Салли помолчал.

– Похоронное бюро?

– Ты их знаешь?

– Был там однажды.

– Ах, да, точно… Прости, Салли.

Неловкая пауза.

– Ничего, – ответил Салли. – Я не знал, что они тоже дают рекламу.

– Один из наших преданных клиентов. Скажи, что ты к Хорасу.

– Такой высокий мужчина? Бледный?

– Да, это он.

Салли передернуло. Он надеялся никогда больше с ним не встречаться.

– Скажи ему о специальном выпуске «Небеса зовут». Спроси, не хотят ли они на всю полосу.

– Понял, Рон.

– Расценки знаешь?

– У меня с собой.

– Договоришься о полосе – будет замечательно.

– Я постараюсь, Рон.

– Мне пора, – сказал Дженнингс. – Телевизионщик на улице ждет. С ума сойти, да?

Он повесил трубку. Салли потер лоб. Очередной репортер? Специальный выпуск? Бюро ритуальных услуг?

– Эй. Никаких телефонов.

Салли поднял глаза. У его стола стояла Лиз.

– Вы в библиотеке, забыли?

– Извините.

– Может, мне его конфисковать?

– Нет, мэм. Я выключу.

– Обещаете?

– Обещаю.

– На этот раз мы вас прощаем.

– Благодарю.

– При одном условии.

– Каком?

Она села, положила небольшие ладони на стол. Посмотрела на кончики своих пальцев.

– Каком условии? – снова спросил Салли.

– Расскажите, что с вами случилось.

Салли отвел взгляд.

– О чем это вы?

– Да бросьте, я в библиотеке работаю. Весь день читаю всякое. А вы отсюда. Ваши родители все еще здесь живут. Люди обсуждали то, что случилось. Когда вы врезались в другой самолет. И вас отправили в тюрьму.

– Да? И что они говорили?

Она сцепила пальцы. Пожала плечами.

– В основном им было вас жаль. Из-за жены и так далее. – Девушка посмотрела ему в глаза. – Что случилось на самом деле?

Салли сделал глубокий вдох.

– Ну же. Я никому не скажу, – произнесла она.

Он постучал костяшками пальцев по столу.

– Давайте я просто выключу телефон.





«Что случилось на самом деле?» Этот вопрос Салли задавали со дня аварии и до момента, как он оказался за решеткой.

Аэродром Линтона был небольшим объектом в Огайо, использовавшимся как для военной, так и для гражданской авиации. Это было в субботу утром. Салли заходил на посадку. Он вышел на задание вместо Блейка Пирсона – полетел через всю страну на «Хорнете» F/A-18, потому что это давало ему возможность после двухнедельного пребывания в запасе на несколько часов увидеться с Жизелью. После этого он должен был лететь на Западное побережье, где его ожидали до наступления ночи.

Самолет окутали облака. Салли проверил все показатели; он сидел в тесной одноместной кабине, напоминавшей ему высокое узкое каноэ. Надвигалась гроза, но она была достаточно далеко и не должна была повлиять на полет. Он связался с диспетчерами, произнося слова в кислородную маску и выходящую из нее небольшую трубку-хоботок.

– Жар-птица-304 запрашивает разрешение на посадку, – сказал он.

В то субботнее утро на аэродроме было немного людей, большинство из них заканчивали ночную смену и собирались домой. Авиадиспетчер Эллиот Грей только что заступил на пост. У него был тонкий гнусавый голос – такие обычно не слишком хороши в пении.

Салли никогда не забудет этот голос.

Он стоил ему всего.

– Жар-птица-304, вас понял, – быстро произнес он. – Ваша двадцать седьмая правая.

– Жар-птица-304, принято, – ответил Салли.

Ничего особенного – Салли часто направляли на правую полосу. Он выпустил шасси и услышал шум выдвигающихся колес. Подумал о том, что уже через несколько минут увидит Жизель.

Ты мне нужна.

И ты мне нужен.

Можно будет съездить в блинную под Зейнсвиллом. Джулс любит вафли с мороженым.

– Линтон, Жар-птице-304 осталось восемь километров до двадцать седьмой правой, – сказал Салли.

– Жар-птица-304, вас понял. Разрешаем посадку на двадцать седьмую правую… Другой борт на двадцать седьмой левой.

