– Она ваша племянница, Гарри! Они оба молоды, глупы и влюблены. Заключение в Тауэр – это, конечно же, хороший урок для нее, и этого достаточно, особенно после того, что недавно случилось там. – Голос у нее задрожал.

Гарри было приятно уступить ей. В конце концов, непослушные влюбленные, как заявили оба независимо друг от друга, не вступили в брачные отношения. Никакого реального урона они не причинили. И Гарри хотелось порадовать Джейн своим милосердием. Тем не менее он приказал считать изменой лишение девственности женщины королевских кровей или женитьбу на ней без разрешения короля.



Пришло время, решил Гарри, вознаградить Кромвеля за те великие услуги, которые он оказал короне. В июле король посвятил его в рыцари, сделал бароном – милордом Кромвелем из Уимблдона и назначил лордом – хранителем Малой печати вместо отца Анны Уилтшира, который уехал домой зализывать раны. Кроме того, Кромвель стал главным викарием и вице-регентом короля по духовным делам, и ему было доверено заниматься упразднением монастырей. Мало кто из его подданных обретал больше могущества или был более способным, рассуждал сам с собой король.

Теперь Кромвель контролировал все главные посты в правительстве, что давало ему возможность проводить в жизнь широкомасштабные реформы. Это освобождало короля от многих рутинных дел, которые лежали на его плечах, когда он нес этот груз единолично, и закладывало основы эффективного и соответствующего требованиям времени управления государством. Чудо что за человек! Его влияние сказывалось повсюду, но более всего в Совете. Однако Гарри давал понять, прямо или косвенно, что Кромвель всегда действует с его согласия и именно он, король, главный в их отношениях. Гарри знал, что ладить с ним непросто, особенно когда на него находило дурное настроение.

– Не вам мешаться в дела королей! Негодяй! Мошенник! – однажды утром кричал Гарри на Кромвеля, когда тот явился к нему в кабинет без бумаг.

Король распекал своего главного секретаря по меньшей мере дважды в неделю, а иногда не мог сдержаться и давал ему затрещину или тряс за шиворот, как собаку. И каждый раз Кромвель выскальзывал из его кабинета с веселым лицом, как ни в чем не бывало поправлял платье и шапку, готовый платить эту цену за возможность править бал. Он знал, что Гарри, хотя и злится на него до того, что пускает в ход кулаки, все равно его любит.

А вот Стивен Гардинер королю не нравился. Епископ Винчестерский был еще одним человеком, на котором Гарри время от времени срывал гнев. Несмотря на то что Гардинер признал верховенство короля над Церковью, он оставался религиозным консерватором. Они с Кромвелем терпеть не могли друг друга, и Гардинер решительно порицал проводимые его соперником реформы, равно как и вмешательство Кромвеля в церковные дела. Это была не просто профессиональная вражда, но острый личный конфликт, и каждый из противников выжидал момент, чтобы повергнуть другого во прах.

Именно Гарри и Кромвель заложили основы новой доктрины Англиканской церкви, выбрав срединный путь между учениями католиков и более радикальными воззрениями реформистов.

Однажды Гарри попытался объяснить их Джейн, когда они вместе рыбачили у пруда в Хэмптон-Корте. Она посмотрела на него с сомнением:

– Гарри, мне непонятны эти перемены.

Он знал, что в сердце своем Джейн держится старой религии.

– Дорогая, этот новый акт утверждает, что основой истинной веры является Писание и что тело и кровь Христовы действительно присутствуют на мессе. Он говорит, что христиан можно судить по вере и добрым делам, а не по одной только вере, как считают еретики.

Бледное, напряженное лицо Джейн немного просветлело.

– Но что будет с образами? Святыми?

– Образа можно использовать как напоминания, но не как объекты поклонения, иначе это будет идолопоклонством. А святых следует почитать как образцы святости и как посредников для передачи наших молитв. Вы можете взывать к их заступничеству и отмечать дни их памяти, как обычно. Видите, дорогая, ничто на самом деле не изменилось, только прощения и индульгенции из Рима поставлены под запрет.

