Глава девяносто шестая:

– Где Марго?! – кричу я.

В штаб-квартире «Стража-друга» царила напряженная атмосфера. Шарли барабанила пальцами по ручке кресла-каталки. Марк сидел, обхватив руками голову. А рядом с ним Линг потирала устало глаза, делая порой глоток энергетического напитка. Амир нервно ходил по комнате, а Багси смотрел на монитор, побежденный кодом.

Никто не отвечает. Я осматриваю причал и вижу, что она в оцепенении прислонилась к столбу. Мне нужно проверить, как она.

— Срок вышел, — сказал Амир, посмотрев на часы. — Почему мы ничего не услышали?

— Отсутствие новостей тоже хорошо, — сказал Багси.

Адам возвращается с охапкой спасательных жилетов и двумя плотами. Он сбрасывает плоты в воду, и в течение доли секунды они разлетаются по воздуху и по морю, подхваченные ветром или течением. Голова Теда появляется на поверхности, и он зовет Марго, как ребенок зовет свою мать. Марго не двигается, даже не моргает. Рини появляется секундой позже. Она широко открывает рот, делая огромный глоток воздуха.

— Но террористы хотели успеть к сроку, — сказала Линг.

– Рини, плыви к плоту! – кричу я.

— Может, президент договорился с ними? — предположил Марк.

Шарли покачала головой.

Рини не обращает на меня внимания; ее взгляд прикован к Теду. Она захлопывает рот и прыгает на Теда. Они снова исчезают под водой.

— Мы узнаем от полковника Блэка.

– Эйми, «скорая помощь»?

Они сидели в тишине. Шарли начала грызть ногти. Она была ответственна за судьбу Коннора. Она ведь была лидером операции. Зловещая мысль проникла в ее голову.

«Может, меня преследует карма с последнего назначения…»

– Звонок поступил не на ту вышку сотовой связи. Сейчас они переводят на полицию Гринпорта, – сообщает Эйми.

Я снова осматриваю воду. Из-за дождя я потеряла из виду место, где в последний раз видела Рини и Теда.

– Скоро будут? – уточняю я.

– Говорят, что дороги завалены мусором. Они едут, но это займет больше времени, чем обычно.

Тут не о чем спорить, я знаю, что должна сделать. Я снимаю носки и опускаю ноги в воду. Всего тридцать секунд на акклиматизацию помогут моему организму избежать температурного шока. Врачи знают, что лучше не подвергать себя опасности. Мы не обученные спасатели. Мы единственные, кто нужен после спасения. Если я пострадаю, проку от меня будет ноль. Но также я знаю, что помощи все нет и мы теряем время. Тед и Рини слишком долго находятся под водой.

Рини

У меня такое чувство, что мы с Тедом будем бороться под водой вечно, поэтому я удивляюсь, когда в одно мгновение он обмякает. И неторопливо, словно в замедленной съемке, уплывает от меня на дно. И покачивается там.

Это такое облегчение, что, клянусь, я улыбаюсь.

И решаю побыть тут еще несколько мгновений, прежде чем сделать вдох. Охватившее меня ощущение настолько неземное и совершенное, что я не хочу, чтобы оно заканчивалось.

И тут я вдруг спохватился: а если у нее нет ключа? Если она его потеряла и не помнит и нас оставят подыхать, а не прикончат, как прикончили грузного мужчину, распоров ему до кишок брюхо?

— Луийя, — закричал я, — у тебя есть ключ?

Крика не получилось — жалкий хрип вырвался из моей сухой глотки. И все же Луийю, видимо, ошеломило мое предательство. Она долго молчала, и я уверен, ее ответа с нетерпением ожидало несколько негодяев, таившихся по сторонам коридора.

— Его нет, он там, — наконец сказала она…

Она не договорила — послышалась возня, сдавленное рычание, удары и — долгий вопль ужаса…

Адам

Еще кого-то убили в темноте. Враги? Соперники? Временные компаньоны?..

Хотя мы с Фарах никогда не симпатизировали друг другу, я не могу позволить ей лезть в воду. Если мы вытащим утопающих, именно ей придется приводить их в чувство.

Вперед, вперед! Метра через два я настиг Луийю, и мы, не сговариваясь, ползли еще очень долго.

– Фарах, не надо. Я пойду.

Я беру один из шести спасательных жилетов, которые нашел в сарае у коттеджа, надеваю и застегиваю его. Без колебаний прыгаю в воду и тут же жалею об этом. Вода для лета на удивление холодная, а течение сильное. К счастью, адреналин берет верх. Я не могу позволить себе выглядеть трусом. Тед и Рини выныривают на поверхность, и Тед замечает меня. Он машет мне, когда Рини появляется у него за спиной.

По-скотски умирать в темноте я все-таки не хотел. Мне нужна была вода. Стакан. Два. Ведро. И потом — я видеть хотел своего убийцу…

– Помогите! – кричит Тед.

— Уже близко, — прошептала Луийя. — Надо отдохнуть перед этим…

Рини запрыгивает Теду на спину и снова утягивает его под воду.

Я добираюсь до того места, где видел их в последний раз, и ныряю, намереваясь отыскать. Вода мутная. Оттенки зеленого – мои лучшие ориентиры, как и температура. Армейский зеленый и холод – я иду ко дну. Желто-зеленый и тепло – я направляюсь к поверхности. Это я знаю. Но понятия не имею, как разнять этих двоих и вытащить на сушу.

«Перед этим» — это могло быть только воплем агонии. А впрочем — почему? В наших руках был ключ к воде. Какое они право имели, эти негодяи?..

По иронии судьбы, Рини отпускает Теда. Я хватаю его за рубашку, но он не всплывает на поверхность. Должно быть, зацепился за водоросли на дне. Я дергаю его, и Тед слегка шевелится. Я дергаю во второй раз, и его тело приподнимается еще на несколько дюймов. Это прогресс, но, похоже, я перестарался. Я отпускаю Теда и обмякаю, позволяя спасательному жилету вытащить меня на поверхность. Сделав хороший вдох, я ныряю под воду и вытаскиваю Теда из водорослей.