Салли снизил скорость. Теперь, с выпущенными шасси, полет напоминал не ровное движение ракеты, а тряску в танке. Он скорректировал тангаж[6], газ и вошел в глиссаду[7], готовясь к посадке. Снаружи не было ничего, кроме туманных облаков.

В эфире послышались треск и неразборчивые слова. Наверное, помехи из-за борта на соседней полосе, двадцать седьмой левой. Салли подождал еще, но теперь радио молчало.

В пяти километрах от аэродрома Салли вывел «Хорнет» из тумана. Он увидел внизу землю, порезанную на крупные квадраты полей, деревья и фермы. Заметил впереди посадочную полосу. Самолет двигался точно по нужному курсу. Еще десять минут – и они будут говорить о блинчиках с женой.

И тут…

Хр-р-рясь!

Резкий удар снизу. Дикая тряска. Самолет мощно на что-то натолкнулся.

– Какого хрена? – сказал Салли.

Он как будто кого-то переехал – на высоте двести пятьдесят метров над землей.





Пилотаж. Навигация. Коммуникация.

Это правило известно всем, кто учился летать. Инструкторы вбивают его в голову каждому на случай нештатной ситуации во время полета.

Пилотаж. Первоочередная твоя задача при возникновении проблемы – продолжать управлять самолетом.

Навигация. Следующий шаг – выясни, куда нужно лететь.

Коммуникация. И только после этого сообщи земле о том, что происходит.

Хоть немного нарушишь порядок – и ты влип по уши. Поэтому, прежде чем осмыслить удар и возможный урон от него, Салли прибавил мощности и попытался выровняться.

Пилотаж. Кровь из носу – управляй самолетом! Салли потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это невозможно. Сигнальное табло мигало красным. Приборы один за другим выходили из строя. В ушах билось размеренное «бип-бип-бип!». Двести десять метров. Мощность самолета падала. Корпус начало трясти. Сто восемьдесят метров. Даже в шлеме Салли слышал, как шум двигателя ослабевал, звук становился все ниже и тише.

Навигация. Успеет ли он добраться до аэродрома? Салли проверил глиссаду, посмотрел в лобовое стекло и понял, что может не дотянуть до взлетно-посадочной полосы, а, учитывая состояние самолета, об уходе на второй круг не могло быть и речи. Сто пятьдесят метров. Он падал слишком быстро. Безопасно приземлиться было некуда, так что оставался единственный вариант: увести борт подальше от людей и попрощаться с жизнью. Сто двадцать метров. В восьмистах метрах от аэродрома Салли заметил пустую поляну и повернул в ту сторону.

Коммуникация. «Жар-птица-304, аварийная ситуация! – прокричал он. – Борт неуправляем. Буду катапультироваться».

Раз в год он тренировался делать это в симуляторе на военно-морской базе и, как и все пилоты, молился, чтобы ему никогда не пришлось столкнуться с подобным в реальной жизни. Сердце колотилось; в каждом нерве звенело напряжение. Салли вдруг заметил, что вспотел. Он ввел самолет в пикирование, отпустил штурвал и вжался спиной в кресло, чтобы не сломать шею от силы выброса. И потянулся обеими руками к ручке над головой.

Вверх!

Под ним заревел ракетный двигатель. Через мгновение он вылетел через стекло и унесся в небеса.

Пилотаж. Навигация. Коммуникация.

Эвакуация.





На крыльце похоронного бюро лежал снег. Салли снял шапку, потоптался на коврике и вошел. Он надеялся, что Хораса не окажется на месте, но, конечно, он был там: из кабинета тут же вышел мрачный, болезненного вида мужчина с тонкими соломенными волосами и длинным подбородком.

– Снова здравствуйте, – сказал Салли, протягивая руку.

– Здравствуйте.

– Вы меня помните?

– Мистер Хардинг.

– Зовите меня Салли.

– Хорошо.

– Рон Дженнингс передает вам привет.

– Скажите, что и ему не хворать.

– На этот раз я пришел по другому поводу.

– Я вас слушаю.

– Я работаю в «Северном Мичигане».

– А. Вам нравится пресса?

Салли вдохнул. «Вообще-то, – хотелось сказать ему, – я терпеть ее не могу».

– Ваш договор на рекламу истекает в конце месяца…

Он замолк, надеясь, что Хорас ответит: «Ах да, держите чек». Но мужчина держался прямо, как вертикально поставленный нож, и не шевелился.