С любым другим человеком Гарри не проявил бы столько терпения и мог даже обвинить такого собеседника в том, что тот подвергает сомнению его мудрость. Но с Джейн он становился другим – образцовым монархом. Под ее мягким влиянием он старался быть добрее, меньше раздражаться. Да, временами он вел себя как старый медведь и знал это, но не мог совладать с собой. Он был таким, какой есть.

Джейн неуверенно улыбнулась. Гарри оставил этот разговор и занялся ловлей рыбы. Наконец они вернулись во дворец, и король проводил супругу в ее покои, чтобы провести там время на досуге. Вокруг них собрались придворные, музыканты начали играть, достали карты. Гарри сдавал, и тут с поклоном вошел Кромвель:

– Ваша милость, вам будет приятно узнать, что распоряжение отдано.

Король кивнул, очень довольный. Джейн вопросительно взглянула на него.

– Мадам, милорд Кромвель организовал закрытие мелких монастырей, – пояснил Гарри.

Стоявшие вокруг джентльмены стали одобрительно переговариваться. Джейн ужаснулась, но ничего не сказала.



Гарри удалился в свой кабинет с Кромвелем, чтобы обсудить размер пенсий, которые будут назначать монахам и монахиням из упраздненных обителей, когда обширные владения аббатств и получаемая ими рента попадут в казну, удвоят доходы короля и увеличат его власть. Эти средства можно будет использовать для финансирования строительных проектов и приобретения новой собственности. Кроме того, в сокровищницу Гарри уже свозили драгоценные камни, снятые с распятий, украшения, изъятые из святилищ и алтарей, дорогую церковную утварь.

– Пройдоха, – сказал Гарри, – я намерен раздать часть монастырских земель, чтобы заручиться поддержкой и верностью влиятельных людей и тех, кто колеблется. Я создаю новый Суд приумножения под вашим началом, чтобы реализовать это. Отдавайте предпочтение важным придворным, затем лордам мирским и духовным, после них рыцарям, джентльменам и служителям двора. Остальное можно передать тем торговцам, законникам, врачам и йоменам, которые стремятся стать землевладельцами.

– Должны ли все они платить за эти привилегии, сир?

– Большинство, Пройдоха. Это будет зависеть от того, кого следует хорошо вознаградить.

Глаза Кромвеля заблестели.

– Посмотрим, сколько деловых людей готовы поступиться своими принципами ради выгоды.

– Я не предвижу особых протестов, – ответил Гарри. – Насколько я могу судить, мои дворяне с ног собьются, лишь бы купить монастырские земли и использовать строительные материалы, которые попадут им в руки, для возведения своих новых великолепных особняков. Уолси гордился бы мной. Он всегда говорил, что для короля лучший способ держать под контролем военную аристократию – это заставить их состязаться в подражании своему величию.

– И по ходу дела доводить себя до краха! – со смехом добавил Кромвель.

– Это отвлечет их от посягательств на трон. – Гарри хмыкнул и прищурился, поняв, что оппозиция его реформам все-таки возможна. Он рассчитывал противопоставить ей алчность своих лордов.



Ричмонд умер. Эту горькую новость принес королю Норфолк, тесть мальчика. Он явился к нему, когда жарким июльским днем Гарри сидел в саду в одной рубашке и читал последние отчеты о закрытии монастырей.

– Что случилось, милорд? – спросил он, видя, что на Норфолке лица нет.

Герцог встал на колени:

– Ваша милость, ваш дорогой сын отправился к Господу. – Голос Норфолка звучал необычайно мягко.

– Нет! – воскликнул Гарри, не в силах осознать услышанное. – Только не мой сын, мой прекрасный мальчик!

– Мне очень жаль. Моя бедная дочь в отчаянии.

– Он был моей надеждой, моим сердцем. – Гарри раскачивался вперед-назад от горя. – Что случилось? Он всего лишь слегка подкашливал, когда я навещал его в последний раз.

Гарри разместил Ричмонда в апартаментах нового Сент-Джеймсского дворца, и вечером они славно поохотились в парке, как обычные отец и сын. Король ценил такие моменты, лелеял в душе память о них, но больше они не повторятся.

