Петр Стегний, Иван Сурвилло

Тайна старого чердака

Приключенческая повесть из жизни Шерлока Холмса

и доктора Ватсона, учеников 6 класса \"А\"

Глава 1. Обычное утро необычного дня

В то памятное утро я, Иван Охломонов, ученик 6 класса \"А,\" проснулся раньше обычного. Дело в том, что накануне вечером мама, с которой у меня, не скрою, есть некоторые досадные разногласия по вопросу о распорядке дня в период школьных каникул, не позволила мне дочитать до конца мой любимый рассказ Конан Дойля \"Пляшущуие человечки\". Приняв необходимые меры предосторожности (накрывшись с головой одеялом и подсвечивая себе фонариком), я раскрыл книгу и погрузился в то увлека- тельные, то леденящие душу приключения лучшего сыщика всех времен и народов Шерлока Холмса.

\"Пляшущих человечков\" я читал уже, как минимум, трижды, но каждый раз способность Холмса путем логических рассуждений раскрывать самые загадочные преступления, все так же удивляла меня. Кстати говоря, дедуктивный метод, использовавшийся Холмсом, широко пропагандировался, а при необходимости и применялся мной в различных, порой непростых обстоятельствах нашей школьной жизни. Возможно, поэтому в среде одноклассников и некоторых, наиболее продвинутых учителей за мной закрепилось прозвище Ваня Холмс. Я на него откликался тем более охотно, что оно, будучи созвучно моей фамилии Охломонов, — значительно лучше, на мой взгляд, раскрывало мою внутреннюю сущность, чем примитивное сокращение фамилии, к которому была склонна, в частности, сидевшая со мной одно время за одной партой отличница Клава Козлова. Правда, охлoмоном она называла меня только тогда, когда я в очередной раз забывал сделать домашнее задание по французскому.

— Неосмотрительно с ее стороны, — говаривал в таких случаях мой лучший друг Кирилл Ваточкин, известный в школьных кругах как доктор Ватсон. — Уж ей ли, Козловой, не знать, что не фамилия красит человека, а человек фамилию.

Но мы, кажется, отвлеклись от бурных событий того памятного утра, в которое началась эта поучительная история. А началась она с пустяка, о котором, возможно, и упоминать не стоило бы, если бы не вызванная им целая череда разнообразных, порой весьма важных последствий.

Короче, в тот самый момент, когда Холмс — и я вместе с ним приблизился к разгадке таинственных иероглифов, из комнаты, где спала моя младшая сестра Ася, раздалось сначала попискивание, затем похрюкивание. и, наконец, жалобный плач. Ася — мой крест в этой жизни, могу повторить я вслед за мамой, считавшей по опыту своего далекого дестства, что дети не вправе нарушать покой своих родителей ранее восьми часов утра. Пришлось выбираться из-под одеяла и идти к сестре, которой, впрочем, только и ждала этого, чтобы успокоиться и спровоцировать легкую утреннюю ссору из-за моего плюшевого медведя, которого она имела обыкновение класть с собой в постель.

Далее события этого утра развивались по удручающе обычной схеме. Ровно в восемь часов проснулась мама, и жизнь моя вошла в обычную колею: чистка зубов, умывание, завтрак. Затем — скандал, который мама, прирожденный педагог, устраивала строго по расписанию. На этот раз поводом для него стала пропажа, вернее, необнаружение по первому требованию мамы моего мобильного телефона. Этот пустяшный в сущности инцидент стал для мамы хорошем поводом напомнить мне о том, что бесцельное времяпрепровождение всегда заканчивается потерей телефона, а с ним и доверия родителей.

Предпринятые по инциативе мамы коллективные поиски телефона, в которых приняли участие все обитатели нашего дома, включая собаку Князя, ни к чему не привели. Атмосфера накалилась. Последовали допросы возможных соучастников преступления, включая Ватсона с которым, как выяснилось, я последним разговаривал по мобильнику. Ватсон и напомнил нам о всесилии дедуктивного метода, которым в таких случаях пользовался Холмс.

На помощь был призван дед, заметно польщенный тем, что его богатый жизненный опыт, наконец-то, оказался востребованным. За ним, разумеется, явилась и бабушка, окончательно все запутавшая.

— Вспомни, когда ты в последний раз пользовался телефоном, — требовал дед.

Бабушка, как сомнамбула, бродила по всему дому, прислушиваясь, не отзовется ли мой мобильник, номер которого она предварительно набрала на своем телефоне.

Мама рыдала на диване.

Тут-то и наступил мой звездный час. Мой напряженно работавший мозг, как молния, озарило воспоминание о том, что гениальный сыщик с Бейкер-стрит рекомендовал в таких случаях реконструировать весь ход событий, которые привели к преступлению. В нашем случае — к пропаже телефона. Вспомнив, где я находился во время моего вчерашнего разговора с Ватсоном, я сел в кресло и сосредоточился. Результат не замедлил себя ждать. Я с поразительной ясностью вдруг вспомнил, что, как и сегодня, виной всему был рев моей сестры Аси. Прервав на полуслове беседу с Ватсоном, я бросился на помощь.

— Вспомни точно, чем вы там занимались, — внушал мне дед, настаивая на том, чтобы общение с сестрой было воспроизведено мной в малейших деталях.

— Катались по полу, — озарило меня.

— А где был телефон?

— В заднем кармане.

— Он мог оттуда вывалиться?

Я задумался.

— Тогда необходим следственный эксперимент, — сказал дед и велел мне положить мамин мобильник в задний карман брюк, где он находился во время моего вчерашнего общения с Асей. Затем я улегся на пол и пару раз перекатился с боку на бок, вспоминая, как мы с Асей вырывали бедного медведя из рук друг друга. Телефон, звякнув о паркет, вывалился из кармана.

— Что и требоволась доказать, — торжествуеще заорал дед, бросая на маму и бабушку победные взоры.

Впрочем, к этому моменту я и сам понял, где искать мобильник. Через минуту я уже стоял перед мамой, держа в руках телефон.

— Был у Аси в комнате, под подушкой.

— То-то я его не слышала, — сказала бабушка, — стремясь по своему обыкновению своевременно примкнуть к победившей стороне.

Мама от коментариев воздержалась. Впрочем они были бы излишними. Жизнь в очередной раз подтвердила эффективность дедуктивного метода.

В моем исполнении.

Глава 2. Загадочная находка

Когда суета в доме, связанная с обнаружением пропавшего телефона, улеглась, я вышел прогуляться во двор. Светило теплое августовское солнце, и на душе у меня было спокойно. Хотелось развить успех. Я огляделся вокруг, прикидывая, к чему можно было бы приложить так блестяще подтвердивший свою действенность дедуктивный метод.