Я терял сознание или засыпал. Прошел час или десять — я не знал, не мог знать. Кажется, я слышал, будто мимо прокрались какие-то типы, кто-то шепотом спросил: «Где же они?» Я допускал, что привиделось во сне, потом паниковал, потом впал в ярость и готов был перебить всех, кто прятался в коридорах…

– Эйми, брось мне спасательный жилет! – кричу я.

Она бросает, но мы оба видим, как жилет уносит далеко влево от меня. Эйми оценивает траекторию и корректирует. Она кидает в воду еще два жилета, и течение доставляет их прямо ко мне.

Если бы у меня были силы!..

– Отличная работа, милая!

Очнулась Луийя. «Пора, — сказала она. — Больше тянуть нет смысла… Найти замок и открыть придется вам, мне не подняться с пола…»

Я надеваю на Теда спасательный жилет, а второй подсовываю ему под подбородок, чтобы его рот и нос не попали в воду, хотя и не уверен, что это поможет. Похоже, он без сознания. Я добираюсь до причала, выталкиваю Теда снизу, а Эйми и Фарах тянут его наверх. Мы вытаскиваем его из воды меньше чем за минуту. Я возвращаюсь за Рини.

Наощупь добрались до рельсов: над нами простиралось тело убежища. Коротко посовещались в последний раз.

Рини

Я продолжаю дрейфовать уже где-то за пределами «Звездной гавани». Невероятно, но я вижу, как Эрик плывет ко мне, и моя улыбка становится шире. Подожди, Эрика здесь нет. Я должна позвонить ему позже, когда гости разойдутся.

Луийя, Луийя раздражала меня: обмякнуть у цели? Когда ее помощь была всего нужнее? Конечно, с раздробленной ступней Луийе приходилось нелегко. «А разве мне было легко? С какой стати я должен был брать на себя больше, чем она?..»

– Эрик, я надеялась увидеть тебя, – говорю я.

Луийя плакала. Отдавая ключ на цепочке, шептала: «Зачем это теперь, зачем?..»

Как я могу разговаривать под водой? И почему Эрик выглядит испуганным, хотя я явно рада его видеть?

— Теперь заткнись, — оборвал я. И без ее слов было невыносимо! «Зачем? Напиться вволю — разве этого мало?..»

Я терпеливо жду, когда он доберется до меня, но его растущий силуэт затмевает все вокруг.

Громадная сигара убежища, как я помнил, делилась на секции: через два с половиной — три метра по корпусу проходил широкий стальной пояс. Примерно в середине постройки в поясе было овальное углубление — гнездо для кодового ключа…

Когда ко мне возвращается зрение, я плыву по поверхности. Это не пролив Лонг-Айленд в разгар шторма. Вода здесь соленая, теплая и такая голубая. Небо чистое, легкий ветерок доносит запах жимолости.

– Ух ты! – восклицаю я.

Луийя не подавала признаков жизни. Ну, и что? Какое мне было до нее дело? Меня заботила только проклятая замочная скважина.

Мой голос эхом отражается от воды. Вокруг ни души.

– Вау! – произношу я, на этот раз громче.

Я поднялся во весь рост, уперся руками в холодный и гладкий корпус убежища. Голова кружилась, ноги подкашивались. Я был уверен, что не могу стоять прямо. Дышать по-прежнему было очень трудно…

Внезапно я слышу всплеск позади. И не боюсь того, кто там. Все, что я чувствую, – это умиротворение.

– Привет!

Я совершенно выбился из сил, ощупывая пядь за пядью первый попавшийся пояс. Мне постоянно мерещилась овальная впадина. Неожиданно я решил, что, отдохнув, осмотрю еще только один пояс. «Если богу угодно, — загадал я, — то я открою люк, а если не угодно, пусть подохну…»

Я узнаю голос Энди. Радостно поворачиваюсь к ней. Но ее там нет. Я плаваю кругами, рассчитывая увидеть ее, но в ответ слышу только тихий плеск воды.

Готовясь осмотреть второй пояс, я хватился ключа, забыв, что повесил его, как и Луийя, на шею. Я нащупал в кармане пистолет, и — радость шевельнулась во мне. «Значит, я могу сам оборвать свою жизнь, выстрелив себе в рот. Более того, могу убить двух-трех мерзавцев. Если пожелаю…»

– Энди? Где ты, Энди?

– Привет! – говорит она.

Я плохо владею оружием, познания мои в этой области ничтожны. Удивительно, но я ни на секунду не усомнился в том, что пистолет заряжен и готов к бою. Впрочем, если бы усомнился, в темноте я все равно не смог бы ничего проверить.

Я гоняю воду туда и сюда. И никого не вижу. Вдалеке тоже ничего нет. Ни зданий, ни пляжей, ни лодок. Насколько хватает глаз, на триста шестьдесят градусов видна только вода.

Снова поднявшись на ноги, я зашарил по стальной полосе.

Бог не пожелал моей погибели — я нащупал то, что искал! Тотчас же я вставил ключ — беспечно, вовсе упустив из виду, что за мною следят.

Из нее высовывается голова Энди.

– Я все время была прямо за тобой, – говорит она, вытирая воду с носа. – Я практически касалась тебя.

Люк открылся примерно в метре справа от меня, метрах в трех от того места, где на бетонном полу лежала Луийя.

– Где мы?

– Это самое красивое место, какое я когда-либо видела, – отвечает Энди.

Повторяю, я ни о чем не думал, кроме как о воде, — иных желаний или надежд у меня не было…

Она поднимает лицо к безоблачному небу над нами. В этом она права. Это самый восхитительный водоем, в котором мне доводилось плавать. Я никогда не видела такой красоты воочию. Если бы это была фотография, я бы подумала, что все дело в фильтрах Instagram и в игре света.

Откинулась створка, развернулась лесенка, повиснув на гибких перильцах. Синий сигнальный свет хлынул в затопленное долгой темнотой пространство.

– Почему ты не сказала мне, что должна сегодня умереть? – спрашивает Энди.

То, что произошло в следующие секунды, я наблюдал как бы со стороны, и мои действия были скорее всего неосознанными.

В порыве гнева я хочу спросить ее, почему она не рассказала мне о Теде и о том, что он с ней сделал. Но не успеваю я прочувствовать свой гнев, как он материализуется в виде молнии, пронзающей тучи позади меня. Молния сверкает, а затем исчезает. И я знаю ответ на свой вопрос. Энди защищала меня так же, как я ее.