– Мой мальчик, мой мальчик! – стенал он. – Ему было всего семнадцать лет. Вся жизнь впереди. Его ждала великая судьба. А теперь…

Гарри почувствовал на своем плече чью-то руку. Норфолк, этот грубый вояка, неуклюже пытался утешить его.

С невероятным усилием Гарри собрался и сжал руку герцога:

– Никому не говорите об этом. Я не желаю, чтобы люди считали, будто я способен зачинать только слабых сыновей. Пока у меня нет законного наследника, я хочу избежать спекуляций на тему престолонаследия. При отсутствии у меня детей от королевы Джейн я намеревался сделать Ричмонда своим наследником и приказал бы парламенту объявить его таковым. Но теперь… – Слезы полились из его глаз; Норфолк кивнул. – Оберните тело свинцом и тайно отвезите в Тетфордский монастырь, где покоятся ваши предки. Пусть его похоронят там, – распорядился Гарри, заставляя себя собраться и понимая, как трудно ему будет скрывать горе.

Его сын, его храбрый, жизнерадостный сын ушел навеки…

Но рядом была Джейн. Ей он мог излить печаль своего измученного сердца. На ее нежной груди он мог плакать до изнеможения.

Разумеется, новость утаить не удалось. Вскоре весь двор судачил о смерти Ричмонда, его спешных похоронах и косо смотрел на Гарри: какой скорбящий отец распорядился бы организовать такие скромные похороны своему сыну.

Раз необходимость сохранять тайну отпала, Гарри захотел оправдаться перед миром. На заседании Совета он обрушился на Норфолка.

– Почему вы не похоронили моего сына с подобающими ему почестями? – прокричал король, а лорды, все до единого, возмущенно уставились на герцога.

Норфолк встал и с багровым от ярости лицом протопал к двери.

– По-моему, его милость нужно отправить в Тауэр за такое пренебрежение своим долгом, – громко сказал Кромвель.

Герцог обернулся:

– Когда я удостоюсь заключения в Тауэр, пусть Тоттенхэм станет французским![24]

Гарри не смел встретиться с ним взглядом. Он знал, что не прав.

– Я погорячился, – сказал король. – Вероятно, герцог неправильно понял мое распоряжение. Милорд, простите вспыльчивость обезумевшего от горя отца. – Он замолчал, а Норфолк кивнул и вернулся на место. – Когда Тетфордский монастырь будет упразднен, а это случится, пусть тело моего сына перевезут в церковь Фрамлингема, где покоятся многие Говарды. И пусть погребение сопровождается всеми положенными почестями.

– Я позабочусь об этом, сир, – сказал умиротворенный Норфолк.

На следующий день Гарри поехал с Джейн в Дувр осматривать оборонительные укрепления. Путешествие через Кент с ночными остановками в Рочестере, Ситтингборне и Кентербери, которое обычно доставляло королю удовольствие, на этот раз ничуть не подняло ему настроение.

Оставшуюся часть лета они провели на охоте, много занимались спортом – в постели и вне ее. Гарри чувствовал себя помолодевшим, и все благодаря Джейн, но ему не давала покоя мысль, что она до сих пор не понесла снова. Неужели Господь хмуро смотрит и на этот брак? Или сам он в сорок пять лет уже вышел из возраста, в котором мужчины становятся отцами? Эта мысль ужаснула Гарри.

– Я чувствую, что старею, – поделился он с Шапюи, когда они прогуливались по пустому ристалищу в Уайтхолле. – Не уверен, будут ли у меня дети от королевы.

Шапюи затряс головой:

– Еще рано судить об этом, ваше величество, к тому же вы мужчина в расцвете сил. Нет причин, почему бы Господь не даровал вам сына и наследника.

– Тогда я молюсь о том, чтобы Бог не откладывал свою милость надолго! – с жаром произнес Гарри.

Он продолжил исполнять супружеский долг и получать удовольствие – живо и с радостью.



Пора было планировать коронацию Джейн.

