не было слышно. Они ехали через Голливуд в направлении Маленькой Армении.
Жаку Шомею, неизменно верному другу
Сара смотрела на подругу на переднем сидении и гадала, поможет ли ей их совместная поездка. Она невольно прокручивала в голове их диалог в туалете мола: перед выходом Лейни наконец-то частично раскрыла карты.
\"Дин суперсексуальный и страстный\", – сказала она, в последний раз поправляя макияж над умывальником. \"Я боюсь, что если разочарую его, он меня бросит. То есть, он же такой красавчик, он может выбрать любую девчонку. Но он обращается со мной не как с каким-то подростком, для него я – женщина\".
Моим родителям, Иветте и Рене Гужон
\"Это поэтому у тебя синяки – потому что он обращается с тобой, как с женщиной?\"
Жилю Лапужу, другу, который любил слушать, как падает снег
Она попыталась перехватить взгляд Лейни в зеркале, но подруга отвела глаза.
\"Он просто был расстроен\", – сказала она. \"Он сказал, что я его стесняюсь и что поэтому не знакомлю со своими приличными подругами. Но, если честно, у меня не осталось таких друзей. И я вспомнила о тебе. Я решила, что если вы познакомитесь, я убью двух зайцев: он поймет, что я его не прячу и что у меня есть хоть одна подруга, которая… Ну, знаешь, может чего-то добиться в жизни\".
Машина подскочила на ухабе, и мысли Сары вернулись в настоящее. Дин парковался на злачной улочке, где на каждом подъезде висели барные вывески.
Сара достала телефон и в третий раз попыталась отправить короткое сообщение маме, но связи не было. Это казалось странным – они приехали не в какую-нибудь глушь, а в сердце Лос-Анджелеса.
Дин заглушил мотор, и Сара спрятала телефон в сумочку. Если связь не появится, она воспользуется его домашним телефоном. Конечно, ее мать была очень понимающей, но не выходить на связь дольше пары часов нарушало их семейные правила.
Понедельник, 17 февраля 1936 года
Пока они шли по тропинке к дому, до Сары донесся грохочущий музыкальный бит. По ее телу прошла легкая дрожь сомнения, но она не стала обращать на это внимание.
1
Дин громко постучал в дверь и подождал, пока кто-то внутри открывал, судя по звуку, многочисленные замки и щеколды.
Андреас шел по Унтер-ден-Линден[2]. Он не понимал, зачем кому-то понадобилось срубить знаменитые липы, издавна составлявшие очарование этой улицы. Он чувствовал себя чужаком в родном городе. В лицо хлестал холодный ветер. Вдруг он сорвал с него шляпу. Андреас даже не попытался ее догнать. На опустевший перед грозой Берлин упала ночная тьма. Во всем пейзаже ощущалось что-то ирреальное. Под ногами хрустел снег, покрывший тротуары ледяной коркой.
Наконец-то дверь приоткрылась и в щели показался парень, чье лицо скрывалось под копной длинных растрепанных волос. Резкий запах травки просочился наружу и так неожиданно ударил Саре в нос, что та закашлялась. Парень увидел Дина, они стукнулись кулаками и дверь распахнулась, давая дорогу всей компании.
На перекрестке с Фридрихштрассе Андреас остановился возле кафе «Кранцлер» и, на мгновение заколебавшись – он, как всегда, спешил, – вошел внутрь. Присядет ненадолго, закажет что-нибудь выпить – просто чтобы согреться.
Лейни шагнула внутрь, и Сара старалась держаться с ней рядом. Прихожую от остальных комнат отделял огромный бархатный занавес, будто из какого-то балаганного магического трюка. Когда длинноволосый парень закрыл за ними дверь, Дин отодвинул занавес и провел их в гостиную.
Он поискал глазами свободное место, но зал кафе был набит битком. Официанты сновали между столиками, демонстративно, как умеют только они, достигшие в этом искусстве вершин, его игнорируя, хотя он очень старался привлечь к себе внимание. Вдруг он заметил Йозефа и Марию Бок, родителей жены. Верные своей привычке, они пили кофе с молоком и лакомились пирожными. Он помахал им рукой. Но они тоже его не видели. Может, он стал прозрачным?
Сару шокировало увиденное: комната была вся заставлена диванами, кушетками и креслами-мешками. На каждом из них сидело по парочке – некоторые целовались, а некоторые позволяли себе гораздо больше. Все девушки на вид были ровесницами Сары, большинство – нетрезвыми. Некоторые даже уже отключились, что не останавливало парней, выглядевших гораздо старше. Смутное беспокойство, которое Сара ощутила на подходе к дому, усилилось.
Странно, но, хотя стояла зима, посетители были одеты легко, чуть ли не по-летнему. Йозеф Бок был в светло-сером костюме, его жена – в строгом бежевом платье с глухим воротом. Внезапно тесть Андреаса поднялся с места. От его военной выправки, тронутых сединой волос и глаз ярко-синего, на грани электрик, цвета веяло холодом. Словно актер, ищущий поддержки у зала, он mezza voce[3], но сложив рупором руки, произнес:
Я не хочу здесь быть.
– Сейчас я открою вам одну тайну. Сегодня хватают всех подозрительных. Пощадят только тех, к кому не придраться. Только никому не говорите!
Воздух был густым от дыма марихуаны и какого-то незнакомого Саре запаха, едкого и сладкого. Дин сразу протянул Лейни косяк, она глубоко затянулась и передала его Саре, но та отказалась. Она решила, что с нее хватит – это место было похоже на съемочную площадку древнего порно.
Мария Бок, в свою очередь, встала и, размахивая руками, прокричала:
Она достала телефон, чтобы вызвать такси, но связь так и не появилась.
– Наконец-то мы избавимся от иностранной швали! И от немцев… которые против немцев! От предателей! От слюнтяев!
\"Дин!\" – позвала она, перекрикивая музыку. \"Мне нужно позвонить маме и предупредить, что я задерживаюсь, но у меня сеть не ловит. Здесь есть городской телефон?\"
Казалось, в ее облике не осталось ничего от типичной бюргерши определенного возраста, разве что нутряная ненависть ко всем, кто не был арийцем или национал-социалистом. Правда, раньше она не позволяла себе такой вульгарной агрессии и предпочитала обходиться намеками.
\"Конечно, у меня в спальне. Идем, я покажу\", – предложил он, снова изобразив свою широкую теплую улыбку, а затем обернулся к Лейни. \"Крошка, принесешь мне пиво с кухни? Она там\".
Остальные посетители кафе никак не реагировали на выступление четы Боков. Только забившийся в дальний угол посетитель, закутанный в шарф, в надвинутой на лоб кепке, бросал на Боков обеспокоенные взгляды. Одежда на нем была помятой, и он явно не брился несколько дней. Внешне он походил на тех бедолаг, что во времена Великой депрессии шатались по дорогам и воровали у крестьян кур, – ими пугали детей.
Лейни кивнула и пошла в том направлении, которое он указал, а Дин жестом поманил Сару за собой в конец коридора. Она не знала, зачем солгала, что хочет позвонить маме, но что-то в этой обстановке подсказывало ей, что ее желание сбежать плохо воспримут.
Словно по щелчку, муж и жена Бок дружно повернулись к мужчине и в один голос провозгласили:
Дин открыл дверь в конце коридора и отступил, пропуская гостью. Она оглянулась, но не увидела телефона.
– Это германофоб! Мы его узнали! Держите его!