Когда открылся люк и свет ударил в темноту, я увидел двух мужчин, изготовившихся к нападению на меня. Они ожидали в нескольких шагах от люка, и у одного в руках сверкнула широкая полицейская сабля.

Тучи уходят, и солнце выглядывает из-за белого пушистого облака. От края и до края неба сияет яркая радуга. Я хочу обнять Энди, и, как только осознаю свою мысль, сестра оказывается в моих объятиях и обнимает меня. Я перестаю барахтаться в воде, чтобы прижать ее покрепче, и какая-то невидимая сила удерживает меня на месте. Законы физики здесь неприменимы, и это то подтверждение, которое мне нужно. Это нереально.

Щурясь от света, оба негодяя тотчас бросились к трапу. Были это меланезийцы или белые, я не запомнил: синий свет искажает черты. К тому же совсем иное поглотило мое внимание: мужчина с саблей, вскочивший на трап первым, вдруг обернулся и рубанул по голове своего товарища. Тот, обливаясь кровью и что-то бормоча, падая, ухватил своего убийцу за ноги. Тот попытался рывком сбросить раненого и, поскольку это не удалось, обрушил на него еще один свирепый удар, снеся тяжелой саблей все лицо.

Я мертва.

В этот момент я выступил из тени и выстрелил в упор из пистолета…

Именно так это и описывается в книгах. Сюжет всегда и один и тот же, и адаптированный для меня. Мой идеальный человек в моем идеальном месте. Эрик привел меня к Энди посреди прекрасного водоема.

Я ожидал оглушительного звука и крови бандита, посягнувшего на чужое убежище, — к выводу, что никакого права уже не существует, я пришел позднее.

– Прости за то, что с тобой случилось, – говорю я. – Я люблю тебя.

Раздался негромкий хлопок, светящийся пузырь надулся и лопнул у дула пистолета. Негодяй выронил саблю и повалился с трапа на бетонные плиты пола.

– Я тоже тебя люблю. Оба наших плана были непродуманными, так что, может быть, урок в том, что две головы лучше, чем одна? – со смехом спрашивает Энди.

Мой пистолет оказался газовым, но тем не менее достаточно эффективным.

Но я не могу с ней согласиться. У меня не было возможности отменить дату своей смерти, и я не жалею, что скрыла это от сестры.

Но прежде чем упал мужчина с саблей, кто-то, вынырнув из темноты, прошмыгнул по трапу в убежище.

Может быть, я бы и разглядел, кто это, но меня отвлекла внезапно ожившая Луийя. Оборванная и страшная, с распущенными волосами. Она пыталась заползти на ступеньки трапа, но, видимо, у нее не хватило сил. Я перешагнул через нее. Позади меня уже слышались отчаянные голоса — целая орава негодяев устремилась к свету. Вскочив в люк, я запнулся о распростертое тело, повалился на пол, ударился плечом о металлическую стойку и потерял сознание…

– Я рада, что все так закончилось, – говорю я.

О том, что произошло после этого, я узнал позднее от Гортензии, — это она первой юркнула в убежище. Когда я споткнулся и упал, она, услыхав рев обреченных, перед которыми внезапно отворились двери рая, вскочила на ноги и нажала на кнопку под светящимся у люка табло: «Закрыть люк».

– Все могло быть по-другому, – возражает она.

Конструкторы убежища кое-как представляли, что потребует аварийная ситуация. Скоростная система открытия и закрытия люка все решила: створка стремительно поползла в брюхо убежища, висевшая на ступеньках Луийя была вброшена внутрь, сильно ударилась и тоже впала в беспамятство. Люди, добравшиеся до люка, хватались руками за створку в надежде удержать ее или воплями отчаяния пробудить сострадание в тех, кому посчастливилось забраться внутрь. Напрасно! Мощный механизм действовал наверняка. Острыми краями, как штампом, створка отхватила три или четыре руки и легко разрезала лом, всунутый в щель.

Я качаю головой:

– Я бы снова умерла за тебя, если бы могла.

Прежний ужас безнадежности и мрака накрыл кучку еще живых мертвецов. Звуки их агонии уже не могли проникнуть сквозь толстенную оболочку противоатомного убежища…

Энди улыбается мне, пока меня не охватывает кромешная тьма.



Фарах



Я боялась, что те, снаружи, не дадут закрыться люку. Я с ума сходила от страха, зная, что они, если проникнут в убежище, разорвут меня в клочья. Они разорвут в клочья всех, кто хоть в малейшей степени сократит шансы на продление их ничтожных жизней.

На работе я отключаю свой мозг. Мои собственные моральные, политические и философские устои блокированы жгутом древа решений. Если это, делаем то. Врачи запоминают порядок действий, чтобы в чрезвычайных ситуациях не приходилось тратить время на размышления. Мне не нужно рассматривать оказавшегося передо мной человека. Раса, пол, вероисповедание не имеют значения. Я оцениваю органы и функции. Люди не верят мне, когда я пытаюсь им это объяснить. Кто я, если не Фарах, женщина, играющая роль врача? Большинству этого не понять, но это правда. У меня два мозга. Вот почему врачи не должны лечить близких знакомых.

Но удача — люк закрылся! На пол свалился черномазый, который успел уцепиться за лесенку подъемника. Я наклонилась над ним, чтобы прикончить его ножом, который мне дал Макилви незадолго до своей смерти.

Я переворачиваю Теда на спину и пристально смотрю на него.

Мой мозг врача предупреждает, что его легкие заполнены водой. Но мое сознание возражает.

Поразительно — это была… Луийя! Она, конечно, была уже мертва: ступня раздавлена, лицо и грудь в крови. Подумав, что труп Луийи не представляет опасности, я бросилась к Уэсуа, в беспамятстве лежавшему на железном полу. Это жестокое и вероломное животное следовало прирезать немедля…

Он насиловал эту женщину невообразимыми способами.

В синем свете я разглядела, что это не Уэсуа, — это был Фромм. Когда-то он слыл порядочным человеком, но теперь нельзя было полагаться ни на одну сволочь.

У него вот-вот остановится сердце.

Я бы убила его, заколола, как свинью, — ярость, ярость переполняла меня. Но мысль случайная остановила: «А если я одна останусь в этой стальной колбе?..»

Он лишил ее выбора.