– Рон упомянул, что вы один из наших давних клиентов, поэтому…

По-прежнему ничего.

– Поэтому… не хотите ли продлить договор?

– Да, конечно, – ответил Хорас. – Пройдемте со мной.

Наконец-то. Салли проследовал за Хорасом в кабинет, где тот протянул ему готовый конверт.

– Вот, держите, – сказал Хорас.

Салли положил конверт в сумку.

– И кстати, Рон просил передать вам, что они готовят специальный выпуск о… – Салли замолк. – О том, что происходит в городе.

– В городе?

– Ну, о звонках. О людях, которые говорят с…

Он сглотнул, прежде чем произнести слово «мертвыми».

– Ах, – кивнул Хорас, – да.

– «Небеса зовут». Так будет называться выпуск.

– «Небеса зовут».

– Не хотите разместить в нем рекламу?

Хорас дотронулся до своего подбородка.

– Рон считает, это стоит того?

– Да. Он уверен, что выпуск прочитает много людей.

– А вы как думаете?

Салли презирал эту затею. Хотелось ответить, что это все чепуха. Он даже не осмеливался смотреть Хорасу в глаза.

– Думаю, Рон прав. Читателей будет много. – Хорас не сводил с него глаз. – Да, много кто прочтет, – пробормотал Салли.

– Какого формата будет реклама?

– Рон предлагает занять целую полосу.

– Отлично, – сказал Хорас. – Пусть выставит мне счет.





На пути к выходу Хорас вдруг о чем-то вспомнил.

– Подождете минутку?

Он вернулся с еще одним конвертом.

– Передадите Рону еще вот этот чек за некрологи? Я собирался отправить его почтой, но раз вы здесь…

– Конечно, легко.

Салли взял конверт.

– Можно спросить, а о каких некрологах речь?

– Это услуга, которую оказывает наше бюро.

– Правда?

– Да. По понятным причинам большинство людей приходят к нам в расстроенных чувствах. Им не хочется говорить абы с кем. У нас есть замечательная сотрудница, Мария, которая расспрашивает их о покойном и составляет некролог. Они публикуются в газете каждую неделю.

– Ага…

– И к ним прилагаются хорошие фотографии.

– Понятно.

– Этим тоже занимаемся мы.

– Ясно.

– Мы сами собираем деньги и в конце месяца платим газете за публикацию. И меньше расходов для родственников.

Салли кивнул. Его взгляд бесцельно бродил по комнате.

– Что-то не так? – спросил Хорас.

– Нет, я просто… Думал, что некрологи пишет журналист.

Хорас слабо улыбнулся.

– Городок у нас маленький. «Северный Мичиган» – издание небольшое. К тому же никто не справится с этим лучше, чем Мария. Она скрупулезна и добра к людям. Кого угодно расположит к себе.

«Как неожиданно слышать подобное из уст этого мужчины», – подумал Салли.

– Ну что ж, передам все Рону, и дело сделано.

– Отлично, – сказал Хорас.

Он проводил Салли до двери. И вдруг ни с того ни с сего положил руку ему на плечо:

– Как вы, мистер Хардинг?

Вопрос застал Салли врасплох, и он лишь молча сглотнул. Взглянув мужчине в глаза, он внезапно обнаружил в них сочувствие. Салли вспомнил, как уходил отсюда в прошлый раз, прижимая к груди урну с прахом Жизели.

– Не очень, – прошептал он.

Хорас легонько сжал его плечо.

– Я понимаю.





При катапультировании из самолета позвоночник пилота сжимается. Когда Салли потянул за ручку, он был 188 сантиметров ростом. К моменту, как он достигнет земли, его рост сократится примерно на сантиметр.

Летя к земле, уже без кресла, с раскрытым парашютом, он чувствовал, как болит все тело, и, оцепенев, безропотно наблюдал за происходящим – как будто весь мир погрузили в густой мед. Он видел, как самолет разбивается о землю. Как его охватывает огонь. Руки Салли крепко сжимали стропы парашюта. Ноги болтались внизу. Кислородная трубка, по-прежнему прикрепленная к маске, свисала у него под носом. Вдали виднелись густые серые облака. Вокруг царила сонная тишина.