Путь мой лежал к cтарому сараю, приютившемуся в углу нашего двора Чердак этого сарая, на который вела приставная деревянная лестница, давно привлекал мое внимание. Сарай был недавно куплен родителями у старушки дачницы, жившей по соседству. Старушка была существом тихим и интеллигентным, после обеда она имела обыкновение усаживаться в тени старой липы с французской книжкой в руках. В ногах ее устраивался флегматичный кот, знававший, судя по задумчивому взгляду его выцветших от возраста оловянных глаз, лучшие времена. Нечто в облике этой парочки плюс подмеченное Ватсоном сходство старой дамы с домоправительницей Холмса миссис Хадсон навело нас на мысль о том, что на чердаке сарая могли храниться любопытные вещи.

Но вот незадача — дверь, ведущая на чердак, была заперта на огромный ржавый замок, ключ от которого, как утверждала бывшая владелица сарая, был безвозвратно потерян. Я и сам был склонен так думать до тех пор, пока… Но, обо всем по порядку.

С начала школьных каникул я, следуя советам Холмса, не раз рекомендовавшего доктору Ватсону развивать наблюдательность, решил потренировать свои аналитические способности на интеллигентной старушке (как удалось выяснить у приходившей каждое утро молочницы, соседку звали мадам Толстая). И вот, заняв наблюдательный пост за кустами малины, в изобилии росшими возле старушкиного забора, мы с моим другом Кириллом приступили к наблюдению за соседкой и ее котом (ну, как Холмс и Ватсон в деле о пестрой ленте). Кирилл фиксировал в блокноте передвижения объектов, а я обобщал и анализировал собранную информацию, пытаясь проникнуть пытливым взором в возможную вторую, тайную жизнь мадам Толстой. В том, что безобидная, на первый взгляд, старушка не так проста, мы с Кириллом не сомневались. И очень скоро у нас появились достаточные основания для подозрений. Впрочем, судите сами.

Мадам Толстая никогда не покидала пределы своего дачного участка. Она вела уединенный и даже замкнутый образ жизни. По хозяйству ей помогала женщина из соседней деревни, она же приносила продукты из нашего сельского магазина. Только по субботам, всегда в одно и то же время, около одиннадцати часов утра, в доме соседки появлялся один и тот же посетитель. Это был сухопарый, подтянутый старик в мягкой шляпе и с тростью. Мадам Толстая называла его кузеном и часами поила на веранде чаем со свежей, только что сорванной с куста смородиной. Темы бесед установить не удалось. Старики разговаривали по-французски.

Согласитесь, одного этого было бы достаточно для того, чтобы мы с Кириллом насторожились. В нашей деревне Глухово по-французски общались между собой только мои родители, да и то только когда обсуждали в моем присутствии проблемы моего воспитания. Поскольку проблемы Асиного воспитания они обсуждали по-русски, у меня давно сформировалось твердое убеждение, что о хороших вещах по-французки не разговаривают.

Предпринятые нами попытки установить контакт со старушкой результатов не дали. Мадам Толстая вежливо интересовалась нашими успехами в учебе, угощала свежей смородиной, но и только. Как только речь заходила о чердаке старого сарая, она замолкала и переводила разговор на другую тему. Но вот что странно: при упоминание о сарае кот, неизменный спутник старухи, настораживался и вопросительно смотрел на хозяйку. Морда у него при этом становилась задумчивой.

Что можно было сделать в токой ситуации? Посоветовавшись с Ватсоном и прикинув, как действовал бы на нашем месте знаменитый сыщик, мы решили разделиться. Я взял на себя самую трудную часть задачи: проследить за кузеном мадам Толстой. Кириллу, соответственно, достались старушка и ее кот, который вызывал у нас все больше вопросов. Настораживоло, к примеру, что мадам Толстая называла кота то Мюратом, то королем неaполитанским, что, согласитесь, в нашем Глухово, где котов называют Васьками или, на крайний случай, Барсиками, выглядело более, чем странно. Разумеется, главная задача Ватсона состояла в завладении ключом от входа на чердак старого сарая.

Приступить к осуществлению своих планов мы решили немедленно, не откладывая дела в долгий ящик. В ближайшую субботу, дождавшись, пока кузен церемонно распрощается с мадам Толстой у калитки ее дома и направится к стоянке маршрутного такси, я последовал за ним на велосипеде. Разумеется, предварительно я тщательно изменил свою внешность, надев черные очки и обменявшись с Кириллом рубахами (расчет строился на том, что если кузен обнаружит слежку, то примет своего преследователя за Кирилла, алиби которого будет несложно подтвердить). Использовать парик и накладную бороду, как делал в таких случаях Холмс, с учетом почтенного возраста старика и собственной изворотливости мы сочли излишним.

Из маршрутного микроавтобуса кузен вышел у входа в парк \"Архангельское\". По тому, как приветствовали его охранники у билетных касс, было ясно, что в Архангельском он — свой человек. Старик приподнял шляпу в ответном приветствии и, не спеша, опираясь на трость, направился к зданию дворца, белевшему меж высокими соснами.

Пройти в \"Архангельское\" без билета (ста рублей с собой у меня, разумеется, не было — мама считала это слишком крупной суммой для ребенка двенадцати лет) — задача непростая даже для начинающего сыщика. Но мы с Ватсоном не привыкли пасовать перед трудностями. Выставив перед собой велосипед, я деловым шагом устремился в проходную.

— Я с дедом, — бросил я вахтеру, кивнув в сторону удаляющейся фигуры кузена.

— С Александром Иванычем?

Я кивнул. Теперь я знал, как зовут кузена мадам Толстой.

— Проходите.

Я не стал дожидаться второго приглашения тем более, что старик уже скрылся за поворотом дорожки. Поднажав на педали, я нагнал его у вечно ремонтировавшихся парадных ворот, ведущих во внутренний двор дворца. Александр Иванович, заглянув на минутку за деревянный забор, закрывавший стройку, прошел к неприметному деревянному флигельку, стоявшему неподалеку. Старик отворил своим ключем тяжелую дверь и вошел внутрь. После недолгих размышлений я последовал за ним, оставив велосипед у входа.

Конечно, это было чистой воды авантюрой, к которым, по мнению мамы, я был склонен не по возрасту, но по воспитанию (при этом следовал теплый взгляд в сторону папы). Честно говоря, я даже не знал, что буду говорить, если натолкнусь в доме на кузена. Боюсь, что мама была права, когда говорила, что я, как и папа, склонен сначала действовать, а потом думать.