Растерявшись, я вновь подошла к меланезийке, чернокожей интриганке, которая не раз ставила меня в безвыходное положение. На полу валялись отрезанные кисти рук. Две черные и одна белая…

Спаси его.

Я поняла, что у меня вновь начинаются галлюцинации и я вот-вот потеряю сознание. Чтобы не разбиться при падении, я опустилась на колени. Слабость охватила меня и безразличие ко всему. Макилви говорил, что это следствие облучения, которого хватанули мы, пока добрались до тоннеля…

Дай ему умереть.



Я бью Теда в грудь так сильно, как только могу. Потом, выбросив все из головы, приступаю к работе. Я зажимаю ему нос и наклоняюсь к губам, но, опускаясь на колени, мельком замечаю Энди. Она выглядит более сильной, чем когда вышла из дома. Пока Адам тащит обмякшее тело Рини по воде, Энди наблюдает за сестрой с таким напряжением, будто одно ее желание способно опустошить легкие Рини и заставить ее сердце биться снова. В свою очередь, я наблюдаю за Энди и представляю ее одной из своих клиенток, женщин, которые звонят мне в офис в панике из-за потери беременности, женщин, которые ковыляют в больницу, испытывая физическую боль, но плачут от экзистенциальной, понимая, что это значит – кровотечение не остановится.



Гибнет или уже погиб весь мир. И все равно — нужно сопротивляться до последнего. Не мы виновны в свершенном преступлении. Наш долг — перенести все муки. Мы — свидетели, мы — судьи, мы будем говорить от имени всех, кого убили!

Мой инстинкт врача силен, и он сослужит мне хорошую службу, потому что я умею делать невозможный выбор. Выбор, который парализовал бы нормального человека. Этический выбор, например, о ком важнее позаботиться первым? Я встаю и отхожу от Теда.

Мир не нашел стимулов для единства в борьбе, трусость обрекла на уничтожение народы, эгоизм погубил людей, пропаганда стерла их разум…

Я жду, когда принесут Рини.

Кто выстоит, кто уцелеет, поднимется над страхом и выгодой. Теперь уже мы навсегда похороним мир неравноправия. Мы будем беспощадны — зная, какую цену заплатили народы за иллюзии!

Марго

Луийя, ты должна, должна, должна выстоять! Луийя, ты должна, обязана жить! Отныне мир принадлежит людям, не знающим страха, а значит преданным только справедливости…

Я могу сосчитать, сколько неожиданных прозрений посетило меня на этой лужайке. Осознание того, что вчерашнее признание Теда о беременности его подружки не являлось простым совпадением, – узнал он Рини или нет, но какой-то первобытный инстинкт подсказал ему изложить историю в своей интерпретации, прежде чем я услышу, как все было на самом деле. Я также отчетливо помню его отчужденность и непонятные отлучки перед нашей свадьбой. И хотя я не видела этого собственными глазами, я поняла, что Энди упала в воду не потому, что поскользнулась, как он говорил. И он даже не протянул ей руку, не попытался помочь. Нет, он, казалось, желал ей смерти.

Сознаюсь, я очень страдаю. Но я знаю, что я страдаю меньше, чем другие… Я должна себе это внушить. Я внушу, потому что это правда: я страдаю меньше, чем другие…

Я больше не теряла сознания, но, когда Рини и Тед свалились с причала, мой мозг словно ударился о стену. Это последнее, что я помню. Остальное – отдельные кадры. Фарах трясет меня. Я прислоняюсь к столбу. Адам ныряет. Энди отворачивается от меня.

Силы мои казались безграничными. Теперь я раздавлена. Это нервы и облучение: налицо все симптомы — слабость, апатия, боли во всем теле. Временами панический ужас, — когда пытаюсь представить, что означает катастрофа для культуры.

А потом я присутствую. На причале. Фарах, склонившись над Рини, выкрикивает приказания. Она проверяет жизненно важные органы. Она роется в своей аптечке. Эйми называет время. Я наблюдаю за происходящим с угла причала. Далеко у горизонта по воде скользит пустой каяк. Дождь хлещет со всех сторон, и я не могу различить, где верх, где низ.

Долг выше страдания. Долг выше страдания…

– Пожалуйста! – взываю я. Мой голос хриплый. Мне больно дышать. Энди меня слышит. Я знаю это, потому что она смотрит на меня. Я обращаюсь только к ней. – Если он сделал так, как вы сказали, он должен жить и отвечать за последствия. Предстать перед судом. Он может попасть в тюрьму. Но вы никогда не добьетесь справедливости, если он умрет.

Многие погибли от отчаяния. То, что я пережила, — безотносительно к мукам, которые еще ожидают меня, — выше психических возможностей. Значит, человек может быть выше самого себя. А если может, значит, должен. Должен — ради Страшного суда, который настал… Отныне все, кто стоял над нами, — наши заклятые враги. Теперь уже сделки с ними невозможны. Их надо убивать, не вступая в переговоры. Наступило время расплаты. Пощады не будет никому…

Перед домом воет сирена «скорой помощи». Джо, Иден и Рик выходят под дождь, не подозревая о бедствиях, обрушившихся на нас, пока они сидели в безопасности и тепле. Двое парамедиков бегут вокруг дома на задний двор. Фарах выкрикивает им информацию:

Фромм неплохой лично человек, но тоже предатель. Он потрясен. Сумеет ли он выжить, выстоять? Поймет ли что-нибудь в том, что произошло? Вряд ли поймет, все равно не поймет…

– У мужчины и женщины произошла остановка сердца, когда мы подняли их на поверхность. Я ввела обоим пациентам по три десятых миллиграмма эпинефрина.

Разум дан природой для всех, а если для одного или для банды, — это уже не разум — что-то иное. Брат прав, тысячу раз прав!..

– Откуда у вас несколько шприцев эпинефрина? – спрашивает один из парамедиков.