– Я намерен совершить чудеса! – Гарри оторвался от книги с образцами итальянской и французской мебели. – Я выбрал самую роскошную обстановку для вашего пребывания в Тауэре перед торжественным въездом в Лондон, и плотники по моему приказу уже вовсю трудятся в Вестминстер-холле, готовят его к коронационному банкету. Полагаю, моя дорогая, вам пора заказывать мантию. Я пришлю своего портного, чтобы вы выбрали материал.

Джейн мило улыбнулась ему, но Гарри почуял неладное. Она напоминала пугливую птичку – везде видела опасность.

– Что вас беспокоит, дорогая? – спросил он, прижимая ее к себе.

– Ничего. – Она ответила на его поцелуй. – Я просто все время думаю: жизнь так прекрасна, но что-нибудь обязательно пойдет не так.

– Чепуха! – Король рассмеялся. – Нечего бояться. Вас ждет восхитительный день, и вы понравитесь людям!



Причин для торжества прибавилось: Джейн снова ждала ребенка.

Гарри был вне себя от радости. Он не знал, что еще ему сделать для своей королевы. Каждый ее каприз исполнялся. Она не должна была ничем перетруждать себя. Король суетился вокруг нее, как курица-наседка.

– Собираешься разыграть из себя повитуху, Хэл, – прокудахтал Уилл Сомерс со своего мягкого пуфа в углу комнаты Гарри.

– Угомонись! – Гарри усмехнулся.

– Приятно видеть тебя таким счастливым, старина, – откликнулся шут. – На этот раз будет принц, могу поспорить. Щепка от старого пня!

Гарри шутливо стукнул его кулаком.



Постельный спорт был теперь, конечно, под запретом для Гарри. Досадно, особенно в его возрасте и при навязчивой мысли, что нельзя терять времени. Он держался сколько мог, прежде чем занялся привычным для него в период беременности жен делом.

Побороть себя Гарри был не в состоянии. В нем кипело необузданное желание, и так было всегда. Милое личико, улыбка, пышная грудь – этого хватало, чтобы возбудить его интерес. Любовь к таким мимолетным увлечениям не примешивалась. В этом отношении он принадлежал Джейн, и только ей.

Гарри проявлял осторожность и вступал в связи лишь с женщинами, которым мог доверять, понимая, что они не станут болтать, – с женами придворных или с девушками из окружения королевы, которые желали удачно выйти замуж, а потому имели веские причины хранить молчание. Несмотря на это, Гарри знал, какой пользуется славой. Про него говорили даже и такое: мол, чтобы его порадовать, хватит яблока и красивой девки для забавы. Он не желал, чтобы Джейн слышала подобные вещи, и ни за что на свете не хотел обидеть ее, особенно в такое время. Ему было известно, какое горе причинила семье Джейн неверность ее отца.

Безопаснее было время от времени получать свое удовольствие с женщинами из простого сословия. Все знали, что они с большей охотой занимались любовью, чем их высокородные сестры, и почти всегда довольствовались несколькими золотыми монетами в награду за свою доброту. Однажды Гарри ехал по дороге недалеко от дворца Элтем и повстречал милую деваху, сидевшую на лошади за спиной у мужчины, который, как оказалось, был ее любовником. Королю она сразу понравилась, и он поклонился ей с седла:

– Добрый день, мистресс.

Парочка в изумлении уставилась на него. Они его узнали. Но когда оценивающий взгляд Гарри остановился на груди девицы, мужчина стал смотреть на нежданного соперника враждебно. А король быстро решил действовать и затащил девицу к себе на седло. Не обращая внимания на протестующие крики мужчины, Гарри ускакал вместе с ней во дворец, где обнаружил, что эта особа отдавалась ему с большой охотой, а потому решил оставить ее в своих покоях на несколько дней, после чего отпустил. И думал, что на том все и завершится. Однако любовник этой девицы, смутьян по фамилии Уэббе, имел наглость подать официальную жалобу в Совет. Дело, разумеется, быстро замяли. Женщину ему вернули и кое-каких деньжат подбросили, но Гарри решил в будущем вести себя осмотрительнее. Правда, все это ненадолго. В конце весны Джейн снова будет принадлежать ему.