\"Где же твой телефон?\" – спросила она, оборачиваюсь к Дину, когда услышала щелчок замка на двери. Дин уже задвинул щеколду, а теперь вешал цепочку. На двери в спальне.
Зал тотчас же наполнился шумом и криками посетителей, словно в него ворвалась стая бешеных псов. Откуда ни возьмись появились два вооруженных пистолетами гестаповца в черных мундирах. Андреас пригляделся к лицу несчастного бродяги и с ужасом узнал в нем свое собственное. Это был он сам.
\"Извини\", – сказал он, пожимая плечами, но без тени сожаления. \"Наверное, я перенес его на кухню и забыл\".
Человек-который-был-Андреасом в непроизвольной попытке сбежать рванулся к выходу, но у дверей уже застыли полицейские. Тогда, утратив остатки самообладания, бродяга вскинул руку в нацистском салюте. Он снова и снова, как заведенный, поднимал вытянутую вперед руку, каждый раз дрожащим от патриотического восторга голосом выкрикивая: «Хайль Гитлер!» Но от этой гротескной демонстрации лояльности за милю несло фальшью. Оба гестаповца не мигая смотрели на его смехотворную пантомиму, пока их пленник не выбился из сил, а потом прицелились и хладнокровно выпустили в него по пуле.
Сара взвешивала, насколько агрессивно ей нужно себя вести. Все это ей совсем не нравилось. Она оказалась запертой в спальне в доме, похожем на бордель в злачном квартале Маленькой Армении. Она не была уверена, что в сложившихся обстоятельствах есть смысл звать на помощь.
Несколько секунд в зале царила тишина. Затем посетители разом повскакивали с мест и принялись аплодировать гестаповцам. Оглушенный Андреас не сводил глаз со своих тестя и тещи, которые от души, как в театре, когда падает занавес, хлопали в ладоши.
Будь милой. Веди себя так, будто ничего не понимаешь. Выберись отсюда.
2
\"Ничего страшного\", – сказала она наивно. \"Давай тогда поищем на кухне\".
Андреас проснулся, как от толчка.
На этих словах послышался звук сливного бачка. Дверь ванны открылась и оттуда вышел огромный латиноамериканец а белой футболке, задиравшейся на его необъятном волосатом пузе. Он был бритоголовым, зато с длинной бородой. Позади него на покрытом линолеумом полу ванной лежала девочка не старше четырнадцати. На ней не было ничего, кроме трусиков, и она была без сознания.
Сара почувствовала, как в груди у нее все сжалось. Она задышала часто и поверхностно, но попыталась скрыть нарастающую панику.
Он не мог сообразить ни где он находится, ни даже кто он такой. Накатила волна паники, и он почувствовал, что задыхается, хотя во сне сбросил с себя одеяло. Смятая постель напоминала поле битвы. Он закрыл глаза и несколько минут полежал на спине, не поворачиваясь на бок и вытянув руки вдоль тела. Ему снова приснился кошмарный сон, один из тех, что в последние месяцы то и дело мучили его по ночам. Пока он пытался восстановить дыхание, в голове мелькали бессвязные обрывки мыслей, которые постепенно складывались в более или менее целостную картину. Наконец ему удалось успокоиться и в окружающей темноте отделить реальное от воображаемого.
\"Сара, это Чики\", – сказал Дин.
Он находился в Гармиш-Партенкирхене, куда приехал один. Брать с собой Магдалену не имело смысла – он был здесь по работе, а его жена терпеть не могла спортивные соревнования. Атмосфера лыжных станций также не вызывала у нее никаких симпатий; они всего раз, в самом начале их брака, вместе посетили одну, кстати сказать, расположенную именно в Гармише, слывшем модным курортом.
\"Привет, Чики\", – выдавила она, с трудом сохраняя ровный тон. \"Извини, но не смогу поболтать подольше – мне нужно на кухню, позвонить. Дин, открой, пожалуйста, дверь\".
Сейчас их брак трещал по швам, и почти двухнедельная разлука воспринималась как благо. Ему она давала возможность глотнуть кислорода – как в прямом, так и в переносном смысле, разобраться в себе и в том, что с ними происходит. Да и ей, наверное, тоже.
Она решила, что вместо того, чтобы искать кухню, где вряд ли есть телефон, она сразу побежит ко входной двери. На у лице она сможет поймать попутку, а потом позвонить в \"911\", чтобы вытащить Лейни.
Спортивный журналист крупной берлинской газеты, Андреас специализировался на легкой атлетике и велоспорте, однако мог писать почти о любом виде спорта. В своей области он считался одним из самых талантливых репортеров, а сюда, в сердце Баварских Альп, прибыл для освещения зимних Олимпийских игр, проводившихся в четвертый раз.
\"Сначала я рассмотрю тебя получше\", – рявкнул Чики хриплым голосом, игнорируя ее слова. Сара обернулась к нему и увидела, что тот осматривает ее с головы до пят. Секунду спустя он облизнул губы. Сару чуть не вырвало.
Он посмотрел направо, где на ночном столике стояли часы с откидным куполом. Стрелки показывали 3:59. Катастрофа. Снова заснуть не удастся, во всяком случае – заснуть по-настоящему. Голова раскалывалась. Неудивительно, если вспомнить, сколько он выпил накануне вечером. Олимпийские игры завершились торжественной церемонией за несколько часов до того; наступало утро понедельника 17 февраля 1936 года.
Андреас лежал, тупо уставившись на подсвеченный циферблат часов. Это была изумительная вещица фирмы Mofem и предмет его особой гордости: часы показывали время с безупречной точностью. Он купил эту дорожную модель, выпущенную ограниченной серией, в прошлом году, незадолго до своего тридцатилетия, заранее зная, что скажет Магдалена, когда он покажет ей свое приобретение.
\"Что скажешь?\" – нетерпеливо спросил Дин.
– Тебе невозможно ничего подарить, – проворчала она. – Стоит тебе что-то захотеть, ты идешь и покупаешь это. И кстати, всегда выбираешь самое дорогое!
\"Думаю, оденем ее сарафан, завяжем хвостики, и будем грести бабки\".
Может быть, она тоже заметила в лавке известного часовщика эту прелестную вещицу и, зная, как он обрадуется, захотела ему ее подарить? И теперь расстраивалась, что он сорвал ее планы? Нет, вряд ли. Она считала Андреаса транжирой и категорически не одобряла его, как она выражалась, «склонность к бесполезной роскоши». Но Андреас не сомневался: Mofem стоит своих денег – безупречный механизм, легкий и компактный, упакованный в футляр, он занимал совсем немного места. Идеальный будильник для репортера, вопреки кочевому образу жизни сохранившего определенную тягу к изысканной эстетике, воплощением которой и служили часы. На самом деле Андреас сознавал, что это чудо технологии и миниатюризации ему, в общем-то, ни к чему, если не считать удовольствия от его созерцания: он всегда просыпался до звонка будильника, обычно в четвертом часу ночи, а иногда и раньше. Что не мешало ему каждый вечер перед сном заводить будильник на семь утра, даже понимая всю бесполезность этого действия. Эта бессмысленная привычка превратилась у него во что-то вроде суеверия. Перестать заводить будильник означало бы окончательно сдаться бессоннице, смириться с тем, что она стала неизлечимой болезнью. Впрочем, ему в любом случае приходилось признать: приступы бессонницы усиливались. В Берлине он списывал ее на плохой воздух, отравленный выбросами из заводских труб и домов, отапливаемых углем, и автомобильными выхлопами. Теперь, когда экономический кризис уходил в прошлое, загрязнений в городе становилось все больше. Иногда он жаловался Магдалене – хотя что она-то могла поделать? – на уличный шум, который не затихал даже ночью и проникал к ним в хорошую, в общем-то, квартиру, расположенную на шестом этаже солидного дома на Унтер-ден-Линден, самой фешенебельной улице города. Но здесь, высоко в горах, где все словно закутано в ватный кокон, где взору предстают бесконечные снежные просторы, где по склонам, утопая в тумане, карабкаются к вершинам ели и воздух чист, как в первый день творения, – здесь, в этом белом раю, он мог бы надеяться на спокойный сон.