Жаль Фромма. Ни уговорами, ни лаской, ни угрозой я не смогла растормошить его. Он сломлен. Не исключено, что он покончит самоубийством, как многие из тех, кого я видела в коридоре. Еще горел свет, еще оставалась какая-то надежда, когда ослепший Ламбрини вскрыл себе вены. Он сделал это на моих глазах при помощи перочинного ножа, который носил в замшевом чехольчике на поясе. Я не отговаривала его. Никто не отговаривал. Все были не в себе. В разорванной сутане с обгоревшими полами, простоволосый, жалкий, епископ сидел на корточках, вперив взгляд в стену. Он так и окоченел — с открытыми глазами, перед которыми была неодолимая стена из камня. Бог отрекся и от него, потому что и он, как и все мы, служил одновременно разным богам…

– Я врач. У моего сына аллергия, – отвечает Фарах.

В течение своей жизни он помогал строить стену, пытаясь соединить в одно убийцу и жертву, праведника и негодяя…

Другой парамедик «скорой помощи» отходит от Рини и осматривает Теда.

Фромм оказался удачливым и жизнестойким. Он выбрался буквально из огня, тогда как другие — о страшно! страшно! — бежали в огонь… Сами бежали в огонь…

– Мужчина тридцати девяти лет пробыл под водой шесть минут после последнего вдоха кислорода, в общей сложности двенадцать минут. Двадцатишестилетняя женщина находилась под водой в течение двенадцати минут после последнего всплытия, в общей сложности семнадцать минут, – объясняет Фарах.

Хуже всего, что люди тотчас утратили мораль, какая создавалась веками. Неужели мораль оказалась настолько непрочной и лживой? Да нет же, нет! Просто, мораль не была рассчитана на атомную бомбу. В основе морали лежали логика и справедливость… Что-то не так, не сходятся концы с концами: мораль должна выдерживать отсутствие логики и отсутствие справедливости, иначе это не мораль… Но все же мораль должна давать перспективу, вот что. Выход она должна указывать. Без выхода не может быть морали. Если все откажутся от морали, я, Луийя, сохраню ей верность. Я поклялась отдать жизнь ради правды моего народа, и я выполню клятву. Теперь мой народ — все люди, которые страдают. Око-Омо внушал мне это, но я его не понимала. Не понимала спасительного смысла правды…

Плохо это или хорошо, что я сумела забраться в убежище? Не знаю, не знаю, будущее покажет. Но мне, действительно, повезло: обандитившиеся типы пытались завладеть убежищем. Если бы они не были так гнусны, им удалось бы это без особого труда: я лежала без сил, а Фромм едва держался на ногах. И все же он остановил негодяя…

Очнувшись, я не сразу сообразила, где я. Тишина показалась подозрительной. Я поднялась с железного пола и села. Возле меня лежал Фромм и какая-то женщина. И еще руки — чьи-то оторванные кисти рук, похожие на перчатки…

К нам присоединился еще один незнакомец. Он держит Энди за руку и выглядит так, будто хочет заплакать, но сдерживается. Тогда мои рыдания вырываются наружу. Я плачу, словно переутомившийся малыш.

Я подумала, что люди возле меня мертвы, что я одна в убежище. Напрасно я твердила, что от меня зависит, быть с людьми или без людей, ужас душил, сердце останавливалось от необъяснимого страха. Потом мне почудилось, что в убежище кто-то есть и он придет и зверски расправится со мной. С раздавленной ступней я обуза для всякого, кто хочет выжить или, во всяком случае, продлить свои дни.

– Все будет хорошо, – говорит Эйми, поглаживая меня по спине.

– Показатели? – спрашивает один из парамедиков.

Только бы не гангрена! Какой-нибудь костыль я себе придумаю. Теперь ясно, что личной жизни быть не должно и всякий, кто подумает сейчас о себе, после всего этого ада, будет новым предателем человечества. Эгоизм обратил нас в ничто. Теперь, что бы ни грозило еще, нужно искоренять эгоизм. Порознь никому не выжить… Что же мы прежде не думали об этом?..

– Никаких, – отвечает Фарах.

От сумасшествия меня удерживает только цель. Благодаря цели я сохраню в себе кое-что от прежнего. Брат гордился мною…

– Ни у кого?

Где он, брат, мечтавший о возрождении моего бедного, проданного народа? Жив ли он? Скорее всего он мертв. И на мне теперь двойной долг — жить ради него и ради себя, мстить за него и за себя.

– Никаких, – повторяет Фарах.

«Враги человечества повсюду. Прежде всего они в нас самих», — ты прав, Око-Омо… Да, конечно, мы не хотели видеть подлинных врагов, трусливой болтовней укрепляя их позиции и приближая общую катастрофу…

– Как долго?

Я еще лежала на полу, когда вдруг поднялся Фромм. Это был не человек, это было далекое подобие человека — жалкий, трясущийся урод, — неужели каждый из нас ослабел и преобразился до такой степени?.. Я хотела окликнуть Фромма и — не смогла одолеть робости: он вел себя так, как ведут себя люди в полном уединении…

– Две минуты.

Фромм скользнул равнодушным взглядом вокруг себя. Даже оторванные руки не задержали его внимания.

– Нужны носилки! – кричит парамедик в свою портативную рацию. – Надо доставить потерпевших в реанимацию.

Его тошнило. Он схватился за железный поручень, проходивший у низкого потолка, и так висел некоторое время, хрипя и изрыгая пену. Глаза его были вытаращены. А потом он упал. Поднялся, вконец смятый и перепачканный, держась за живот. Приспустил брюки и присел по нужде…

– Я знаю, это выглядит пугающе, – говорит Эйми, – но Фарах – замечательный врач. Сейчас она не одна, ей помогут. Все эти люди, они спасут их.

Владел ли он собою? Мог ли допустить такое в нормальных обстоятельствах? Я не воспринимала сцену как вызов. Кому или чему вызов? Человек был раздавлен ужасом свершившегося, — насколько он отвечал за себя?

Парамедики «скорой помощи» уносят моего мужа на носилках. Пропасть отделяет меня от моей любимой семьи – единственного человека, которого я никогда не думала потерять. Я падаю на причал и прижимаюсь лицом к холодному, мокрому дереву.

Фромм был невменяем. Достал из кармана пистолет, бросил на пол, вытянул из брюк ремень и стал прилаживать его к поручню в виде удавки.

Это он здорово придумал — покончить с собой в убежище. Я с восхищением наблюдала. В тот момент меня интересовало, сумеет ли он покончить с собой или не сумеет…

Фарах

Петли у Фромма не получалось: слишком коротким оказался ремень. Он оставил его на поручне и, поддерживая брюки, вошел в одну из металлических дверей, сначала безуспешно подергав ее на себя, а затем догадавшись утопить в стенку переборки. Над дверью зеленело табло — «Кухня-столовая».