Глава 30

1536 год

Самый страшный ночной кошмар Гарри стал реальностью в октябре, когда вспыхнуло крупное восстание в Линкольншире и на севере страны, где старые порядки оставались глубоко укорененными в среде мелких землевладельцев, которые истово противились религиозным реформам короля. После первых же отчетов о происходящем Гарри понял, что с более серьезной угрозой своей власти он еще не сталкивался. Король сразу принялся готовить армию и сам хотел вести ее против мятежников. По его приказу ристалище в Гринвиче превратили в мастерскую, где приводили в порядок старые заржавевшие доспехи, вытащенные из хранилища. Честное слово, он преподаст урок этим предателям!

Кровь похолодела в жилах у Гарри, когда стали поступать сообщения о дальнейшем развитии событий: восстание распространялось по северу страны с устрашающей скоростью, и было ясно, что у него не хватит сил на подавление мятежников.

– Нам нужно выиграть время, – сказал король советникам.



Джейн сидела на троне рядом с Гарри, а он, окинув взглядом море обнаженных голов, объявил о том, как будет подавлять мятеж и как поступит с бунтарями.

Внезапно Джейн поднялась, и приветствия стихли. Гарри уставился на нее, а она пала перед ним на колени, ее лицо пылало. В зале никто даже не перешептывался. Король сдвинул брови. Что за представление?

– Сир… – глухим голосом произнесла Джейн. – Сир, я умоляю вас, ради мира и тех ваших любящих подданных, которые сожалеют об отмене старых порядков, пожалуйста, проявите доброту к монастырям. Я прошу вас восстановить те, что вы закрыли. Подданные не должны бунтовать против своего повелителя, но, возможно, Господь дозволил этот мятеж в наказание за разрушение такого множества церквей.

Гарри глядел на нее пылающим взором, трясся от ярости, но одновременно обмирал от стыда. Эта кроткая супруга, простая женщина, бросает вызов его политике, причем публично! Какое оскорбление! Создавалось впечатление, будто ягненок вдруг зарычал. Неужели она не знает, что все прежние заступничества королев обязательно оговаривались заранее, чтобы король имел возможность отменить свой приказ, не теряя при этом лица. Но вот она стоит перед ним на коленях и смотрит своими испуганными светлыми глазами.

Старый медведь пробудился в Гарри и взял над ним верх. Как смеет она становиться на сторону мятежников?!

– Вы забываетесь, мадам! – прорычал он. – Это не ваше дело! Хочу напомнить вам, что прежняя королева умерла вследствие того, что слишком много вмешивалась в государственные дела. Идите и займитесь другими вещами! – Он указал рукой на большие двери.

Джейн густо покраснела, неловко поднялась на ноги и сделала реверанс, потом быстро пошла сквозь толпу. Придворные расступались, давая ей дорогу, глядели на нее, улыбались и переговаривались, прикрывая ладонью рот.

Гарри скоро пожалел о своей несдержанности. Ему вспоминалась боль в глазах Джейн. Он помирится с ней позже, но что-то очень ценное в их отношениях могло сломаться, и вдруг это будет уже не исправить? Черт бы побрал эту женщину, зачем только она осмелилась подать голос?!

Желая продемонстрировать силу, которой на самом деле не было, Гарри отправил на север армию под командованием Норфолка и Саффолка, дав им поручение использовать все возможные средства для умиротворения мятежников. А коронацию Джейн отложил.

И весьма кстати. В начале ноября жена послала за ним, что было необычно. Королева в своей опочивальне, сообщили ему дамы, пряча от него глаза. Гарри охватил страх. Еще не услышав этого, он понял, что она потеряла их сына.

– На то Божья воля, – с полными слез глазами мягко произнесла Джейн. – Мне очень, очень жаль.

– Что мне сделать, чтобы умилостивить Господа?! – вскричал Гарри, сжав руки в кулаки. – Этот брак чист, к нему нет никаких препятствий! Почему Он не дает мне сыновей?