\"Я пойду\", – сказала Сара и поспешила к двери. К ее удивлению, Дин насмешливо отошел в сторону.
Напрасная надежда.
\"Ты включил глушитель, чтобы она не смогла позвонить или отправить сообщение?\" – спросил Чики у Сары за спиной.
\"Ага\", – ответил Дин. \"Я внимательно за ней наблюдал. Она много раз пыталась, но не смогла поймать сеть. Верно, Сара?\"
3
Она начала дергать цепочку и почти сняла ее, когда огромная тень вдруг загородила ей свет. Не успев обернуться, она ощутила удар чем-то острым по затылку, и все вокруг потемнело.
Озабоченный своей бессонницей, Андреас заранее забронировал номер в гостинице «Постоялый двор», подальше от лыжной станции Партенкирхена, застроенного традиционными домами и сохранившего обаяние старины. Он предпочел остановиться здесь, а не в соседнем Гармише, на его взгляд слишком уж поддавшемся веяниям современности. Он выбрал небольшое заведение, стоящее на отшибе от крупных отельных комплексов, где селились не только представители немецких властей, но и члены спортивных делегаций, и журналисты-международники, приехавшие освещать Олимпийские игры. «Постоялый двор» являл собой пример типично баварской архитектуры. Большое четырехэтажное строение с деревянными балконами, с которых открывался панорамный вид на долину, по фасаду украшенное фресками, словно продолжавшими окружающий пейзаж. Эти наивные росписи, в основном в ярких тонах, изображали труды и дни жителей высокогорных деревушек в разные времена года. И только одна, занимавшая значительную часть стены, выбивалась из общего ряда: на ней спиной к зрителю был представлен одинокий путник. Казалось, этот Wanderer[4] шагает сквозь туман по неведомой земле где-то на краю света. Какой смысл хотели придать этому сюжету? От фрески веяло такой печалью, что было непонятно, зачем ее здесь поместили.
Глава первая
Как бы там ни было, после почти двух недель жизни в горах Андреас с неудовольствием констатировал: ни одна ночь в этих сказочных декорациях не принесла ему ни умиротворения, ни хотя бы отдыха.
Сердце детектива Кэри Локк громко колотилось. Забыв обо всем, не обращая внимания на суету огромного полицейского участка вокруг, она таращилась на электронное письмо в телефоне и не верила своим глазам.
Правда, каждый вечер, прежде чем отправиться спать, он неизменно заглядывал в музыкальный бар «Гранд-отеля» – самого модного заведения Гармиша, где поселились американские журналисты, с которыми он сдружился и в чьей компании пропускал не одну рюмку.
хочу встретиться при условии, что ты будешь соблюдать правила. скоро выйду на связь.
Эти простые слова имели для нее колоссальное значение.
Каждый раз – такова неизбежная логика регулярных попоек – они изрядно накачивались спиртным. Устроившись в удобных кожаных креслах в холле отеля, оформленном в стиле ар-деко, они пили вперемежку пиво и крепкий алкоголь и курили превосходные гаванские сигары. Разговаривали они по-английски, рассеянно слушая квартет, исполнявший классический джаз – тот, что по немецкому радио уже несколько лет не передавали. Нацистское правительство запретило «дегенеративное искусство», в том числе «негритянскую музыку» – по мнению нацистов, одно из наиболее отвратительных его проявлений. Андреас с радостью вспоминал полузабытое впечатление от этих ритмов и звуков. В 1920-е, студентом, он часто слушал американских исполнителей джаза и блюза и сейчас скучал по тем давно минувшим временам. Больше всего в ту легендарную эпоху он любил Black and Tan Fantasy[5] Дюка Эллингтона и Баббера Майли. В 1927 году эта инструментальная композиция благодаря распространению радио прогремела на весь мир. Особенно ему нравилась неожиданная, но крайне удачная концовка, в которой звучит несколько нот из «Сонаты для фортепиано № 2» Шопена. Андреас был неравнодушен к классической музыке, но в ее модернизированном варианте, переосмысленном современниками. К сожалению, его жена Магда, очень хорошо, почти профессионально игравшая на фортепиано, на семейных сборищах ограничивалась самым традиционным исполнением отдельных произведений великих композиторов прошлого.
Долгих шесть недель она ждала этого, не теряя надежду, что человек, которого она подозревала в похищении своей дочери, случившемся пять лет назад, снова с ней свяжется. И вот он сделал это.
Вместе с тем Андреасу не давал покоя вопрос, почему здешние музыканты выбрали подобный репертуар. Может быть, они таким образом бросали своего рода вызов режиму, не исключено, что с согласия владельца заведения? Или просто проявляли беспечность, доходящую до наивности? Ни одно из этих предположений не казалось Андреасу достоверным. Он подумал, что заказ на эту музыку поступил от самого министра пропаганды, который с немалой долей макиавеллизма разослал его по всем заведениям Гармиш-Партенкирхена. Олимпийские игры служили нацизму витриной, их целью было пустить пыль в глаза; и зимние были генеральной репетицией перед летними, которые должны были состояться в Берлине в августе, через полгода, и стать еще более грандиозными. Организаторы игр стремились продемонстрировать всему миру, что в их режиме нет ничего дурного, показать себя с наилучшей стороны и убедить иностранцев, что все слухи о политике национал-социалистического правительства – чистая клевета.
Кэри отодвинула от себя телефон на край стола и закрыла глаза, стараясь сохранить самообладание и трезво оценить ситуацию. Как только она заполучила контактную информацию человека, известного под псевдонимом \"Коллекционер\", она назначила ему встречу. Но тот не явился. Тогда она написала ему, чтобы выяснить причину, и он сослался на то, что она повела себя не по правилам, но намекнул, что, возможно, сам свяжется с ней в будущем. Кэри понадобилась вся ее выдержка и терпение, чтобы не написать ему еще раз. Ей отчаянно хотелось это сделать, но она боялась, что ее настойчивость отпугнет его, и он удалит почтовый ящик, не оставив ей никаких шансов снова выйти на его след и найти Эви.
Освещение события планетарного масштаба требовало от журналистов особой концентрации сил. После целого дня напряженной работы они спешили в бар, выпить, послушать хорошую музыку, расслабиться и наконец передохнуть. Влюбленные в свою профессию и в спорт, они быстро находили общий язык, хотя их знакомство оставалось поверхностным. Но эти вечерние попойки, после которых Андреас возвращался к себе, едва держась на ногах, нисколько не помогали ему обрести ночной покой.
Теперь, после мучительных недель ожидания, он снова дал себе знать. Естественно, он не догадывался, что общается с матерью Эви, и даже не знал, что ему пишет женщина. Он должен был думать, что имеет дело с потенциальным клиентом, желающим заказать чье-то похищение.