Я так не считаю. Я нахожусь в больнице как частное лицо. И я там, когда врач отделения неотложной помощи делает заявление:

Фромм долго не появлялся. Неужели он там довершил свой умысел? Я поползла проверить, по дороге подняла пистолет, сунула его себе за лифчик. Едва я приблизилась к растворенной двери, показался Фромм. Он держал банку из оловянной фольги. Рот, подбородок и грудь были у него мокрыми. Икая, он взглянул на меня без удивления.

– Время смерти – шестнадцать сорок четыре.

— Пить! — я собою не владела.

Три месяца спустя

Я только воду видела. Фромм протянул мне недопитую банку, а сам скрылся за противоположной дверью. «Спальня» — светилось на ней.

Эйми

Я помнила эту спальню, стилизованную под кантрихоум, сельский домик. В широкие окна смотрят прекрасные ландшафты. Мастерски устроена панорама, создающая ощущение простора и воздуха, — лес, поля, река, на горизонте горы… Нажмешь на кнопку — фонограмма живых звуков мирного сельского быта: пение петухов, квохтанье несушек, шумы дождя и ветра. Специальная программа управляет интенсивностью освещения панорамы, создавая иллюзию то раннего утра, то вечернего заката, то ночного неба со звездами…

После того как мы покинули «Звездную гавань», я настояла, чтобы Марго переехала в наш дом, а Адам покинул его. Самоотверженно рисковать жизнью, чтобы вытащить Теда из бушующей воды, а затем вернуться и повторить все снова ради Рини было безрассудно, но благородно. Последние действия Адама стали его спасением, и только поэтому я не подала документы на развод, как только мы вернулись домой. Тем не менее разрыв отношений не подлежал обсуждению.

Зачем все это выдумал человек? Зачем искусственно воспроизвел то, чем мог владеть в натуре? Почему согласился на заменители? Почему не отстоял себя и свое право на настоящую природу?..

Рини говорила мне, что каждая потеря освобождает место для обретения. И хотя я страшно боялась потерять семью и нашу идеальную жизнь, я наконец-то была готова рискнуть. По правде говоря, альтернатива не представлялась возможной. Я больше не в силах воспринимать каждый поворот сюжета, придуманный Адамом просто так, на лету. Может, в его книгах и нужно было постоянно повышать ставки, доводя дело до заоблачной кульминации, но реальная жизнь требует большей стабильности, чем вымысел.

Это был лимонный напиток. Я не заметила, как высосала все до последней капли. Жажда не ослабла. Но все же я, видимо, взбодрилась, если подумала, что вкус лимона — химия: настоящий лимон не годился для приготовления напитков людям, заключающим себя в противоатомное убежище…

Переезд к нам Марго после ухода Адама помог избежать лишних вопросов со стороны девочек. Они были счастливы, что некоторое время любимая тетя поживет рядом с ними.

В кухне я нашла на столе бутылки с минеральной водой. Я пила и пила, чувствуя, что и меня начинает клонить ко сну. Потом появилась Гортензия и тоже жадно пила воду.

Поскольку Адам не фигурирует в моих аккаунтах в социальных сетях, я изначально не собиралась афишировать наше расставание. И все же что-то заставило меня поделиться моими переживаниями. Тихий голосок в глубине моего живота – шепот, который не понимал алгоритмов и контента с высокой вовлеченностью, – посоветовал мне сказать правду. Неприятную правду.

Прежде я ненавидела эту беспринципную женщину. Но я не желала ей зла теперь, когда всех нас затопило горе.

В грязном, оборванном, залитом кровью платье Гортензия нисколько не походила на себя прежнюю. Куда подевалась ее красота? Куда подевалось обаяние?

Я рискнула признать, что нет, у меня не все под контролем, и нет, я не во всем разобралась. С другой стороны, Фарах поняла, что ее отношениям пришел конец после того, как Джо был готов использовать их сына ради спасения своей политической карьеры. Беккет успешно проходит трудотерапию дважды в неделю, а Джо и Фарах ведут переговоры о расторжении брака. Я совершенно не уверена, является мое расставание с Адамом первым шагом к разводу или это, как и в случае с моими фотосессиями, одна из десятков попыток, которые необходимы, чтобы все получилось правильно. И это нормально – позволить будущему оставаться вне фокуса.

— Ты жива? — спросила Гортензия. Ноздри ее раздувались — ее душило бешенство. Я даже опешила: неужели человек не сделал никаких выводов из того, что произошло? Неужели остался столь же нетерпимым и мелочным, как и прежде?..

Я не знаю… пока. Но я постараюсь узнать.

— Откуда ты взялась, Гортензия? — осадила я ее контрвопросом.

— Я имею то же право на убежище, что и ты!

— С тою лишь разницей, что я ни у кого не собиралась отнимать ключ, а ты привела с собой шайку негодяев!..

Так начинался мой «честный» пост, который за первые сутки просмотрели 350 000 пользователей. Число моих подписчиков увеличивается на десятки тысяч с каждым новым постом. Бóльшая часть моей страницы по-прежнему заполнена фотографиями очаровательных девочек, но моим одиноким печальным бокалом вина делятся в два раза чаще. Я опасалась, что Марго воспримет мои признания как предательство, но она гордится мной, поскольку я не впадаю в крайности и стараюсь отыскать золотую середину в отношениях. Это убеждает ее, что я изменилась.

Дикая, постыдная схватка. Но мне хотелось раз и навсегда выяснить наши отношения, и я не сообразила, как сделать это лучше.

— Я сама по себе, а те — сами по себе!