Первое, что я увидел, переступив порог флигеля, — старинное, во всю стену зеркало в раме из потемневшей от времени бронзы. Зеркало было таких размеров, что я казался себе в нем лилипутом, вступающим в Зазеркалье. Замерев от удивления, я принялся разглядывать комнату, буквально набитую, как лавка старьевщика, старинной мебелью. По обеим сторонам двери, которая вела в соседнюю комнату, стояли рыцарские доспехи. Рядом с ними — два резных шкафчика, на которых покоились серебряные канделябры.

Но пора было переходить к делу. Соседняя комната оказалась рабочим кабинетом Александра Иваныча. В нём стоял большой письменный стол со множеством ящиков. А за ним, спиной к двери, сидел человек в длинном, с буклями парике и камзоле старинного покроя. По движениям его правой руки я понял, что человек что-то писал. Моим первым побуждением, как нетрудно догадаться, было как можно быстрее — и бесшумнее! — исчезнуть из кабинета. Я осторожно попятился назад и — о, ужас! — задел канделябр, который немедленно со страшным грохотом обрушился на пол.

Признаюсь, что в этот критический момент самообладание, которым я заслуженно гордился, меня покинуло. Бросившись к выходу, я уронил и второй канделябр, упавший с не менее страшным грохотом. Но, что самое странное, человек в парике даже не обернулся. Голова его была по-прежнему слегка склонена набок, а правая рука продолжала выводить что-то на лежавшем перед ним листе бумаги.

Ужасное подозрение зародилось в моем постепенно вновь обретавшем способность к дедуктивному мышлению мозгу. Я осторожно обошел вокруг письменного стола, взглянул в лицо незнакомцу — и не поверил своим глазам. Передо мной сидел искусно сделанный восковой манекен, его пустые безжизненные глаза смотрели сквозь меня. А правая рука с зажатым в нем гусиным пером с издевательским автоматизмом продолжала размеренные движения, как бы имитируя процесс письма.

Самое странное, однако, заключалось в том, что лицо манекена показалось мне знакомым. Я, несомненно, где-то уже видел этого человека в камзоле и батистовой рубашке с белым, завязанным бантом галстуком на груди. Только много позже, когда волнения этого дня были позади, я вспомнил о последнем поединке Холмса с профессором Мориарти — там тоже фигурировал восковой манекен, в которого профессор стрелял из духового ружья.

Однако времени для того, чтобы предаваться размышлениям на отвлеченные темы, у меня явно не было. Развитое чувство здравого смысла (по мнению мамы, — влияние осторожной, прожившей непростую жизнь бабушки) подсказало мне необходимость безотлагательно покинуть сцену, на которой только что развернулись столь неординарные события. Но здоровый авантюризм, воспитанный, по мнению мамы, отцом, и унаследованное от деда чувство долга побудили меня задержаться у письменного стола. Конечно, рыться в чужих бумагах было не в моих правилах, но лежавшая на столе связка старых, пожелтевших от времени газет не могла не привлечь моего внимания. Тем более, что на той, что находилась сверху, значилось упоминание о нашей деревне Глухово! Не отдавая себе отчета в своих явно безрассудных действиях, я быстро схватил газету и поспешил к выходу.

Однако на пороге рыцарской залы, как я стал уже мысленно называть соседнюю с кабинетом комнату, меня остановила тяжелая рука, которая легла мне на плечо.

— Не пора ли нам познакомиться, мой юный любознательный друг, произнес спокойный низкий голос у меня за спиной.

Глава 3. Кот мадам Толстой

Пока я шел по следу кузена в \"Архангельском\", мой друг Кирилл — доктор Ватсон — тоже не терял времени даром. Имея поручение организовать слежку за мадам Толстой он, будучи человеком добросовестным, с утра залег в лопухах у щели в заборе, разделявшем наши дачные участки, с биноклем, блокнотом и карандашом в руках. И обратил внимание на одну странность. Кот слушался только команд, отданных по-французски. К примеру, когда хозяйка говорила ему \"брысь\", кот и ухом не вёл. Но стоило мадам Толстой произнести \" Va t\'en, roitelet de Naples\"[1], как кот спрыгивал с её колен и обиженно удалялся в сад.

Кот обладал еще одной не менее странной привычкой. Обидевшись на хозяйку, он неизменно выходил, раздраженнно виляя хвостом, за калитку и брел на поросший крапивой пустырь. Там он подходил к старому дереву, зачем-то долго скрёб лапой траву рядом с ним и без сил простирался на землю. В этом положении он мог часами оставаться абсолютно неподвижным. Стоит ли говорить о том, что тренированный мозг Ватсона в это время работал особенно напряженно. А интеллектуальное напряжение, как известно, рано или поздно требует разрядки. Короче говоря, Ватсону, как, впрочем, и его знаменитому предшественнику, и раньше случалось засыпать в самых критических обстоятельствах. Но на этот раз…

В тот день сон перенес Ватсона на ступени широкой каменной лестницы, уходившей в таинственную темноту. Оглядевшись, он понял, что находится в старинном замке. Самое странное, что ступенькой выше лежал никто иной, как старухин кот.

— Мюратик, Мюратик, кис-кис-кис, — позвал Ватсон кота, вспомнив, как его называла мадам Толстая.

Кот, величественно распростертый на каменных ступенях, даже не пошевелился.

Ватсону, достаточно долго наблюдавшему за тем, как происходило общение мадам Толстой с котом, ничего не оставалось, как мобилизовать свои скудные познания во французском языке.

— Bonjour, monsieur[2]! — сказал он, старательно грассируя.

Кир Булычев

Кот дернул ухом, повернул недовольную морду в сторону Ватсона и что-то нечленораздельно промурлыкал в ответ.

ЧУДЕСА В ГУСЛЯРЕ (сборник)

Контакт был установлен. В лихoрадочно работавшем мозгу Ватсона родилась следующая фраза, запомнившаяся ему из французской песенки, которую учительница французского, большая энтузиастка погружения детей в языковую среду парижских предместий, распевала с ними еще в первом классе.





— Sur le pont d\'Avignon[3], - пропел он на одной ноте, одновременно пытаясь подхалимски заглянуть коту в глаза.

Часть 1

ТАК НАЧИНАЮТСЯ НАВОДНЕНИЯ

— On y danse, on y danse[4], - подхватил кот и посмотрел на Ватсона с интересом.

— Кирилл, — представился Ватсон и протянул руку для знакомства.

Поделись со мной…

Мне хочется туда вернуться. Но я никогда не смогу этого сделать. И наверно, мне придется до конца дней своих мучиться завистью…

— Murat, Roi de Naples[5], - ответил кот с достоинством. Но лапу для руко, — пардон, лапопожатия не протянул.

Но тогда я ни о чем не подозревал. Щелкнули и зажужжали двери лифта. Я сошел по пологому пандусу на разноцветные плитки космодрома и остановился, мысленно выбирая из толпы встречающих того, кто предназначен мне в спутники, — о моем приезде были загодя предупреждены.