Впрочем, он понимал, что проблема не в выпивке. Его будил не алкоголь, прежде производивший на него скорее снотворное воздействие. Его будили «черные», как он их называл, сны. Эти кошмары преследовали его с прошлой осени, когда по радио стали передавать истеричные выступления делегатов партийного съезда нацистов. Их речи цитировали все крупные газеты. Талантливый журналист, Андреас отличался особой восприимчивостью к слову и сознавал его мощь. То, что звучало в Нюрнберге, было ужасно, но еще ужаснее было то, что, как он чувствовал, оставалось недосказанным.
На этот раз Кэри не сомневалась, что придумает план получше – в первую попытку у нее было меньше часа, чтобы добраться до условленного места встречи. Тогда она попыталась подослать вместо себя незнакомца и проследить за происходящим издалека, однако он как-то вычислил, что его хотят обмануть, и не показался. Она не могла допустить, чтобы подобное повторилось.
Все это приводило его в смятение.
Держи себя в руках. Ты долго терпела, и это себя оправдало. Не испорти все, сделав какую-нибудь импульсивную глупость. Прямо сейчас ты все равно не можешь ничего предпринять. Мяч на его стороне поля. Дай простой ответ и жди дальше.
Воображение рисовало ему самые чудовищные сцены. Днем они коварно прятались где-то в глубинах подсознания, чтобы не мешать ему нормально жить, но по ночам назойливо выбирались наружу. Все мысли и образы, которые он старательно подавлял, искали и находили себе выход в кошмарных сновидениях. Поначалу ему удавалось после очередного внезапного пробуждения заставить себя снова заснуть. Как в детстве, он прибегал к давно известным трюкам, которым его научил дед: читать про себя стихи, пересчитывать овец в стаде или деревья в воображаемом лесу. Но в последние недели это больше не помогало. Агрессивные заявления нацистских руководителей и принимаемые по их следам законы наводили на него ужас, чем, вероятно, объяснялось, как на глазах менялся его характер; Андреас мрачнел с каждым днем. Большинство его соотечественников с энтузиазмом, чтобы не сказать с эйфорией, восприняли успехи «национал-социалистической революции» и сопутствовавшей ей «ариизации» общества. Почему же на него они производили обратное действие, будя предчувствие самых разрушительных последствий? Он не находил этому объяснения. Но факт оставался фактом: сам чистокровный немец, он не мог не видеть, что новые предписания создают в обществе опасную атмосферу, в которой государство после трудных послевоенных лет нуждалось меньше всего.
Кэри набрала единственное слово:
Разумеется, приход к власти нацистов спас Германию. Андреас не выбирал эту страну, но любил ее больше всего на свете, потому что здесь была его родина. Нацистская революция не дала Германии окончательно погибнуть. Напротив, всего за три года страна под руководством канцлера Гитлера воспряла к жизни; он пользовался всеобщей поддержкой, потому что сумел как никто выразить душу и волю народа. У кого же повернется язык его осуждать?
принято
И все же Андреасу никак не удавалось принять ценности, навязываемые новыми вождями рейха. Он чувствовал себя изгоем и жестоко от этого страдал. Разве может человек не разделять верований своей Gemeinschaft[6], к которой принадлежит помимо своего желания? Разве можно грести против течения? Разве можно обречь себя на одиночество? Эти вопросы не давали ему покоя. Он часто думал о матери, отце и трех своих сестрах. И пытался найти в их отношении к режиму – бесспорно, критичному, но скорее вялому – оправдание собственной пассивности. Никто из его родственников не радовался назначению Адольфа Гитлера на пост канцлера – в семье его считали авантюристом, болтуном, способным увлечь только таких же, как он, завсегдатаев пивных. Истово верующие католики, все пятеро исповедовали евангельскую любовь к ближнему, что никак не соответствовало идеологии национал-социализма. Он видел, что в своих убеждениях они проявляют гораздо больше стойкости, чем он сам, всегда готовые оказать нуждающемуся помощь и заботу. При этом ни один из них не выступал открыто против нацизма. Неужели после многих лет эффективной пропаганды и они начали меняться? Или просто смирились с неизбежным?
Затем она сунула телефон в сумочку и встала из-за стола, слишком возбужденная и взволнованная, чтобы сидеть на месте. Понимая, что сделала все, что могла в данный момент, она постаралась выбросить Коллекционера из головы.
Трудные вопросы.
Она направилась в комнату отдыха, чтобы перекусить. Часы показывали начало пятого, и живот Кэри настойчиво урчал – то ли оттого, что она пропустила обед, то ли от тревоги.
И кто он такой, чтобы копаться в чужих душах, если сам в 1934 году вступил в НДСАП? Этого потребовал его начальник, Ральф Беккер. До Олимпийских игр оставалось два года, и он предупредил, что не сможет получить аккредитацию для беспартийного журналиста. «Вы что, хотите, чтобы служба Геббельса лишила вас журналистского удостоверения?» – спросил он. Перед каким выбором он поставил Андреаса? Пополнить ряды безработных, имея жену-домохозяйку и счета на оплату квартиры?
Когда она вошла, ее напарник, Рэй Сэндз, как раз рылся в холодильнике. Он не стесняясь забирал любую неподписанную еду, и в участке все об этом знали. К счастью, куриный салат Кэри с ее именем, крупно напечатанным на контейнере, был спрятан в дальнем нижнем углу. Рэй, чернокожий лысый мужчина мускулистого телосложения – сто девяносто пять сантиметров роста и сто пять килограммов веса – не стал бы напрягаться, чтобы лезть туда ради жалкого салата.
Тогда он сам себя убедил, что иного решения нет. И предпочел думать, что это чисто формальная процедура. Но, как ни крути, он стал обладателем членского билета партии национал-социалистов, и спрятаться от этой реальности было некуда.
Кэри молча стояла в дверном проеме и с удовольствием наблюдала за тем, как Рэй чуть ли не извивается, проводя свои раскопки. Он был не только ее напарником, но и лучшим другом, а с недавнего времени – возможно, и чем-то большим. Их сильно влекло друг другу, и он признали это меньше двух месяцев назад, когда Рэй поправлялся после пулевого ранения, полученного при задержании похитителя детей.
Наблюдая за ростом благосостояния сограждан, Андреас терзался мыслью: допустимо ли с его стороны вот так вилять, если новый режим пользуется почти единодушной горячей поддержкой общества? Он уже сомневался в справедливости своих претензий и все чаще смотрел на свою обеспокоенность как на симптом какой-то постыдной болезни, своего рода психического расстройства.
Однако, с тех пор они продвигались крошечными шажками: флиртовали более открыто, оставаясь наедине, и устроили несколько полу-свиданий, на которых смотрели кино друг у друга дома. Но оба, казалось, боялись переходить на следующий уровень. Кэри знала, почему медлит, и предполагала, что Рэй чувствует то же самое: она переживала, что если их роман закончится плохо, это поставит под угрозу и их совместную работу, и дружбу. Это был веский повод для опасений.
В самом деле, что он зациклился на этой истории расового противостояния арийцев и евреев? Ему надо подлечить нервы. Любая революция сопровождается, особенно в начальной фазе, некоторыми эксцессами, которые к тому же редко выходят за рамки словесных баталий, хотя, конечно, репрессии и прочие драматические подробности достойны сожаления. Разве своим недовольством он не причисляет себя к группе Asoziale[7] – этих бездельников, способных только критиковать, тогда как искусство управления так трудно, а faber[8] подразумевает изнурительный и часто неблагодарный труд?