А потом в одно мгновение – раз! – он резко пришел в себя, как боксер на ринге, оклемавшийся после удара. Салли сорвал маску, чтобы легче было дышать. Все чувства обострились, а мысли заметались, как сталкивающиеся атомы.

Первым делом он принялся рассуждать как пилот: «Ты жив – хорошо; парашют раскрылся – хорошо; самолет упал туда, где не было людей, – хорошо».

Потом он стал размышлять как офицер: «Ты разбил самолет, который стоил миллионы долларов, – плохо; твое дело будут расследовать – плохо; на месяц погрязнешь в отчетах и бумажной волоките – плохо; и по-прежнему неизвестно, во что ты врезался и какой урон мог нанести твой самолет, – плохо».

В то же время как муж он думал: «Жизель, бедная Жизель, надо сообщить ей, что все в порядке, что ты не горишь в груде раскаленного металла, над которой поднимаются клубы черного дыма. Вот он, здесь, летящая в небе точка. Видела ли она его? Видел ли хоть кто-нибудь?»

Чего он, висящий над землей, не мог знать – так это того, что происходило внизу. Он не знал, что в следующие минуты авиадиспетчер Эллиот Грей, обладатель того самого гнусавого голоса, сбежит с аэродрома, покинув место происшествия.

Он не знал, что несколько минут спустя опаздывающая Жизель будет ехать в автомобиле по узкой дороге и увидит вдали столб дыма. И, будучи женой пилота, вдавит педаль газа в пол, перебирая в голове самые темные мысли.

Он не знал, что последними словами, которые произнесет его жена, вылетая за поворот, будут слова молитвы.

«Молю тебя, Господи, пусть с ним все будет хорошо!»

Он вцепился в стропы и опустился на землю.





Работало радио, оно было настроено на христианскую станцию. Когда проезжали закусочную «У Фриды», Эми глянула в окно. Людей внутри битком, вверх и вниз по улице все обочины заняты машинами.

– Фрида, наверное, радуется, – сказала Кэтрин, не отрывая глаз от дороги, держась обеими руками за руль. – До того как это все началось, она говорила мне, что хочет продать дом.

– А, да? – ответила Эми. Теперь она отвечала «а, да?» почти на все, что говорила Кэтрин.

– У них же трое детей. С ее возможностями было бы непросто подыскать хороший вариант.

Кэтрин улыбнулась. После недавнего звонка Дианы ее настроение улучшилось. Все было ровно так, как она просила в молитвах.

– Кэт… Не грусти.

– Диана, откуда взялись другие люди?

– Они благословлены… Но Бог благословил и нас. Мы вместе, чтобы ты исцелилась… Мысли о рае – вот что исцеляет нас на земле.

– Я особенная? Меня выбрали, чтобы я рассказала всем?

– Да, сестра.

Эти слова подарили Кэтрин умиротворение. Эми же день ото дня все больше раздражалась.





Она надеялась удержать эту историю в узде, возможно, получить за нее какую-нибудь награду, подогреть интерес к себе на большом рынке. Но после городского собрания стало ясно, что это лишь пустые фантазии. Теперь в городе временно обитали как минимум пять телеканалов. Приезжало федеральное телевидение. Федеральное! Эми на расстоянии трех метров от себя видела знаменитого репортера ABC News Алана Джереми, на нем были джинсы, синяя классическая рубашка, галстук и на вид недешевая горнолыжная куртка с логотипом ABC News. В любое другое время Эми бы сразу подошла к нему, может, даже немного пофлиртовала бы. Никогда не знаешь, кто поможет тебе продвинуться по карьерной лестнице.

Но в данных обстоятельствах Алан Джереми был ее соперником. Он хотел побеседовать с Кэтрин, и, когда Кэтрин спросила Эми, как она к этому отнесется, Эми быстро ответила, что доверять этому человеку не стоит. Он ведь приехал из Нью-Йорка. Каковы его мотивы?

– Ну, тогда не будем с ним говорить, – сказала Кэтрин.

– Правильно, – ответила Эми. Она почувствовала укол совести. Но Фил же сказал: «Будь на шаг впереди них. Ты приехала первой. Помни, это наш важнейший репортаж за год».

Важнейший репортаж за год. Эми так долго ждала подобного шанса. Но приходилось иметь дело с массовой истерией. Федеральное телевидение, серьезно? А она по-прежнему сама таскает свою камеру. Эми чувствовала себя дилетанткой. Как все-таки будет обидно, если ее затопчут телестанции, на которых она мечтала работать.