Человек, подошедший ко мне, был высок и поджар. У него были длинные, зеленоватые от постоянной возни с герселием пальцы, и уже поэтому, раньше чем он открыл рот, я догадался — коллега.

Ватсон, начинавший чувствовать себя как правитель только что завоеванного карликового итальянского княжества на приеме у настоящего Мюрата, неожиданно для себя сделал коту тройной венецианский поклон.

— Как долетели? — спросил он, когда машина выехала из ворот космодрома.

— Спасибо, — ответил я. — Хорошо. Нормально долетел.

Кот одобрительно наклонил голову и, мягко ступая лапами, неспешно двинулся вверх по лестнице. Время от времени он оглядывался на Ватсона, как бы приглашая его следовать за собой. Наконец, он остановился перед неприметной стрельчатой дверью в стене. Под рукой Кирилла тяжелая дверь со скрипом приоткрылась. За ней оказалась просторная сводчатая зала, посреди которой стояло громоздкое готическое кресло. Кот легко вспрыгнул на сидение, обитое красным бархатом, и поворотился к застывшему у входа Ватсону.

В моих словах скрывалась вежливая неправда, потому что летел я долго, часами ждал пересадок в неуютных, пахнущих металлом и разогретым пластиком грузовых портах, почти терял сознание от перегрузок, казавшихся вполне безобидными другим пассажирам в этой части галактики.

Встречавший ничего не ответил. Только чуть поморщился, словно страдал от застарелой зубной боли и прислушивался к ней, к очередному уколу, неизбежному и заранее опостылевшему. Прошло еще минуты три, прежде чем он вновь заговорил.

— Здраствуй, Кирилл! — вдруг сказал он громовым голосом, причем, как показалось Ватсону, на чистейшем русском языке. Впрочем впоследствии он не мог вразумительно объяснить, на каком языке происходило его общение с удивительным животным. Факт, однако, остается фактом — с этого момента Ватсон и кот мадам Толстой начали прекрасно понимать друг друга.

— Вам, наверно, трудно было лететь на нашем корабле? Вы не привыкли к таким перегрузкам.

— Здравствуйте, — в замешательстве произнес Ватсон, почему-то обращаясь к коту на \"вы\".

— Да, — согласился я.

— Голова болит? — спросил он.

Я не ответил, потому что увидел, что его настиг новый укол боли.

— Ах, оставьте эти церемонии, — ответил ученый кот. — Мы достаточно давно знакомы. Во всяком случае, я с первого дня оценил предусмотрительность, с которой вы с вашим другом — если не ошибаюсь, его зовут Холмс — оборудовали ваш наблюдательный пункт за лопухами. Вас выдал только один, в сущности, пустячный просчет: линзы бинокля, с помощью которого вы за нами наблюдали, так загадочно поблескивали на солнце.

— Голова болит? — спросил он снова. И добавил, словно извинялся: — К сожалению, ваши корабли сюда прилетают редко.

Только теперь, отъехав несколько километров от космодрома, мы очутились в новой стране. До того был планетный вокзал, а они одинаковы во всей галактике. Они безлики, как безлики все вокзалы, уезжают ли с них поезда, улетают ли самолеты, стартую ли космические диски.

Лицо Ватсона помрачнело.

— Не расстраивайтесь, мой юный друг, — произнес кот, которому явно нравилась роль наставника юношества. — Главное — это то, что в вас есть отвага и страсть к познанию неизведанного. А умение добиваться своего придет с жизненным опытом. Впрочем, перейдем к делу. Вы уже, наверное, догадываетесь, где мы находимся?

И чем дальше мы отъезжали, тем особенней, неповторимей становился весь мир вокруг, потому что здесь, вне большого города, легко воспринимающего моды галактики, все развивалось своими путями и лишь деталью, мелочью могло напоминать виденное раньше. Но, как всегда, именно мелочи скорее останавливали взгляд.

С этими словами кот показал лапой на старинный барельеф на стене, изображавший двух всадников в рыцарских доспехах и с копьями в руках, скачущих на одной лошади.

Было интересно. Я даже забыл о боли в голове и дурноте, преследовавшей меня после посадки. Я чувствовал себя бодрее, и воздух, влетавший в открытое окно машины, был свеж, пахнул травой и домашним теплом.

— Тамплиеры? — внезапно озарило Кирилла, вспомнившего иллюстра-цию в недавно прочитанной им книге о рыцарях иерусалимского Храма.

На окраине города, среди невысоких зданий, окруженных садами, мой спутник снизил скорость.

— Вам лучше, надеюсь? — спросил он.

— Я рад, что в тебе не ошибся, — объявил кот. — Это действительно герб ордена тамплиеров, бедных рыцарей Храма и Гроба Господня.

— Спасибо, значительно лучше. Мне нравится здесь. Одно дело читать, видеть изображения, другое — ощутить цвет, запах и расстояние.

— Тех самых тамплиеров?

— Разумеется, — согласился мой спутник. — Вы остановитесь пока у меня. Это удобнее, чем в гостинице.

Кот недовольно пошевелил усами и остановил Кирилла поднятой лапой.

— Зачем же? — сказал я. — Я не хочу вас стеснять.

— Не торопитесь, мой юный друг, всему свое время. Прежде чем ответить на ваш вопрос, я хотел бы знать, насколько основательны ваши знания по истории славных защитников Святой земли.

— Вы меня не стесните.

К чести Кирилла он оказался в состоянии довольно связно изложить основные вехи короткой, но славной истории рыцарей-крестоносцев.

Машина свернула в аллею, огибавшую крутой холм, и вскоре мы подъехали к спрятавшемуся в саду двухэтажному дому.

— Тамплиеры или рыцари Гроба Господня появились в Палестине в эпоху крестовых походов. Они сражались с сарацинами и охраняли караваны христианских паломников, направлявшиеся в Иерусалим. А после поражения, нанесенного крестоносцам арабским полководцем Саладдином, отвоевавшим у них Иерусалим в 1187 году, тамплиеры вместе с госпительерами — другим рыцарским орденом, возникшим на Святой земле, — героически защищали крепость Акко последний оплот крестоносцев.

— Подождите меня здесь, — сказал мой спутник. — Я скоро вернусь.

Кот, одобрительно кивавший во время рассказ Кирилла, продолжил, когда тот остановился, по-видимому, исчерпав свои знания:

Я ждал его, разглядывая цветы и деревья. Я чувствовал себя неловко оттого, что вторгся в чужую жизнь, не нуждавшуюся в моем присутствии.