Никто из них не мог похвастаться успешной историей романтических отношений. Оба были разведены. Оба изменяли супругам. Рэй, бывший профессиональный боксер, имел славу отъявленного бабника, а Кэри была вынуждена признать, что после похищения Эви она превратилась в один пульсирующий нерв и жила на грани, легко теряя контроль. Ни один сайт знакомств не поместил бы их фото на свою рекламу.
Разве защита немецкой крови не является благородным делом? Даже Пьер де Кубертен – отец-основатель современных Олимпийских игр и признанный во всем мире моральный авторитет – прошлым летом, объявляя в Берлине о месте проведения следующих Игр, сказал, что спортсмен должен быть знаменосцем не только своей страны, но и своей расы. И его слова были с воодушевлением восприняты и в Германии, и за ее пределами.
Рэй почувствовал, что на него смотрят, и обернулся с половиной чьего-то безымянного сэндвича в руке. Увидев, что кроме Кэри в комнате никого не было, он спросил: \"Любуешься видом?\" и подмигнул.
Андреас продолжал пребывать в смятении; тот внутренний спор, что он постоянно вел сам с собой, заставлял его то кипеть от негодования, то погружаться в депрессию – и эти смены настроения следовали с головокружительной скоростью. Он не принимал никакого участия ни в мероприятиях НСДАП, ни в деятельности каких-либо оппозиционных группировок, понимая, впрочем, что последнее чревато риском депортации, а то и смерти.
\"Не возбухай, Невероятный Халк\", – остудила она его. Они обожали дразнить друг друга прозвищами, которые подчеркивали их разницу в размерах.
Он знал, что гражданская активность не для него. И находил себе тысячи оправданий, хотя так и не мог избавиться от мучительных угрызений совести. Но он был с головой поглощен работой, да и отношения с Магдаленой в последнее время так усложнились… На то, чтобы интересоваться политикой, у него не оставалось ни времени, ни сил.
\"И кто теперь говорит намеками, Минни-Маус?\" – спросил он с улыбкой.
Бедственная ситуация с его браком вносила свой вклад в душевное состояние Андреаса и его проблемы со сном – это он признавал. Они с Магдаленой относились к числу пар, вызывающих у окружающих завистливое восхищение, – просто потому, что людям казалось: занимая такое высокое социальное положение, невозможно не купаться в счастье. Они поженились почти пять лет назад, и оба вступили в возраст, именуемый расцветом лет, но у них так и не появилось детей. Их союз оставался бесплодным, что, конечно, усугубляло семейный кризис; недавно, подловив момент, когда разум ненадолго взял верх над эмоциями, они попытались вместе найти из него выход и решили, что в сентябре, сразу после закрытия берлинских Олимпийских игр – все лето Андреас будет занят, – начнут процедуру развода. А до тех пор они с Магдой продолжат вести свой семейный корабль вместе, по возможности стараясь избегать рифов.
Затем его лицо помрачнело, и Кэри поняла, что не сумела скрыть свою нервозность из-за Коллекционера. Рэй слишком хорошо ее знал.
\"Что стряслось?\" – сразу же спросил он.
Несмотря на то, что их брак рушился, он по-прежнему называл жену ласковым уменьшительным именем Магда. Просто по привычке. Или в его сердце все еще сохранились остатки любви и нежности к ней? Даже если так, их совместная жизнь стала слишком сложной.
\"Ничего\", – солгала она, метнулась к холодильнику и нагнулась за своим салатом. В отличие от своего напарника, она легко вписывалась в небольшие пространства. Хоть она и не была такой крохотной, как можно было бы подумать по прозвищам, придуманным ей Рэем, со своими ста шестьюдесятью семью сантиметрами роста и шестьюдесятью килограммами веса на его фоне она выглядела лилипуткой.
Профессия Андреаса мало способствовала устойчивости этого брака. С самого начала он вечно пропадал на работе – то его срочно вызывали на задание, то отправляли в командировку для освещения соревнований. Возвращаясь к Магдалене, он чувствовал себя оглушенным после бесконечных встреч и разговоров и не испытывал ни малейшего желания ни говорить с ней, ни даже ее выслушивать. Она упрекала его в эгоизме и жаловалась, что он ведет холостяцкий образ жизни. В сущности, она была права. Андреас видел, что жена страдает от одиночества, и часто замечал, что она чего-то ждет от него, но ничем не отвечал на ее ожидания. Он знал, что Магда страшно переживает из-за того, что у них нет детей, но не находил ни одного теплого слова, чтобы ее утешить и хоть немного рассеять царящую в доме мрачную атмосферу.
У них был свой романтический период, о котором он вспоминал с тоской. Тогда они были влюблены друг в друга и не скупились на взаимные знаки внимания. Цветы, милые безделицы в подарок, записочки, подсунутые под подушку или оставленные на кухонном столе или на каминной полке в гостиной… Их влекло друг к другу телом и душой. Ребенок стал бы естественным продолжением их союза. Природа, Бог, судьба, сглаз – он понятия не имел, на кого или на что возложить ответственность, но в этом им было отказано. Их брак пошел трещинами. Теперь они по-разному смотрели на мир; их взгляды и убеждения сталкивались, словно ледяные плиты, несомые разнонаправленными течениями. В подобных обстоятельствах трудно сохранять близость. Если они и занимались любовью, то редко – ничего общего с пылкой страстью прежних дней.
Она чувствовала на себе его взгляд, но притворялась, будто не замечает – у нее было несколько причин не делиться сейчас с ним своими мыслями. Во-первых, если она расскажет ему о сообщении от Коллекционера, он захочет обсудить ситуацию в мельчайших подробностях, и все ее усилия не думать об этом, чтобы сохранить рассудок, окажутся напрасными.
Он помнил, что в начале совместной жизни секс с Магдой – простой, без изысков – вполне его устраивал. Его жена не особенно любила долгие предварительные ласки и изобретательные позы, полагая, что все эти ухищрения ни к чему, но секс с ним ей нравился. Он, несомненно, был важным элементом, скреплявшим их брак. Ему доставляло огромное удовольствие наблюдать за ее оргазмом, когда все ее тело расслаблялось, а на лице появлялось выражение томной неги. В такие минуты она преображалась, хотя в остальное время – то ли из-за темперамента, то ли в силу воспитания – всегда вела себя сдержанно. Он обожал в ней этот контраст, эту двойственность, тайной которой владел он один. В ту пору они были хорошей и, пожалуй, счастливой парой.
А во-вторых, за Кэри следил нечистый на руку адвокат по имени Джексон Кейв, заслуживший дурную славу, представляя в суде педофилов и похитителей детей. Информацию, которая вывела ее на Коллекционера, Кэри добыла, вломившись в его офис и скопировав секретный документ.
В их последнюю встречу Кейв намекнул, что ему стало известно о ее поступке, и прямо сказал, что собирается за ней присматривать. Она не сомневалась, что поняла его правильно, и с тех пор регулярно искала на себе прослушку и решалась говорить о Коллекционере только в надежных местах.
Еще и теперь у них случались ночи бурных любовных утех, после которых они встречали рассвет в изнеможении, насытившись друг другом. Но у Магдалены эти краткие приступы эйфории всегда служили симптомом нездорового возбуждения, и за ними всегда следовали долгие периоды подавленности, длившиеся целыми неделями. Врачи еще пару лет назад диагностировали у нее депрессивный невроз со склонностью к циклотимии и видели его причину в бездетности пары. Магду бросало из крайности в крайность, в течение дня ее настроение могло меняться на прямо противоположное под влиянием чего угодно – от мелких бытовых происшествий (каждое из которых несло, по ее мнению, потенциальную угрозу) до гормональных сбоев и количества поглощаемых ею нейролептиков. Психиатр счел нужным предупредить Андреаса (одновременно посоветовав ничего не говорить фрау Купплер), что, если его жена не будет регулярно принимать прописанные ей таблетки, а главное – не избавится от навязчивого желания родить ребенка, ее болезнь может перейти в более серьезную фазу и дело кончится маниакально-депрессивным психозом.