Поэтому Эми делала то, что было недоступно им. Она прилипла к Кэтрин и стала для нее незаменимой. Вызывалась ходить вместо нее за продуктами, забирала доставку, перехватывала бесконечные письма из почтового ящика и усмиряла людей на лужайке. Она вела себя как подруга Кэтрин и называла себя так же. Последние несколько ночей Кэтрин даже разрешила Эми остаться в гостевой спальне, где теперь лежал багаж журналистки.

Сегодня они ехали в больницу недалеко от дома, чтобы навестить пациента с лейкемией на поздней стадии. Он написал Кэтрин и попросил рассказать, каким она видит рай. Сначала Кэтрин хотела позвать с собой пастора Уоррена, но что-то внутри подсказало, что она справится и сама.

– Ты согласна со мной? – спросила тогда Кэтрин.

– А, да, – ответила ей Эми.





В больнице Кэтрин держала за руки семидесятичетырехлетнего Бена Уилкса. Бывший автомеханик на пенсии был измучен месяцами химиотерапии, его волосы лежали редкими прядками, щеки впали, а линии вокруг рта будто надламывались, когда он начинал говорить. Он был очень рад, что Кэтрин приехала, и проявлял большой интерес к ее истории.

– Ваша сестра, – спросил Бен, – описывает мир вокруг себя?

– Она говорит, что он прекрасен, – ответила Кэтрин.

– А она рассказала о правилах?

– Каких правилах?

– Как туда попасть.

Кэтрин мягко улыбнулась.

– Все, кто принимает Бога, туда попадают. – На самом деле Диана никогда не произносила таких слов, но Кэтрин знала, что поступает правильно.

– А вы уверены, что она в раю? – спросил Бен, крепко сжимая ее ладонь. – Я не хочу вас обидеть. Но мне так хочется, чтобы это все было правдой.

– Это правда, – ответила Кэтрин. Она улыбнулась, закрыла глаза и накрыла их сцепленные руки второй ладонью. – После этой жизни есть и другая.

У Бена слегка приоткрылся рот, он слабо вдохнул. А потом улыбнулся.

Стоящая с камерой Эми тоже улыбнулась. Она все засняла. Ни один канал не освещал происходящее под таким углом. После этой жизни есть и другая.

А после этой работы есть работа получше.





На следующий день Бен умер.

Это озадачило врачей. Жизненные показатели Бена были в норме. Никто не ожидал такой внезапной кончины.

В итоге врачи сошлись на мысли, что после визита Кэтрин его организм «добровольно» отказался функционировать.

Проще говоря, Бен сдался.

Одиннадцатая неделя



Утром 14 февраля 1876 года Александр Грейам Белл подал заявку на патент своего телефона. В тот же день такую же заявку подал инженер из Иллинойса по имени Элиша Грей. Многие считают, что Грей пришел первым, но сговор между юристом Белла и патентным экспертом – алкоголиком, который был должен этому юристу денег, – привел к окончательной победе Белла. В тот день его заявка была пятой в списке. А заявка Грея – тридцать девятой. Если бы Грей явился раньше хотя бы на день, то мог бы занять совершенно другое место в истории.

Но вместо этого по сей день именно Белл обладает всеми лаврами, достающимися победителю.

Подобное противоборство началось и в Колдуотере. По данным архиепархии, сообщение Тесс Рафферти от матери, из-за которого она в шоке выронила трубку, прозвучало в пятницу в 8:17 утра – данные об этом были записаны на автоответчике. Это произошло почти на два часа раньше звонка Кэтрин Йеллин, который считался первым до этого.

«Время – важный показатель», – заявили в архиепархии. И хотя католическая церковь по-прежнему раздумывала над тем, какой статус присвоить этому «чуду», она теперь точно могла утверждать: что бы ни происходило с населением этого крошечного городка в Мичигане, Тесс Рафферти испытала это первой.

– И что это значит? – спросила Саманта у Тесс, когда они услышали заявление церкви.

– Ничего, – ответила Тесс. – Разве это что-то меняет?

Но в тот же день, раздвинув шторы, Тесс поняла, что изменилось.

Ее лужайку заполонили верующие.





Салли держал Джулса за руку, пока они шли к машине. Голубая пластмассовая трубка по-прежнему лежала в кармане мальчика.