— А менее, чем через два века после возвращения со Святой земли орден тамплиеров, раскинувший к тому времени свои владения по всей Европе, был уничтожен французским королем Филиппом IV Красивым и римским папой Климентом V. Великий магистр тамплиеров Жак де Молэ был сожжен на костре в центре Парижа, рядом с собором Парижской Богоматери. Ты не бывал в Париже, Кирилл?

— Не приходилось, — признался Ватсон.

Окно на втором этаже распахнулось, худенькая девушка выглянула оттуда, посмотрела на меня быстро и внимательно и согласно кивнула головой, не мне, а кому-то стоявшему за ее спиной. И тут же отошла от окна.

— А мне вот приходилось, — заметил кот. — И каждый раз, оказываясь в Париже, я прогуливаюсь в направлении Нового моста, у подножия которого Жак де Молэ проклял на костре Филлипа Красивого и папу, и размышляю о превратностях судьбы. Ты, конечно, знаешь, что оба они — и король, и папа умерли при загадочных обстоятельствах уже в следущем году?

И мне вдруг стало легко и просто. Что-то в лице девушки, в движении рук, распахнувших окно, во взгляде, мимолетно коснувшемся меня, отодвинуло в глубину сознания, стерло превратности пути, разочарование, вызванное сухой встречей, неизвестно чем чреватую необходимость прожить здесь два или три месяца, прежде чем можно будет отправиться в обратный путь.

— Кошмар, — вырвалось у Кирилла, имевшего дурную привычку не дочитывать книги до конца.

Я был уверен, что девушка спустится ко мне, и ожидание было недолгим. Она возникла вдруг в сплетении ветвей, и растения расступились, давая ей дорогу.

— Вам скучно одному? — спросила она, улыбаясь.

— Да, история действительно мрачная. Но и загадочная. Тамплиеров обвинили в ереси, однако уже современники говорили о том, что папа и король просто позавидовали их несметным богатствам. Хотя, возможно, причины печальной судьбы храмовников кроются в другом. Может быть, у тебя как у знатока истории есть какие-то соображения на этот счет?

— Нет, — сказал я. — Мне некуда спешить. У вас чудесный сад.

— Они, кажется, искали что-то на Храмовой горе в Иерусалиме, — вспомнил Кирилл.

Девушка была легко одета, жесты ее были угловаты и резки.

— Молодец, — довольно произнес кот. — Тамплиерами или храмовниками девятерых выходцев из Шампани во главе с Гуго де Пайеном стали называть потому, что король Иерусалима Болдуин поселил их в своем дворце, находившемся там, где когда-то стоял Второй иерусалимский храм. Ну, тот, что был построен Иродом Великим. Тамплиеры действительно вели на этом месте какие-то загадочные раскопки. Считалось, что они ищут сокровища храма Соломона, возможно, знаменитый Ковчег Завета, на скрижалях которого были высечены десять заповедей, данные Господом Моисею на горе Синай.

— Меня зовут Линой, — сказала она. — Я покажу вам, где вы будете жить. Отец очень занят. Больна бабушка.

— Простите, — сказал я. — Ваш отец ничего не говорил мне об этом. Я поеду в гостиницу…

— Но ведь к моменту появления тамплиеров в Иерусалиме храм был давно разрушен — весьма к месту заметил Кирилл.

— Разумеется, коллега, — ответил кот. — Храм, построенный Иродом, был разрушен римлянами в 70 году нашей эры, через 40 лет после гибели Иисуса Христа на Голгофе.

— И не думайте, — возразила Лина. Ее глаза были странного цвета — цвета старого серебра. — В гостинице будет хуже. Там некому за вами присмотреть. А нас вы никак не стесните. Он поручил мне о вас заботиться. А сам остался с бабушкой.

— Тогда что же искали тамплиеры на Храмовой горе?

Наверно, я должен был настоять на переезде в гостиницу. Но я был бессилен. Мной овладела необоримая уверенность, что я очень давно знаком с Линой, с этим домом-садом, что принадлежу этому дому, и все во мне воспротивилось возможности покинуть его и остаться одному в безликом равнодушии гостиницы.

— Боюсь, что это было известно только им, — объявил кот, для убедительности подняв вверх правую лапу. — Но вряд ли, полагаю я, рыцари могли остаться равнодушными к тому, что после крестовых походов бесследно пропала главная святыня христианства.

— Вот и отлично, — сказала Лина. — Дайте мне руку. Пойдем в дом.

Лина показала комнату, в которой мне предстояло жить, помогла разобрать вещи, провела в бассейн с теплой, бурлящей колючими пузырьками водой. Бассейн был затемнен почти сомкнувшимися над ним ветвями деревьев.

— Святой крест? — с ужасом спросил Кирилл.

— Да! Крест, на котором был распят Спаситель, попал в руки султана Салладина во время кровавой битвы при Хиттине. Царица Грузии Тамара, Ричард Львиное Сердце, даже незадачливый Фридрих Гогенштауфен, Барбаросса, пытались купить или выменять его у султана. Но сарацины предпочитали отдавать земли и крепости, но не выпускать из своих рук драгоценной святыни, без которой от христиан отворачивалось счастье. Последним, кто оставил достоверные сведения о Кресте, был султан Бейбарс, безжалостный завоеватель, подступивший под стены Акко и сокрушивший Иерусалимское королевство. Он обещал вернуть христианам святыню, если они откроют ворота Акко. Но договор не состоялся. Вскоре Бейбарс умер, а крепость Акко была взята приступом и сожжена…

Потом она увела меня на плоскую крышу дома, где расположился ее шумный зоопарк — полосатые говорящие кузнечики, шестикрылые птицы, синие рыбки, дремлющие в цветах, и самая обычная для меня, но крайне ценимая здесь земная кошка. Кошка не обратила на меня никакого внимания, и Лина сказала:

— Может быть, Крест сгорел во время пожара, — задумчиво предположил Ватсон.

— А я была уверена, что она обрадуется. Даже обидно.

— Крест не мог сгореть, святыни не исчезают! — гневно воскликнул кот.

Лина оставалась со мной до самого вечера, и я мало кого видел, кроме нее. Иногда Лина просила прощения и убегала. Я говорил: «У вас же, наверно, много дел. Не обращайте на меня внимания». Но как только я оставался один, возвращалось тягостное ощущение одиночества, физического неудобства и тоски. Я подходил к полкам с книгами, вытаскивал какую-нибудь из них и тут же ставил на место, выходил в сад, и возвращался снова в дом, и все время прислушивался к звуку ее шагов. Лина прибегала, касалась меня кончиками пальцев и спрашивала:

— Конечно, он не мог сгореть, — прошептал Кирилл.

— Вы не соскучились?

И открыл глаза. Перед ним стояла мадам Толстая.

— Как можно спать на самом солнцепеке, мальчик? Ты же сгоришь, склонилась над ним старая дама.