Если бы Кейв узнал, что она охотится на Коллекционера, он бы мог его предупредить, тот бы скрылся навсегда. Кэри бы никогда не нашла Эви. Вот почему она бы ни за что не начала разговор с Рэем прямо в участке.
Магда жила во власти разнообразных идефикс, наиболее существенной из которых было стремление стать матерью. Но с течением времени к ним добавлялись все новые. Она завидовала подругам, у которых были дети, и эта зависть легко переходила в ненависть. Она со злобой отзывалась о женщинах, переехавших в Германию из Центральной Европы: «Плодятся как кролики, каждый год по ребенку, если их не остановить, скоро не останется мест ни в детских садах, ни в школах…» Порой она ловила себя на мысли, что добрые католики так себя не ведут, и тогда к ее злости примешивалось чувство вины. Согласно ее представлениям, они с Андреасом поженились ради исполнения миссии, завещанной Господом Адаму и Еве: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю»[9]. Но раз у них ничего не получалось, значит, они заслуживали суровой кары. И Магдалена упрекала мужа в равнодушии: он не испытывал той же боли, что терзала ее, и даже не думал каяться.
Но он ни о чем этом не догадывался, поэтому продолжал настаивать.
Андреас тоже мечтал об отцовстве и тоже страдал от отсутствия детей. Но в отличие от жены он не считал это концом света и предпочел бы, чтобы и она относилась к проблеме более спокойно, как к одной из житейских неприятностей.
\"Я же вижу, что с тобой что-то происходит\", – сказал он.
Но Магду относительный оптимизм мужа не только не успокаивал – он казался ей бесстыдством и типично мужской черствостью: «Все вы одинаковые!» Отныне этот приговор мужчинам постоянно, как лейтмотив в музыке Вагнера, звучал в их доме, отравляя их отношения.
Не успела Кэри тактично уйти от расспросов, как в комнату ворвался их босс. Лейтенанту Коулу Хиллману, их непосредственному начальнику, было пятьдесят, но выглядел он значительно старше: его лицо избороздили глубокие морщины, в волосах уже было больше соли, чем перца, а растущее брюшко не могли скрыть даже рубашки на несколько размеров больше. Он не позволял себе появляться без пиджака и галстука, но первый плохо на нем сидел, а второй болтался до смешного низко.
\"Хорошо, что вы оба здесь\", – сказал он, не здороваясь. \"Идемте со мной. У вас дело\".
Со своей стороны, Андреас не мог не видеть в нервной болезни жены следствие истеричного культа материнства, захватившего страну с приходом к власти нацистов. У него все чаще мелькала мысль, что немецкое общество охвачено каким-то психозом. Темы, которые всегда считались личным делом человека или пары: секс, деторождение, беременность, – отныне обсуждались вслух на всех публичных площадках; когда Магдалена слушала по радио речи, восхваляющие материнство, в ее душе крепла убежденность, что свою жизнь она проживает зря. Она быстро выключала радиоприемник и начинала биться головой о стену или, распахнув во всю ширь окно гостиной, свешивалась вниз и кричала, обращаясь к воображаемой аудитории из дома на другой стороне улицы: «Думаете, я не вижу, как вы там хихикаете у себя за шторами? Да, я чудовище! Я – отброс общества! И что вы мне сделаете? Ну, придите, арестуйте меня! Мне плевать! Мне на всех вас плевать!» При самых острых приступах паранойи, если Андреасу не удавалось достаточно тактично выразить ей сочувствие (стараясь не заходить слишком далеко: она не выносила его «жалости»), Магдалена обвиняла мужа в сообщничестве с врагами: «Все вы одинаковые! Все заодно!» Кто были эти загадочные заговорщики, с которыми якобы снюхался Андреас? Может, соседи из дома напротив? Ни он, ни Магдалена не были с ними знакомы, но она не сомневалась, что они за ней шпионят (с биноклем в руке) и потешаются над ее нервными припадками. А может, врачи? Сколько их они обошли, так и не добившись результата? Или знакомые супружеские пары, успевшие обзавестись потомством?
Они прошли за ним в его кабинет и вдвоем втиснулись на маленький потрепанный диванчик у стены. Понимая, что шанса поесть позже не предвидится, Кэри спешно глотала свой салат, пока Хиллман вводил их в курс дела. Она заметила, что Рэй расправился с украденным сэндвичем до того, как они сели.
Эти кризисы повторялись все чаще, каждый раз оставляя глубокие следы. Магдалена постепенно увеличивала дозы транквилизаторов; Андреас искал спасения в работе. Газета отнимала у него все силы и дарила иллюзию того, что подступающий хаос можно от себя отодвинуть…
Хиллман перешел сразу к сути:
4
\"Ваша предполагаемая жертва – шестнадцатилетняя девочка из Уэстчестера, Сара Калдуэлл. Ее не видели с обеда. По словам родителей, они звонили ей много раз, но не смогли дозвониться\".
\"Они паникуют из-за того, что их дочь-подросток им не перезвонила?\" – скептически спросил Рэй. \"Разве это не общая проблема всех американских родителей?\"
Стрелки часов Mofem показывали 8:00. При малейшем повороте головы в затылке Андреаса раздавался грохот, как от столкновения тектонических плит при землетрясении. Ему следовало бы вести себя разумнее. Конечно, он не был алкоголиком. И все же спортивные состязания, которые он освещал, слишком часто по вечерам приводили его в пивную или в бар гостиницы, где останавливались журналисты. Неужели он провалялся четыре часа, размышляя о своей жизни? Да нет, наверное, временами он все-таки проваливался в краткий сон. Всем страдающим бессонницей знаком этот феномен: когда начинает брезжить утро и ночные страхи бледнеют, для отчаявшегося страдальца наступает странный период «ложного сна». Фазы бодрствования, когда в сознании продолжают тесниться мрачные и даже нелепые мысли вперемежку с надеждой «спасти» хотя бы остаток ночи, сменяются частыми, но непродолжительными периодами полузабвения, стирающими самое понятие времени. Вдруг Андреас сообразил, что впереди у него целый день полной свободы. Он собирался вернуться в Берлин только завтра, позволив себе немного насладиться красотой и покоем Баварских Альп.
Кэри промолчала, хоть возражения уже вертелись у нее на языке. Они с Рэем неоднократно спорили на эту тему. Ей казалось, что он слишком медлит в делах вроде этого, а он был убежден, что ее личный опыт заставляет ее преждевременно бросаться в бой. Сейчас Кэри не хотела ввязываться в противостояние.
А вот Хиллман, похоже, хотел.