У Джейн был такой несчастный вид, что ему стало жаль ее так же, как себя и Англию.

– Мы должны молиться, мы должны попытаться снова, – сказала она.

– Сколько раз я уже слышал это? – печально ответил король.

– Простите, Гарри. Я соблюдала величайшую осторожность.

– Знаю. – Он вздохнул и похлопал ее по руке. – Это не ваша вина.

Но не виноват ли он?

Времени горевать не оставалось. Восстание не утихало, необходимо было принимать меры. К счастью, большинство аристократов примкнули к короне – вот доказательство того, что реформация и роспуск монастырей имели широкую поддержку, по крайней мере на юге. Опасался Гарри северных лордов и их сторонников, которые могли собраться в большом числе. Если Норфолк обманом не сможет добиться результата, существовала реальная угроза, что разразится гражданская война. Мятежники стремились повернуть время вспять и спасти монастыри. Они называли свое восстание Благодатным паломничеством, и люди тысячами стекались под знамена зачинщиков мятежа – знамена с пятью ранами Христа.

Негодование пылало в груди Гарри. Бунтовщики нападали на власть короля, оспаривали его верховенство над Церковью и ставили под вопрос разумность его действий по продвижению реформ. Но хуже всего было то, что они угрожали миру в королевстве, который он с таким трудом поддерживал после битвы при Флоддене. В нетерпении и ярости Гарри ждал новостей: чего удалось добиться герцогам?

– Главная задача – сделать так, чтобы мятежники разошлись, – распорядился он. – Соглашайтесь на их требования, и пусть отправляются по домам. Предложите им всем королевское прощение.

Разумеется, у него и в мыслях не было отпускать бунтарей с миром. Обещания и прощения ничего не значили. Они узнают, что влечет за собой непослушание королю.

В декабре перемирие было достигнуто: от имени короля Норфолк согласился на все требования восставших, в том числе короновать королеву в Йорке, и помахал у них перед носом королевским прощением, которого Гарри вовсе не собирался давать. Но вскоре стало известно, что паломники, как они себя называли, по-прежнему держатся вместе.

Тут Томас Ризли предложил пригласить ко двору на Рождество одного из лидеров восстания, Роберта Аска. Гарри с симпатией относился к Ризли, хотя этот молодой человек и отличался невыносимым высокомерием. Его отец, мастер Райт, был простым герольдом, но его сын изменил отцовскую фамилию, чтобы создать лучшее впечатление о себе. Он был человеком Гардинера, епископ покровительствовал ему и продвигал его при дворе, где Ризли наконец привлек внимание Кромвеля. Гарри нравилось называть Ризли Свином, просто чтобы немного сбить с него спесь.

Другие советники побуждали короля обращаться с мятежниками мягко, один только Ризли критиковал этот подход:

– Заманите Аска ко двору, ваша милость, и усыпите его бдительность. Пусть он распустит своих людей. И тогда вы легко справитесь с ними.

Гарри это план понравился. Казалось, ничто не могло помешать его реализации.



В октябре Гарри пригласил Марию вернуться ко двору, где они с Джейн тепло встретили ее. Король встревожился, увидев, как сильно нервничает его дочь, и был совершенно обескуражен, когда та во время приема на глазах у всего перепуганного двора упала в обморок. Однако король поднял ее, немного прошелся с ней туда-сюда и заверил в своей отцовской любви. А Джейн повела себя восхитительно: взяла Марию за руку и обращалась с ней как с равной, даже отказалась первой пройти в дверь. Она убедила Гарри отвести Марии покои в королевских дворцах, хотя сам король не рассчитывал, что его дочь будет постоянно жить при дворе. Теперь при желании она могла это делать.