И я отвечал:

Кирилл от неожиданности встал на четвереньки.

— Немного соскучился.

Перед ним в той же позе стоял кот.

Раз я решился и даже рассказал ей о том, как меня излечивает от недомоганий и дурных мыслей ее присутствие. Лина улыбнулась и ответила, что к ужину вернется ее брат, привезет лекарства, которые излечат меня от последствий перелета.

— К утру вы будете как новенький. Все исчезнет.

Глава 4. Рассказ кузена

— А вы?

А тем временем в Архангельском происходили не менее удивительные события. Правда, их истинный смысл открылся нам только после того, как мы с Ватсоном, встретившись вечером возле старого сарая, смогли, наконец, сопоставить свои впечатления от итогов этого необычного дня. Впрочем, не будем забегать вперед и продолжим наш рассказ с того момента, когда Александр Иванович, кузен мадам Толстой, застав меня, непрошенного гостя, у своего письменного стола, в столь любезной и, не скрою, лестной для меня форме (\"мой юный любознательный друг\") предложил мне познакомиться.

— Я?

Хорошо усвоенные мной советы знаменитого сыщика (откровенность порой бывает лучшим способом маскировки) подсказали мне, что представляться Ватсоном (а именно это, как вы помните, предусматривал первоначальный план действий), являясь на самом деле Шерлоком Холмсом, было бы так же наивно, как если бы, к примеру, профессор Мориарти попытался выдать себя за хромого боцмана из \"Тайны четырех\". Короче, я рассказал кузену все. Вернее, почти все, включая подозрения, возникшие у нас с Ватсонов в отношении его регулярных визитов к мадам Толстой. Но об истинных целях нашего, не скрою, не вполне тактичного вмешательства в частную жизнь наших соседей — поисках ключа от замка на чердаке старого сарая, — разумеется, не обмолвился ни словом. И, как вскоре выяснилось, моя предусмотрительность оказалась совершенно оправданной.

Здесь, думаю, будет уместно несколько отступить от нашего правдивого рассказа и вспомнить о не столь давно приключившемся со мной неприятном происшествии, выход из которого, как и в этот раз, мне удалось найти с помощью некоторой, впрочем, оправданной обстоятельствами мистификации. Дело в том, что с некоторых пор в нашем в целом дружном классе завелись два злостных нарушителя школьной дисциплины, назовем их, скажем, Хмырь и Чмо (разумеется, условно — предавать огласке имена этих, называя вещи своими именами, хулиганов было бы — цитирую папу — неэтично). Описывать все, что они творили не только на переменах, но и во время уроков, было бы излишним. Скажу только, что объектом их особого внимания в силу каких-то не вполне ясных мне причин стали мы с Ватсоном. И уже упомянутая выше Клава Козлова, с которой нас с Кириллом с первого класса связывали теплые товарищеские отношения.

Предпринятые нами попытки оказать моральное воздействие на распоясовшихся хулиганов дали, к сожалению, результаты, обратные ожидаемым. Хмырь и Чмо, пользуясь своим физическим превосходством, помноженным на полную моральную беспринципность, начали регулярно подстерегать нас во дворе школы и, грубо говоря, бить. Мы, разумеется, защищались, но что может сделать шпага против дубины, особенно если удар наносится из-за угла? Но, как известно, не в силе Бог, а в правде. И в сообразительности, добавлю я.

— Вы не исчезнете? Как добрая волшебница?

Короче говоря, в результате серии удачно проведенных конфиденциальных переговоров в старших классах в один прекрасный день у нас на большой перемене появился хорошо известный в школьных кругах восьмиклассник Вован по кличке Железный дровосек. Когда он, нагнувшись, вошел в класс, в нем воцарилась мертвая тишина. Вован огляделся и, переваливаясь, как бронтозавр, на коротких, но мощных ногах, направился прямо ко мне.

— Как ты тут, Ванек? — задушевным, хотя и несколько осипшим голосом спросил Вован. — Тебя, часом, никто не обижает? Если что, ты только скажи, мы придем с пацанами, разберемся.

— Нет, — сказала Лина уверенно. — Я буду завтра.

При этих словах Вован пристально посмотрел на Хмыря и Чмо.

За ужином вся семья, кроме больной бабушки, собралась за длинным столом. Неожиданно для меня обнаружилось, что в доме, который казался совершенно пустым, живет не меньше десяти человек. Хозяин дома, усталый и бледный, сидел рядом со мной и следил за тем, чтобы я выпил все лекарства, привезенные его сыном, студентом-медиком. Лекарства, как им и положено, оказались неприятными на вкус, но я был послушен и никому не сказал, что единственным настоящим и безотказным лекарством считаю Лину. Лина сочувствовала мне и даже морщилась, если в ходе лечения мне попадалась особо отвратительная таблетка.

Стоит ли говорить, что после визита Вована наш с Ватсоном авторитет в классе резко возрос. Причем не только в глазах Хмыря и Чмо, предпочитавших с этих пор обходить нас стороной. Да и вообще как-то, к радости нашего классного руководителя, подтянувшихся и посолидневших.

Хозяин дома сказал, что его матери лучше. Она уснула. Несмотря на усталость и бледность, он был разговорчив, смешлив и являл собой контраст тому угрюмому человеку, который встретил меня на космодроме. Тогда он был обеспокоен состоянием матери, теперь же…

Но и Клавы Козловой. А это, согласитесь, гораздо важнее.

— Она проснулась, — сказал вдруг хозяин.

Не кажется ли тебе, любезный читатель, что отступление наше несколько затянулось? Если так оно и есть, и история с Хмырем и Чмо кажется тебе не имеющей прямого отношения к нашему рассказу, то прошу тебя не торопиться с выводами. Тем, кто внимательно размышлял над дедуктивным методом величайшего сыщика всех времен и народов, хорошо известно, что бывают обстоятельства, когда незначительная, на первый взгляд, деталь приводит в движение всю логическую цепь событий, проясняя неведомый до этого смысл казалось бы случайных обстоятельств.

Я невольно прислушался. Ни кашля, ни вздоха — в доме абсолютная тишина.

Кроме того, опыт действий в условиях личной опасности весьма пригодился мне и в непростом разговоре с Александром Ивановичем. Не будем забывать, что при первом знакомстве я еще не мог знать о том, каким добрейшим, лишенным предрассудков существом окажется кузен мадам Толстой. Любой, оказавшийся в моем положении, имел полное право предположить, что странный старик с тростью без особых церемоний выкинет наглого мальчишку, копающегося в его бумагах, за дверь.

— Я поднимусь к ней, — сказал его сын. — Ты устал, отец.

Александр Иванович, однако, повел себя совершенно иначе.

— Что ты, — возразил хозяин. — У тебя завтра занятия.