Он встал с постели. Ноги плохо держали его; голова слегка кружилась. «Больше никогда не буду мешать пиво с виски», – вздохнул он про себя. Натянул халат, налил стакан воды и проглотил две таблетки аспирина. Подошел к большому панорамному окну, отдернул шторы, поднял рольставни и толкнул створки навстречу новому дню. Ельник, покрывающий склон горы, тонул под снегом. Взгляда на пейзаж и глотка холодного сухого воздуха хватило, чтобы избавиться от миазмов, отравлявших мозг. Он почувствовал себя лучше. Почти нормально. Снял трубку телефона и заказал завтрак. Четверть часа спустя коридорный принес ему аппетитного вида поднос: крепкий, как любил Андреас, черный кофе и полную корзинку разнообразных булочек. Когда он покончил с завтраком – на самом деле он выпил весь кофе и не притронулся к булочкам, – стрелки часов почти добрались до 9:00. Боль в голове утихала. Он решил, что примет душ и побреется позже, а сейчас надо поскорее записать сон, заставивший его проснуться в холодном поту, пока память о нем не выветрилась окончательно. Сон – летучая субстанция, чем-то похожая на духи, и если хочешь сохранить его аромат, следует как можно раньше поместить его в подходящий флакон. У себя дома в Берлине он нередко вскакивал среди ночи и спешил к письменному столу, чтобы успеть перенести на бумагу содержание разбудившего его кошмара. Эти заметки он писал в том же сжатом и отчасти парадоксальном стиле, благодаря которому читатель сразу узнавал его спортивные репортажи и который как нельзя лучше подходил для изложения сути его бредовых сновидений.
\"Я тоже сначала так подумал, – ответил он, – но они заверили меня, что их дочь всегда сообщает им, где она. К тому же, они попробовали отследить ее смартфон по GPS, но он отключен\".
«Человек из кафе „Кранцлер“» – вместо заголовка набросал он. Сосредоточился, вспоминая все подробности приснившейся истории. Поначалу она показалась ему просто-напросто нелепой. Он задумался, пытаясь найти объяснение привидевшимся образам. Как истолковать сон? Обязательно ли искать в нем логику? Какие в нем скрытые смыслы? Подавленные желания? Вытесненные страхи? Зашифрованные предостережения? Все это явно требовало более глубокого анализа.
\"Это немного странно, но тем не менее…\" – повторил Рэй.
Пока же Андреас пришел к выводу, что этот сон – символическое воплощение его переживаний последних месяцев, того постоянного раздрая, из-за которого у него то и дело возникало ощущение, что он предает собственную страну и превращается в «германофоба», одновременно мучась сознанием вины. Сформулировав эту идею в самых общих чертах, он задался другим вопросом. Что означает присутствие в сновидении человека, в котором он узнал себя? Не служит ли оно признаком начинающегося раздвоения личности? Тревожный симптом. Еще один заслуживающий внимания элемент ночного «происшествия» – роль его тестя и тещи. Впрочем, как раз это его не удивило. Родители жены так никогда и не приняли Андреаса как достойного члена семьи. Да, он сделал успешную карьеру спортивного журналиста, но для них – представителей крупной буржуазии из Восточной Пруссии, землевладельцев и обладателей высоких военных чинов – всегда оставался чужаком. Больше всего на свете они ценили порядок и респектабельность. Андреас в их глазах был кем-то вроде шута горохового, неудавшегося писаки, понятия не имеющего о настоящих приличиях. Журналист, что с него взять?
\"Послушайте, может, ничего не произошло. Но они были очень настойчивы и взволнованны. Также они напомнили, что правило двадцати четырех часов не распространяется на поиски несовершеннолетних. У вас обоих сейчас нет срочных дел, так что я пообещал им, что вы заедете и примете заявление. Вреда от этого не будет. И если что-то плохое действительно случилось, наши задницы будут прикрыты\".
Он предположил, что во сне оказался в кафе «Кранцлер» не случайно. Он всегда любил это заведение. Курительная комната, терраса, удобные кресла, изысканный декор – все это олицетворяло осуждаемые нацистами радости жизни, гедонизм в духе 1920-х и Веймарской республики.
\"Звучит, как план\", – сказала Кэри и встала, дожевывая остатки салата.
\"Не удивительно, тебе только такое и подавай\", – пробормотал Рэй, записывая адрес. \"Снова хочешь втянуть меня в погоню за дикими гусями\".
В вырубленных липах на Унтер-ден-Линден он видел дурной знак. В германской мифологии липа всегда служила символом самой жизни, ее преемственности, красоты мира и справедливости. Это священное дерево с листьями в форме сердечек и цветами с медовым ароматом было атрибутом Фрейи – богини любви, в том числе любви к ближнему. Но не слишком ли далеко он зашел в своих попытках истолковать сон? Англосаксы, с которыми он много общался в последние дни, наверняка сочли бы, что это уже too much[10]. Он всегда питал излишнюю склонность к сложным аналитическим схемам, в чем его постоянно упрекала Магдалена, во всем предпочитавшая простоту и прямолинейность.
\"Признайся, тебе нравится\", – бросила ему Кэри, первой покидая кабинет.
В газете ни для кого не был секретом его интерес к психоанализу и толкованию сновидений, как и увлечение философией, музыкой и живописью. Среди коллег – спортивных репортеров, которые с долей уважительной иронии прозвали его Ницше, он пользовался репутацией «умника». И в самом деле, в молодости Андреас учился на факультете гуманитарных наук и надеялся стать преподавателем философии, пока не понял, что его подлинное призвание – это спорт.
\"Вы могли бы вести себя немного профессиональней у Калдуэллов?\" – крикнул Хиллман им вслед. \"Они должны думать, что мы хотя бы притворяемся, что принимаем их всерьез\".
Размышления о собственном Doppelgänger[11], шагающем по изуродованной улице, заставили его вспомнить одну из самых известных композиций из песенного цикла Франца Шуберта – Der Lindenbaum[12]. Ему нравился разительный контраст между лиризмом первой строфы, проникнутой ностальгией по простой, но счастливой жизни в родном краю, и мрачным драматизмом третьей, выдающим глубокое отчаяние одинокого путника, бредущего неведомо куда. В своем фортепианном сочинении для вокала Шуберт сумел с поразительной точностью передать всю гамму этих противоречивых чувств.
Кэри бросила контейнер от салата в урну и направилась на стоянку. Рэю пришлось бежать, чтобы успеть а ней. У выхода он нагнулся к ней и прошептал:
\"Не думай, что соскочила: я вижу, что ты от меня что-то скрываешь. Сказать сейчас или позже – твой выбор, но я точно знаю, что что-то происходит\".
Андреас отложил перо. Теперь, когда он все записал, он точно не забудет свой сон. Он поднялся из-за стола и направился к стоящему напротив внушительному шкафу из состаренной древесины в баварском стиле. Натянул прямо на пижамную куртку шерстяной свитер, влез в пальто, подняв повыше воротник, надел шляпу и перчатки и вышел на балкон, с которого открывался вид на спускающийся ниже заснеженный холм. Андреас с удовольствием подставил лицо порыву холодного ветра. Ни звука, даже со стороны лыжной станции. Ни малейшего движения. Посреди этого ледяного покоя у него возникло ощущение, будто он – единственное живое существо на планете в первый день творения. Еще через несколько минут он с радостью понял, что от похмелья не осталось и следа. Обруч, туго стягивавший черепную коробку, чудесным образом разомкнулся и исчез. Нет, холод определенно шел ему на пользу. Все тело наполнилось энергией, в голове просветлело.
Кэри постаралась сохранить внешнюю невозмутимость. Что-то действительно происходило, и она собиралась поделиться с Рэем, как только это будет безопасно. Ей требовалось более укромное место, чтобы рассказать своему напарнику, лучшему другу и потенциальному бойфренду, что она подошла очень близко к поимке похитителя собственной дочери.