Гарри сознавал: слишком многое разделяет их с Марией, чтобы у них сложились легкие отношения. Он принуждал ее сделать выбор, на чью сторону она встанет, верность кому сохранит. Мария отдала предпочтение матери, и ни дочь, ни отец не могли забыть об этом. Тем не менее Гарри любил Марию, и ему больно было видеть ее такой несчастной, несмотря на то что с ней обходились по-доброму. Вот если бы в прошлом она лучше понимала свой долг и была более сговорчивой…

– У нее на душе неспокойно, – заметил Гарри однажды вечером, ужиная с Джейн. – Она всегда чем-то больна. Подозреваю, это женские проблемы.

– Ей жилось нелегко, – отозвалась Джейн и, покраснев, замолчала. – Простите, я не хотела упрекать вас.

– Если бы она и ее мать не были такими упрямыми, все сложилось бы иначе, – ответил ей Гарри.

– Может быть, удачное замужество… – начала было Джейн и осеклась.

Они оба понимали, что на пути Марии к браку стоял ее статус незаконнорожденной, а выдать дочь за простолюдина – ну уж нет, до такого Гарри никогда не опустится.

– Я рассматриваю несколько вариантов, – солгал он. – Пусть Мария пока радуется перемене в своей судьбе. Она пришла в восторг от подаренных мной платьев. Девочка всегда любила красиво одеваться. У нее есть деньги на добрые дела и на то, чтобы вознаградить своих благодетелей. Она может ездить на охоту, играть в карты, танцевать и музицировать сколько душе угодно. Пусть пока довольствуется этим.

Гарри решил, что займется поиском мужа для Марии. Ей уже двадцать, пора вступать в брак. К счастью, в том, что касается мужчин, она до сих пор была совершенно невинна и даже не знала никаких грязных слов. Гарри не мог в это поверить и как-то раз подговорил сэра Фрэнсиса Брайана проверить ее целомудрие. Во время танца на маскараде тот сказал Марии пару пошлых фраз. Девушка никак не отреагировала, что удивило Гарри и развеселило Брайана.

Король обсудил вопрос о замужестве Марии с Кромвелем.

– Я не вижу тут проблем, – сказал ему министр. – Многие принцы с радостью войдут в союз с вашей милостью, к тому же леди Мария симпатичная.

Дипломатично сказано. Она была маленькой, худой, с носом пуговкой и тонкогубым ртом, как у Гарри. Однако внешне Мария напоминала Кейт, особенно упрямым подбородком. Но принадлежность к династии Тюдоров компенсирует недостаток красоты.

– Замужество леди Марии принесет выгоду вашей милости, – продолжил Кромвель, выходя из задумчивости. – Если она родит сыновей, это обеспечит престол наследниками.

– Но по мужской линии они будут из другого рода, – возразил Гарри.

– Они будут ваши по крови, сир.

– Верно. Но королева может скоро произвести на свет принца. Понадеемся на это.



Зима выдалась суровая, стояли такие холода, что Темза замерзла. Закутанные в меха, Гарри и Джейн проехали верхом по празднично украшенным улицам Лондона на службу в собор Святого Павла, затем проскакали по покрытой льдом реке в Гринвич, к восторгу толпы, собравшейся поглазеть на них. Рождество прошло с впечатляющей торжественностью и великолепием, омрачила его лишь новость о кончине отца Джейн, сэра Джона Сеймура. Но Джейн встретила это известие стойко. Мария и Елизавета находились при дворе, и королева, скрывая свое горе, приложила все усилия, чтобы дочери Гарри веселились от души.

И там, среди пиршественного великолепия, с видом слегка потрясенным и чувствуя себя не на месте в черном шерстяном платье и с длинными, по старинной моде, волосами находился адвокат из Йоркшира мастер Аск. Гарри уделял ему много внимания, прогуливался с ним, приобняв за плечи, и вел себя как добрый приятель, а не как король. Разумеется, он прислушается к тому, чем недовольны мятежники; само собой, он понимает, что подтолкнуло их к восстанию; конечно, он простил их. Аск уехал на север, убежденный, что государь на его стороне.

1537 год

В январе в Йоркшире вспыхнуло еще одно восстание, и на этот раз Гарри был готов и горел желанием отомстить. Он послал приказ ввести военное положение на севере и приказал Норфолку и Саффолку подавить восстание, не щадя никого.