Усадив меня в старинное кресло-качалку, он предложил мне чаю, и только после этого спросил, усмехнувшись:

— А разве ты свободен?

— Ну-с, что же странного вы нашли в моей дружбе с милейшей Софьей Ивановной или, как вы ее совершенно справделиво называете, мадам Толстой?

— Мы пойдем вместе, — сказал отец. — Извините.

Лина проводила меня до комнаты и сказала:

Боюсь, что мой ответ, носивший слишком общий характер, не вполне удовлетворил кузена. Однако, в отличие, к примеру, от бабушки, которая непременно подвергла бы меня в подобных обстоятельствах унизительному допросу, он повел себя иначе. Александр Иванович просто рассказал, что по роду своих научных занятий он изучает историю рода князей Юсуповых, владевших Архангельским. Софья Ивановна же состояла в дальнем родстве со владельцами Ильинского графами Остерманами-Толстыми, которые были очень дружны с Юсуповыми.

— Надеюсь, вы уснете.

— Надеюсь, теперь вы понимаете, мой юный друг, — кузен по-прежнему обращался ко мне на \"вы\" — что мы с Софьей Ивановной пытаемся продолжить давние традиции владельцев Ильинского и Архангельского. Александр Иванович Остерман-Толстой, генерал, участник Отечественной войны 1812 года, герой сражений при Бородино и под Кульмом (он лишился руки в битве под этим чешским городом, в которой соединенная русско-австрийско-прусская армия нанесла сокрушительное поражение Наполеону) и Николай Борисович Юсупов, если и не строитель, то устроитель Русского Версаля — Архангельского, меценат, просвещенный вельможа, бывший церемониймейстером на коронациях Екатерины II, Павла и Александра I, друг Вольтера и Дидро, были близкими приятелями. Липовая аллея в два ряда, протянувшаяся вдоль Ильинского тракта, нынешнего Ильинского шоссе, была посажена ими в 1818 году в память о русских воинах, погибших на Бородинском поле. Остерман-Толстой начал тянуть ее от своего Ильинского, а Юсупов пошел ему навстречу от Архангельского. Всего было посажено около 60 тысяч деревьев — по числу русских солдат, офицеров и генералов, погибших на бородинском поле.

— Обязательно, — согласился я. — Особенно если среди лекарств было и снотворное.

Не скрою, слова Александра Ивановича задели мое самолюбие. Чуть ли ни каждый день проезжать по Ильинскому шоссе — и не знать, что вековые деревья, выстроившиеся по обе стороны дороги, — это памятники солдатам Отечественной войны.

— Разумеется, было, — сказала Лина. — Спокойной ночи.

Я и в самом деле быстро заснул.

Кузен между тем продолжал:

На следующий день я встал совершенно здоровым. Я поспешил в сад, надеясь встретить Лину. Она меня ждала там, у бассейна. Я хотел было рассказать ей, как хорошо я спал, как я рад этому душистому утру и встрече с ней, но Лина мне и рта не дала раскрыть.

— Ну и отлично, — сказала она, словно прочла мои мысли. — Бабушке тоже лучше. Сейчас отец отвезет вас в институт. А вечером я буду ждать. И вы расскажете, как работаете, что интересного увидели.

— Александр Иванович Толстой, владелец Ильинского, получил двойную фамилию Остермана-Толстого после того, как в конце XVIII века пресекся род Остерманов, славно послуживший России еще с петровских времен. Андрей Иванович Остерман и его сын Иван Андреевич, находившиеся с Толстыми в близком родстве, были выдающимися дипломатами. Случилось так, однако, что Александр Иванович тоже умер бездетным, Ильинское после его смерти было куплено императором Александром II для своей супруги Марии Александровны. А она уже завещала его своему сыну великому князю Сергею Александровичу, губернатору Москвы.

— Вы и сами догадаетесь.

— Почему?

— Убитому в Кремле Иваном Каляевым, — решился я, наконец, продемонстрировать свою образованность, значительно превышающую пределы школьной программы.

— Вы можете читать мысли.

— Неправда.

— Я не могу ошибиться. Вы ведь не стали дожидаться, пока я сам скажу, как себя чувствую. Вчера ваш отец поднялся из-за стола, потому что проснулась бабушка. А в доме было тихо. Он ничего не мог услышать.

Кузена приятно удивила моя осведомленность в событиях отчест-венной истории.

— Все равно неправда, — сказала Лина. — Зачем читать чужие мысли? И ваши в том числе.

— Незачем, — согласился я. И мне было чуть грустно, что Лине дела нет до моих столь лестных для нее мыслей.

— Совершенно верно, — сказал он. — В 1905 году, в канун первой русской революции, народоволец Каляев взорвал экипаж великого князя, выезжавший из Кремля. А потом, в июле 1918 года, его жена Елизавета Федоровна тоже погибла вместе с другими членами императорской семьи в уральском городке Алапаевске. Но это уже совсем другая, печальная история.

— Доброе утро, — сказал отец Лины, спускаясь в сад. — Вы сегодня совсем здоровы. Я рад.

— Все-таки я прав, — сказал я тихо Лине, прежде чем последовать за ее отцом.

Александр Иванович немного помолчал, будто давая мне время оценить важность сказанного. А затем перешел к главному.

— Зачем читать мысли? — повторила она. — У вас все на лице написано.

— Все?

— Даже слишком много.

— Вы, конечно, понимаете, мой юный друг, что я не напрасно занимал ваше время столь подробным изложением истории владельцев Ильинского и Архангельского. Без этого вам будет трудно понять существо одного весьма деликатного, но, смею надеяться, небезинтересного для вас дела, которым, как вы уже поняли, занимаемся мы с Софьей Ивановной. Короче говоря, мы очень рассчитываем на то, что вы с вашим другом не откажетесь нам помочь. Не скрою, дело непростое, скажу больше — в некоторой степени загадочное, и помощь знаменитого Шерлока Холмса и его помощника доктора Ватсона была бы весьма кстати.

Прошло несколько дней. Днем я работал, а вечером бродил по городу, выбирался в поля, в лес, к берегу большого соленого озера, в котором водились панцирные рыбы. Иногда я был один, иногда с Линой. Я привык к моим хозяевам, познакомился еще с двумя или тремя инженерами. Но при всей обычности моего существования меня ни на минуту не оставляло ощущение действительной необычности окружающих людей. Я почти уверился в их способности к телепатии.

Порой я чувствовал себя неловко с Линой, потому что ловил себя на какой-нибудь мысли, которой не хотел бы делиться с ней. Мне казалось, что она слышит беззвучные слова и посмеивается надо мной.

Разумеется, я согласился, не раздумывая. Кузен поблагодарил, предложив встретиться завтра утром у мадам Толстой.