Он никогда не был мерзляком. Зимой коллеги по редакции опасались заходить к нему в кабинет и делали это только по крайней необходимости. Не потому, что боялись его начальственного гнева или приступов дурного настроения, а потому, что им казалось, что при такой низкой температуре нормальный человек попросту не выживет. Но Андреас любил работать над статьями в обстановке холодной ясности и никогда, даже в самые суровые морозы, не включал в комнате печку.
5
Глава вторая
Андреас долго стоял, опершись на балюстраду балкона, не в силах оторваться от созерцания пейзажа. Он скользил взглядом по вершинам гор, над которыми, понемногу разгоняя утренний туман, вставало еще бледное солнце. В голове бродили бессвязные мысли…
Когда они остановились у дома Калдуэллов, у Кэри заныло в животе. Всякий раз идя на встречу с семьей предположительно похищенного ребенка, она уносилась в воспоминаниях в тот момент, когда ее собственную восьмилетнюю малышку схватил зловещий незнакомец в надвинутой на глаза бейсбольной кепке и понес прочь по ярко-зеленой траве парка.
На миг в памяти всплыло лицо Сюзанны Розенберг – американской журналистки, с которой он накануне вечером танцевал в баре «Гранд-отеля». Ему вдруг почудилось, что он чувствует аромат ее духов – или что-то еще, трудно определимое, словно она где-то рядом. Кстати, где она остановилась? В Гармише или в Партенкирхене? Он ведь даже не спросил ее об этом. Вот что значит выпить лишнего. Впрочем, какая разница? По сути, они были едва знакомы, да оно и к лучшему – у него сейчас и без того достаточно сложностей. И вообще, думать надо о другом, например о спортивных соревнованиях, ради которых он сюда приехал. Не без труда, но ему удалось изгнать из сознания ее образ, почему-то вызывавший у него легкое, но приятное беспокойство.
Кэри ощутила, как паника знакомо сжимает ей горло – так же, как во время ее погони за тем человеком. Она будто снова бежала за им по гравийной парковке и видела, как он бросает Эви в фургон, как тряпичную куклу. Ей пришлось заново пережить ужас, охвативший ее, когда на ее глазах незнакомец зарезал на смерть подростка, рискнувшего встать у него на пути.
Проведенные здесь восхитительные дни разительно отличались от его мучительных ночей и всей берлинской жизни, в целом довольно заурядной, несмотря на занятия журналистикой. Рассеянно глядя перед собой, он думал о том, как ему повезло попасть на эту четвертую зимнюю Олимпиаду. Спортивный репортер, он стал свидетелем незабываемых событий и автором многих статей. По вечерам он диктовал их по телефону секретарю редакции: рассказывал о ежедневных соревнованиях и их победителях, делился завтрашней программой, позволял себе сделать один-два прогноза и обязательно добавлял какую-нибудь занятную историю или едкий комментарий, благодаря чему материал начинать играть новыми красками.
Она поморщилась, вспомнив боль в своих босых ступнях, изрезанных острыми осколками камней, на которые она не обращала внимания, пытаясь догнать фургон, уже выезжавший на дорогу. Ее снова накрыло то чувство беспомощности, как когда она поняла, что на фургоне не было номеров, и ей было почти нечего рассказать полиции.
Особенно впечатляющей была церемония открытия Игр, состоявшаяся шестого февраля. В тот день разразилась настоящая снежная буря, и делегации двадцати восьми стран-участниц торжественно прошествовали по олимпийскому стадиону, на одной из трибун которого находился Гитлер. Зрители разразились приветственными криками, и фюрер объявил о наступлении олимпийского года и открытии зимних Игр, после чего хор в сопровождении духового оркестра исполнил «Олимпийский гимн» Рихарда Штрауса.
Рэй знал, через что она проходила в такие минуты, и молча сидел на водительском сидении, пока она пропускала сквозь себя поток эмоций и собиралась с силами для работы.
Немецкие спортсмены показали себя с наилучшей стороны и заняли второе место по числу завоеванных медалей. Для страны, еще несколько лет назад стоявшей на краю гибели, это было выдающееся достижение.
\"Порядок?\" – просил он, когда заметил, что ее тело наконец-то немного расслабилось.
Тем не менее симпатии Андреаса были на стороне норвежцев. Он был буквально сражен блистательной Соней Хени, ее хрупкой женственностью и актерским талантом. В последнюю субботу Игр «Фея льда», как называла ее публика, покорила своей легкостью и изяществом весь заполненный до отказа ледовый дворец и в двадцать четыре года выиграла свою третью золотую медаль.
\"Почти\", – ответила она, потянув на себя зеркало заднего вида и бросила взгляд на свое отражение.
Несмотря на сильный снегопад в день открытия и проливной дождь во время состязаний по бобслею с экипажами-четверками, соревнования по большей части прошли в отличных условиях. На Играх и правда царила прекрасная атмосфера, и у Андреаса порой мелькала мысль: может, все дело в синеве ясного неба, мощеных улочках и разноцветных домиках Партенкирхена?
Женщина, которую она увидела, выглядела намного здоровее, чем пару месяцев назад. Темные круги, вечно лежавшие под ее карими глазами, исчезли, и в самих глазах стало гораздо меньше красноты. Цвет лица выровнялся, а темно-русые волосы, хоть и по-прежнему собранные в практичный хвостик, были вымыты.
Конечно, без трений не обошлось. В частности, всем, кроме немецких фотографов, власти запретили делать любые снимки. Но ни одного крупного скандала, способного испортить праздник, не случилось. Андреасу не нравились флаги со свастикой, развевавшиеся над олимпийскими сооружениями, но он понимал, что от них все равно никуда не денешься. Рейху не терпелось явить всему миру свою вновь обретенную мощь, а в роли главного организатора Игр выступал не кто иной, как министр пропаганды Йозеф Геббельс.
До тридцать шестого дня рождения Кэри осталось совсем немного, но сейчас она выглядела лучше, чем когда-либо за пять лет, прошедших с похищения Эви. Она не могла точно сказать, что стало причиной перемен; то ли надежда, гревшая ее с тех пор, как Коллекционер вышел на связь, то ли шанс наконец-то завязать роман с Рэем. Возможно, на нее также повлиял недавний переезд с прогнившей лодки, служившей ей домом последние несколько лет, в настоящую квартиру. Да и то, что она урезала свои ежедневные дозы односолодового виски, тоже сказывалось.
Правительство, и это следовало признать, приложило немало усилий, ублажая МОК и представителей крупнейших стран, в том числе США, чтобы Олимпиада состоялась. Например, владельцы местных отелей, ресторанов и магазинов получили приказ снять на время проведения Игр вывески «Собакам и евреям вход воспрещен».
Что бы там ни было, она стала замечать, что все больше мужчин на улицах оборачиваются ей вслед. Она не возражала – в кои-то веки ей казалось, что она взяла под контроль свою часто беспорядочную жизнь.
Вернув зеркало на место, она повернулась к Рэю.
Хоккеисту Руди Баллю, гениальному правому нападающему ростом метр шестьдесят три, позволили снова стать капитаном немецкой сборной, хотя в последние годы он подвергался постоянным нападкам как «космополит семитского происхождения». Многие иностранные комментаторы моментально заподозрили в этом хитроумный маневр и предположили, что власти либо подкупили спортсмена, либо обманули его, надеясь превратить в витрину и снять с себя обвинения в антисемитизме. И все же обойти молчанием этот факт было нельзя.
\"Я готова\".
Не только достойные спортивные результаты и четкая организация, но и определенный прагматизм и даже доля патриотизма заставляли Андреаса признать, что Игры удались. Нацисты постарались на славу и сумели произвести на зарубежных гостей мощное впечатление.