К тому же моя преданность ее брату занимает Марго меньше всего. Я не придавала особого значения тому, что после похорон Теда она чувствовала колоссальный упадок сил и ее регулярно рвало. Она ведь была просто в отчаянии. Но когда по прошествии почти двух месяцев состояние Марго не улучшилось, я упросила Фарах сделать несколько анализов крови, желая убедиться: все это проявления безутешного горя или нечто иное. И оказалось, это действительно нечто иное: жесточайший поворот судьбы. Помните все те обмороки, которые случались с Марго в тот уик-энд в «Звездной гавани»? Они были вызваны не стрессом. После пяти лет безуспешных попыток забеременеть Марго все-таки забеременела. Она страстно хотела, но теперь ее счастье было омрачено. Марго носит ребенка от… Я не буду этого говорить, потому что моя мать-медсестра предупреждала меня не говорить плохо о покойном, но вы знаете, каким он был. Я сказала Марго, что у нее есть выбор, но она отказалась рассматривать многочисленные причины в пользу прерывания беременности. Она убеждена, что если в ДНК Теда есть хотя бы капля зла, переданного этому чудо-ребенку, то ее забота пересилит его натуру. Опять же, я пока не уверена. Мы с Фарах – отличная команда, которая заботится о Марго: она – медицинский гуру во время сложной беременности, а я – эмоциональная поддержка.

— Ладно, не будем ссориться. Какое-то время нам придется пожить вместе. Пусть лучше это будет взаимопонимание, чем неприязнь.

— Идет, — кивнула Гортензия. — Только выбрось из головы, будто я обязана тебе… Ключ был у тебя и у Такибае, у Атанги было два ключа, один из которых был твердо обещан мне…

Мы трое связаны гораздо крепче, чем я могла себе представить до нашего астрологического ретрита. Даже когда Марго с малышом покинут наш дом, я надеюсь, они обоснуются где-то рядом, и не только потому, что люблю свою невестку и свою будущую племянницу или племянника, но и для того, чтобы убедиться, что ее суждения не будут такими туманными, как в случае с Тедом. Я буду держать ее глаза широко открытыми. Лучшее, что я вынесла из «Звездной гавани», – это здоровую дозу скептицизма.

Вот оно что?! Заговор ублюдков, исполнявших чужую волю! Мне стоило немало сил не продолжать эту тему.

Энди

— Нужно выяснить, надежно ли все закрыто. Нас подстерегают снаружи… И потом — точно сосчитать запасы воды и продовольствия…

Шкура, собственная шкура по-прежнему беспокоила Гортензию.

Требование Марго провести расследование убийства в связи со смертью Теда было удовлетворено, но само это расследование оказалось безрезультатным. Я во всеуслышание заявила, что поступок Рини был поистине героическим. Другие свидетели – Адам, Эйми и Фарах – в основном молчали, каждый по своим причинам, но даже в результате жесткого допроса убедительные доказательства того, что события трагического вечера были чем-то бóльшим, чем просто ужасным несчастным случаем, спровоцированным алкоголем и бушующим тропическим штормом, получены не были. Я полагаю, это судьба.

— Прежде всего, — возразила я твердо, — мы должны привести себя в порядок. А затем выбрать старшего… Иди посмотри, что с Фроммом. Без него мы не управимся с хозяйством этой стальной могилы!

Марго, конечно, рассказала длинную неприятную историю о том, что произошло в тот день. Полиция пыталась отнестись ко всему серьезно, но Марго сама выставила себя ненадежным свидетелем, а ее провалы в памяти в тот уик-энд и ее безутешное вдовство только усугубляли сомнения. В конце концов ее история о невидимых связях и хитроумных актах мести, хотя и была признана захватывающей, обвинению не понравилась.

Ненависть, ненависть источало все существо Гортензии. Однако она подчинилась — пошла в спальню.

«Напишите роман, – сказал ей детектив. – Я слышал, это терапевтическое средство».

«Мира между нами не будет», — решила я и тотчас подумала, что Гортензия может убить беззащитного Фромма — кто знает, что у нее на уме?

Думала ли Марго когда-нибудь об этом, она не сказала. Но меня идея зацепила. Моя тревожная история почти готова выплеснуться наружу. В течение первых нескольких недель я задавала себе вопрос: была ли гибель Теда справедливой? Заслуживал ли он смерти за то, что сделал со мной десять лет назад? Или за то, что спустя столько лет отказался признать свою неправоту и понести ответственность за последствия своих действий? Или за то, что бросил меня в море с намерением утопить?

Заслуживал ли Тед смерти вообще?

Когда я отодвинула дверь, — а двери отодвигались легко и бесшумно, — Гортензия с ножом стояла подле спавшего на полу Фромма: у него не хватило сил добраться до кровати.

Я не знаю, как ответить на этот вопрос. Но знаю, что не заслужила того, что он со мной сделал. Мы не всегда получаем то, что заслуживаем, хорошее или плохое.

Гортензия обернулась — нож выпал из ее рук. Она тотчас подхватила его и так стояла, колеблясь, нападать или не нападать.

Готовность моей сестры пойти на смерть ради меня навсегда изменила мою жизнь. Уже на следующий день, проснувшись, я поклялась управлять «Звездной гаванью» так же, как это делала она, стараясь при этом поменьше мешать ей. Благодаря поддержке и молчаливому покровительству Эрика я становлюсь сильнее с каждым днем. Я смирилась с тем, что никогда не смогу доверять незнакомцу, но поняла, что противостоять миру – плохая идея. Гораздо важнее доверять самой себе. Я бы и пытаться не стала, если бы Рини не рискнула ради меня своей жизнью, и теперь потихоньку учусь. После нескольких пробных заездов по частным приглашениям «Звездная гавань» официально открылась на зимние каникулы, и у нас уже все занято. Возможно, я не такая любезная хозяйка, как моя сестра, но, поработав под ее началом в течение семи лет, я почти так же уверена в себе, как и она. Первые отзывы в подавляющем большинстве положительные.

Роковая минута. Я допускаю, что Гортензия не вполне владела собой.

– Сегодня утром началось бронирование номеров на Новый год, – сообщаю я Эрику, забираясь в его пикап. – Мы развязали войну предложений.

— Верни нож и считай, что я ничего не видела, — сказала я. — Иначе я пристрелю тебя. — И достала из-за лифчика пистолет. — Если бы даже тебе удалось убить меня и Фромма, ты бы никогда не выбралась отсюда…

– Сколько групп приняло участие?

Я говорила все это нарочно, не подозревая, что мои слова очень близки к истине.

– Шесть. В итоге мы уложились в пять тысяч долларов за ночь.

Лицо Гортензии исказилось. Она закричала и затопала ногами в истерике:

Эрик тихо и протяжно свистит.

— Черномазая! О жаль, жаль, что я не зарезала тебя!..