Раз я шел по улице. Улица была зеленой и извилистой, как почти все улицы в том городе. Передо мной шли мальчишки. Они гнали мяч, а я шел сзади, смотрел и боролся с желанием догнать их и ударить по мячу.

Я не заметил торчащего из земли корня. Споткнулся, упал, ушибся коленом о камень, и боль была так неожиданна и резка, что я вскрикнул. Мальчишки остановились, будто мой крик ударил их. Мяч одиноко катился под откос, а они забыли о нем, обернулись ко мне. Я попытался улыбнулся и помахал им рукой — идите, мол, дальше, догоняйте свой мячик, пустяки, мне совсем не больно. А они стояли и смотрели.

На том и расстались.

Я приподнялся, но встать не смог. Видно, растянул сухожилие. Мальчишки подбежали ко мне. Один, постарше, спросил:

Не скрою, Архангельское я покидал в несколько смятенном состоянии духа. Конечно, беседа с Александром Ивановичем прошла, как говорят дипломаты, когда им нечего больше сказать (цитирую деда), в теплой и дружественной обстановке. Кузен, надо отдать ему должное, не задавал вопросов, которые могли бы поставить меня в затруднительное положение. Однако, и я, со своей стороны, вынужден был вести себя аналогичным образом. В результате ряд вопросов, волновавших нас с Ватсоном, в частности, о франкоговорящем коте мадам Толстой так и остались без ответа.

— Вам очень больно?

Рассказ Кирилла только еще более запутал дело.

— Нет, не очень.

— Я сбегаю за врачом, — сказал другой.

— А что же ты не спросил у кузена, что за манекен сидел у него в кабинете? — выговаривал мне Кирилл во время вышеупомянутой вечерней встречи у старого сарая. — Может, это тамплиер?

— Беги, — сказал старший. — Мы подождем здесь, пока ты вернешься.

— Сам ты тамплиер, — поставил я на место Ватсона. — Это-то я как раз и спросил.

— Да что вы, ребята, — сказал я. — Растянул сухожилие. С кем не бывает? Сейчас пройдет.

— Конечно, — ответил старший.

— И кто же это? — вскричал Ватсон.

И, как будто послушавшись его, боль ослабла, спряталась. Мальчишки смотрели на меня серьезно, молчали. Только самый маленький вдруг заплакал, и старший сказал ему:

— Жан-Жак Руссо, мой друг, Жан-Жак Руссо.

— Беги домой.

Глава 5. Что Ватсону Гекуба?

Тот убежал.

О Жан-Жаке Руссо Кирилл, как я и предполагал, имел весьма смутное представление.

Подошел врач. Он жил, оказывается, в соседнем доме. Осмотрел ногу, сделал укол, и мальчишки сразу исчезли, лишь стук мяча еще некоторое время напоминал о них.

— Французский писатель, — сказал он, когда мы встретились на следующее утро. Потом добавил:

Врач помог мне добраться до дома. Я отказывался, уверял его, что дойду и сам.

— Возможно, бывал в Архангельском.

— Мне уже не больно. Больно было только в первый момент. Мальчики могли бы подтвердить.

Поскольку у меня была возможность еще вчера вечером пообщаться с дедом, я быстренько, разумеется, без ссылок на источник, ввел Кирилла в курс дела.

— Вы гость у нас? — спросил врач.

— Друг Вольтера, один из составителей французской Энциклопедии, автор знаменитого сочинения \"Об общественном договоре\". В России никогда не бывал, потому что Екатерина II, находившаяся в переписке с Вольтером и Дидро, недолюбливала Руссо за его республиканские взгляды. К тамплиерам никакого отношения не имел.

— Да.

— Тогда понятно, — сказал врач.

— Жаль, — сказал Кирилл. — Это многое бы объяснило.

В душе я был согласен со своим другом: если бы манекен в кабинете Александра Ивановича действительно оказался магистром ордена тамплиеров, то сон Кирилла и мои приключения в Архангельском слились бы в единый и, не скрою, весьма щекочущий любопытство сюжет.

Но они не слились, и вскоре мне стало окончательно ясно, что простых решений в этой запутанной истории не предвидится.

Дома, несмотря на ранний час, все были в сборе. Бабушке стало хуже. Настолько, что надо было срочно везти в больницу, оперировать.

Но обо всем по порядку.

Я подошел к Лине. Она была бледна, под глазами синяки, лоб морщился.

В 11 часов утра, как и было условлено, мы с Ватсоном уже сидели на веранде у Софьи Ивановны. Мадам Толстая разлила чай, подвинула к нам вазочку со смородиновым вареньем. Мюрат, король неаполитанский, разумеется был тут же. Он сидел вполоборота на подоконнике, обвив себя хвостом и навострив уши. Вид он имел отсутствующий, но, по некоторым признакам, рассматривался хозяйкой дома в качестве полноправного участника встречи. Во всяком случае, перед ним также было поставлено блюдечко с вареньем, к которому он время от времени не без изящества склонял голову, а потом долго картинно облизывался с выражением деланного безразличия на морде.

— Все обойдется, все будет хорошо, — сказал я.

Кузен сразу же перешел к делу.

Она не сразу расслышала. Оглянулась, будто не узнала.

— Если не ошибаюсь, Холмс, вчера, уходя, вы прихватили с моего стола одну важную бумагу. Надеюсь, она у вас с собой?

— Все обойдется, — повторил я.

Я не стал отпираться и вытащил из-за пазухи пожелтевшую от времени газету. Это был номер \"Ильинской правды\" за 3 июля 1918 года.

— Спасибо. Вы упали?

Александр Иванович удовлетворенно кивнул головой и предложил мне прочесть обведенное красным карандашом сообщение на первой странице.

— \"Загадочное убийство\", — прочитал я заголовок. А затем короткий текст, который детально изучил накануне.

— Ничего страшного. Уже не больно.

— \"Вчера на окраине парка б. имения Романовых Ильинское был обнаружен труп неизвестного мужчины. Прибывшие на место сотрудникиуездной милиции допросили управляющего имением И. Ф. Плевако, а также крестьянина деревни Глухово Ивана Ткачева, обнаружившего труп. Личность неизвестного установить пока не удалось, но по предварительным оченкам, убийство может быть связано с имевшей место вчера ночью попыткой проникновения в библиотеку усадьбы Ильинское. Следствие продолжается\".

— А бабушке очень больно.

Когда я закончил чтение, Софья Ивановна затребовала газету и, надев очки, сама внимательно прочла сообщение о загадочном убийстве.

— А почему ей не сделают укол? На меня он подействовал сразу.

— Donc c\'etait bien Tkatchev, mon cher[6], - сказала она, обращаясь к Александру Ивановичу.

— Нельзя. Уже ничего не помогает.