Салли встретился с учительницей Джулса и директором школы и кричал так громко, что удивился сам себе.

С каких пор, возмущался он, учитель считает себя вправе рассказывать ребенку о загробной жизни? Давать ему игрушечный телефон и заявлять, что теперь он сможет поговорить с погибшей мамой?

– Просто он был таким грустным, – оправдывалась учительница по имени Рамона, низкая тучная девушка двадцати с лишним лет. – С первого дня, как он пришел, Джулс был замкнут в себе. Я не могла вытянуть из него ни одного ответа, даже на простые математические примеры.

А потом однажды он поднял руку. Внезапно. Сказал, что видел по телевизору, что люди могут говорить с умершими. Он сказал, что его мамочка в раю, а значит, жива.

Другие дети уставились на него. А потом один засмеялся, ну и, вы знаете, какими бывают дети, весь класс подхватил. И Джулс просто сжался в комок на своем месте и заплакал.

Салли сжал кулаки. Хотелось что-нибудь разнести.

– На перемене я нашла в классе у дошколят игрушечный телефон. Честно вам говорю, мистер Хардинг, я хотела объяснить ему, что телефоны не бывают волшебными. Но когда я подозвала его к себе, он увидел трубку, и так быстро улыбнулся, и сразу попросил ее, и… Простите меня. Я ничего такого не хотела. Просто сказала ему, что он может верить во все, во что захочет.

Она заплакала.

– Я хожу в церковь, – сказала она.

– А я нет, – ответил Салли. – В этом городе это еще разрешено?

Директор, серьезная женщина в темно-синем шерстяном пиджаке, спросила, хочет ли Салли написать жалобу.

– Наша внутренняя политика запрещает учителям беседовать с детьми на религиозные темы, и мисс Рамоне это известно. Мы обычная государственная школа.

Салли опустил голову. Он попытался удержаться за свой гнев, но почувствовал, как он иссякает. Если бы Жизель была сейчас рядом, она бы коснулась его плеча, как бы говоря: «Успокойся, прости, будь вежлив». Какой в этом смысл? Написать официальную жалобу. И что потом?

Он ушел, взяв с них обещание, что такого больше не повторится.

Теперь, сидя в машине, он повернулся к сыну, своему прекрасному мальчику, которому скоро исполнится семь лет, мальчику с кучерявыми волосами, узкими плечами и веселыми глазами матери, мальчику, с которым он не говорил с самого дня аварии, то есть уже почти два года. Салли захотелось снова поверить в Бога, просто чтобы спросить, как Он может быть таким жестоким.

– Можно поговорить с тобой о маме, малыш?

– Ладно.

– Ты знаешь, я очень ее любил.

– Угу.

– И ты знаешь, что она любила тебя больше всего на свете.

Джулс кивнул.

– Но Джул-и-о, – так Жизель иногда игриво называла их сына, – мы не можем с ней поговорить. Мне бы очень этого хотелось, но это невозможно. Так бывает, когда кто-то умирает. Они уходят от нас.

– Ты тоже уходил.

– Знаю.

– Но вернулся.

– Это другое.

– Почему?

– Потому что я не умирал.

– Может, и мамочка не умерла.

Салли почувствовал, как глаза наполняются слезами.

– Умерла, Джулс. Нам с тобой это не нравится, но это так.

– Откуда ты знаешь?

– Что значит – откуда я знаю?

– Тебя там не было.

Салли сглотнул. Потер лицо тыльной стороной ладони. Он удерживал взгляд прямо перед собой, потому что внезапно понял, что просто не может посмотреть на своего ребенка, произнесшего простые четыре слова – четыре слова, которые терзали Салли изо дня в день.





«Тебя там не было».

В небе клубился черный дым от рухнувшего самолета, когда Салли с согнутыми коленями коснулся земли и перекатился на бок. Парашют, выполнив свой долг, сдулся и распластался по земле. Трава была мокрой. Небо – цвета орудийного металла.

Салли отстегнулся, высвобождаясь из парашюта, и снял с пояса аварийную радиостанцию. Все болело, он был дезориентирован и больше всего на свете хотел поговорить с Жизелью. Но он знал военный протокол. «Действуй согласно процедуре. Сообщи о произошедшем по радио. Без имен. С ней свяжутся».