– Это все для нее, – говорю я.

Она неестественно выгнулась, свалилась на ковер и некоторое время дергалась, издавая нечленораздельные звуки, а потом затихла.

Канун Нового года – долгожданный уик-энд возвращения Рини. Начиная со следующего календарного года мы будем управлять «Звездной гаванью» вместе. Мы с Эриком входим в реабилитационный центр, но он мешкает в коридоре, давая мне возможность поприветствовать ее первой.

Ее слабость придала мне силы: теперь я знала, что могу полагаться только на себя. Я забрала нож, большой и страшный — с выскакивающим лезвием, и поползла в кухню, заключив, что, если там нашлась вода, найдется и все остальное, необходимое для помощи пострадавшим.

– Ты готова? – спрашиваю я сестру.

Слева в углу, между широкими, безжизненными окнами, стоял шкаф. Светилась на нем надпись — «Утолить голод и жажду». Справа такой же шкаф — «Неотложная помощь»…

Она кивает. Теперь мой черед оказать ответную услугу и позаботиться о ней.

Построить убежище — это было проще, чем всерьез подумать о гарантиях мира. Развращенный невежеством и неведением о своей собственной истории, человек выбирал наилегчайшие для себя пути, не желая понять, что это губительные пути. Самый главный закон жизни так и не был им освоен: выигрывая в одном, неизбежно проигрываешь в другом, а пожинаемое зло обратно пропорционально добру, разделенному на число людей, ожидавших помощи… Сколько сил затрачивалось на победы, которые буквально назавтра оборачивались поражениями! Никто не хотел признать, что подлинный прогресс — решения, исключающие выигрыш одних и проигрыш других или, по крайней мере, непрерывно меняющие местами выигравших и проигравших. Это тысячи раз повторял Око-Омо! Но кто отнесся к его словам всерьез? Никто не хотел принять истину из уст простого смертного, все ожидали облеченного высшей властью пророка… Ожидание ничего не требовало, утешая видимостью действия…

Рини

Я открыла шкаф. На ящичках пестрели надписи и рисунки, пояснявшие все не хуже текста. Быстро нашла бинты, жгуты, мази, препараты по остановке крови, по выводу из шокового состояния, пластыри, используемые при ожогах…

В пятницу, накануне Дня благодарения, меня выписывают из реабилитационного центра. Я почти восстановила свои когнитивные способности, двигательные навыки и память. Все, что потеряла в день своей смерти. Который благодаря Фарах стал днем моего перерождения.

Выбрала ампулы для инъекции «при средней дозе облучения». Они стимулировали сопротивляемость организма — содержали питательные вещества, витамины и гормоны. Довольно было снять колпачок с иглы и прижать ее к коже, специальное устройство выпускало иглу и под давлением вводило препарат.

Иногда я представляю, как меня затягивает в ярко-голубую глубину под островом фантазий, влечет через мутно-зеленый пролив Лонг-Айленд, а потом через неисчислимое множество минут отсутствия я возвращаюсь в мир, где делаю свой первый вдох. Где-то в другом месте. Где-то посередине. Интересно, с чем можно сравнить ощущения, которые возникают, когда ты выскальзываешь из утробы матери? Шокирующе, холодно, но в конечном итоге радостно.

Сделала себе укол и сразу почувствовала облегчение. Возможно, эффект был психологическим: сам факт медицинской помощи кое-что значил для ослабления гнетущего чувства обреченности.

С тех пор как я вернулась, началась совершенно новая жизнь. Эрик сделал мне предложение в тот день, когда я открыла глаза. Я попросила его дать мне немного времени на размышление. Пошутила: номинально я еще новорожденная. Да, я люблю Эрика и хочу провести с ним всю свою жизнь, но планирование не мой конек. Во всяком случае, мои планы не из тех, что осуществляются.

Приободрившись, запаслась ампулами для Фромма. Не без колебаний — для Гортензии.

Я не достигла своей цели, принимая последнюю группу в «Звездной гавани», поэтому, полагаю, мне нужно еще поработать над выстраиванием коммуникаций. И торопиться я не хочу. А Энди, обгоняя ветер, с головой окунулась в работу. Она с изяществом принимает вызовы своей новой жизни, о чем свидетельствуют отзывы по пять звезд на сайте, отчеты от поставщиков и рассказы Эрика.

Сонливость одолевала меня. Лишь огромным усилием воли я добралась до спальни и оказала помощь своим сотоварищам. Если бы не легкость использования ампул, я бы не закончила работы…

– Я готова, – говорю я сестре.



Она одевает меня потеплее, и Эрик несет меня к своему пикапу, хотя на дворе теплый ноябрьский день и я могу дойти сама.



Мы едем в приятной густой тишине, в нее можно упасть, как в подушку. Когда мы подъезжаем к оленьим воротам – Эрик за рулем, а Энди на заднем сиденье, – я разражаюсь тихими рыданиями, увидев вывеску «Добро пожаловать на астрологический ретрит в „Звездной гавани“». Врачи предупредили меня, что я могу потерять над собой контроль от внезапных сильных эмоций.

Во мне боролись два желания: одно — спать и второе — немедленно подняться. Не хотелось тревожить вымотанное тело, и вместе с тем будто какой-то голос твердил, что должна случиться беда. Луийя впоследствии говорила, если бы я не встал, сон затянулся бы на целую вечность…

Открыв глаза, я увидел Гортензию — она обыскивала лежавшую подле меня Луийю.

Эрик и Энди пришли мне на помощь, хотя я всеми силами тому противилась, и теперь мне стоит почаще напоминать себе, что взваливать все бремя мира на свои плечи, как я проделывала это раньше, – плохая идея.

— Ты что?

– Все хорошо? – спрашивает Энди.

Гортензия отпрянула, но я не обратил на это внимания, — думал о том, что нахожусь в убежище, выдерживающем давление в несколько тысяч фунтов на квадратный дюйм поверхности, что меня ожидает еда и питье. Сознание, что и еда, и питье мне гарантированы, вызывало состояние эйфории. Может быть, какой-то новый вид мании.

— Луийя спасла нас от смерти, — сказала Гортензия, собирая пустые ампулы. — Теперь наш черед помочь ей. У нее раздроблена ступня…

Я киваю, даже не потрудившись вытереть слезы.