Гарри был сердит. Только что из Италии пришло известие: его кузен Реджинальд Поул не только принял от епископа Рима кардинальскую шапку, но и опубликовал гнусный трактат, в котором клеймил Гарри как еретика и прелюбодея. Мало того, епископ Рима поручил Поулу организовать нападение европейских сил на Генриха, пока тот занят усмирением восставших.

– Это измена, хуже которой ничего быть не может! – кричал Гарри на заседании Совета. – Его родня испытает на себе ее последствия.

– Но они не сделали ничего дурного, – возразил Гардинер.

– Ничего такого, о чем нам известно, – прорычал Саффолк.

– Ваша милость поступит мудро, если будет держать их всех под надзором, – сказал Кромвель. – Помните мое предупреждение: есть риск, что миледи Солсбери и другие ее сыновья объединятся против вас с Эксетерами и консерваторами.

– Леди Солсбери осудила трактат Реджинальда Поула, – заметил Норфолк.

– Слова ничего не стоят, – едко ответил Гарри. – Следите за ними, Кромвель. Будь у меня шанс отомстить Реджинальду, я бы казнил их всех, да и дело с концом! – заявил он, яростно сверкая глазами.



Господь, казалось, оставался на стороне Гарри, потому как в марте Джейн сказала ему, что снова беременна.

Они лежали в постели, и он собирался заняться с ней любовью, но отстранился:

– Вы уверены?

– У меня два раза не было месячных. Сомнений быть не может. Теперь мне ясно, отчего я чувствовала себя усталой и почему груди у меня стали очень чувствительными, но я счастлива!

Гарри нежно обнял ее:

– Дорогая, я молился об этом! Может быть, Небеса все-таки улыбаются мне. Сын – благословение Господне – увенчает мою победу. – Он поцеловал супругу, исполненный радости. – На этот раз мы должны беречь вас, как никогда.

Гарри снова отложил коронацию Джейн, решив избавить ее от любых переживаний, которые могли бы причинить вред ребенку. Естественно, ни о какой коронации в Йорке и задумываться не стоило, но Гарри пообещал, что после рождения ребенка Джейн отправится в Вестминстер и там ее коронуют с доселе невиданной пышностью.

– Вы так добры ко мне. – Джейн поцеловала его. – Но мне нужны только вы и наш сын. Этого достаточно.



Благодатное паломничество было безжалостно подавлено – верный знак Божественного одобрения. Двести мятежников казнили. Аска повесили в цепях в Йорке. Норфолк и Саффолк пользовались высочайшими милостями, другие лорды, активно действовавшие в пользу короны, тоже купались в благодарности своего повелителя. Гарри торжествовал, понимая, что укрепился на троне, получив еще больше власти и уважения, чем прежде.

Весна принесла с собой долгожданное тепло. Гарри собрался поехать на север, чтобы нагнать страху на своих подданных, которые осмелились бунтовать против короля, но у него образовалась огромная язва на ноге, из которой сочился гной. Врачи забинтовали ее и посоветовали королю не совершать путешествий в жаркую пору. Досадно, но ничего не поделаешь.

Врачи тревожились, не понимая, что стало причиной появления язвы. Несколько лет назад с Гарри случилась такая же неприятность, но он быстро поправился. Может быть, новое обострение как-то связано с его прошлогодним падением с лошади? Хуже всего было то, что на этот раз пораженными оказались обе ноги, одна сильнее другой. Боль была острая, его будто резали раскаленными ножами, но король не сдавался. Он всегда был человеком деятельным, спортивным и не собирался превращаться в седобородого старца, который стонет у камина, положив ногу на табурет.

Гарри сознавал, что в последнее время утратил активность и набрал лишний вес. Нужно менять образ жизни, но как это сделать, если ему трудно даже ходить? Скакать верхом он кое-как мог, а потому старался регулярно выезжать на охоту, не позволяя себе сидеть на месте, когда врачи советовали ему отдыхать. Гарри не обращал на них внимания. Ему, как монарху, нельзя допускать, чтобы кто-нибудь решил, будто он теряет хватку.

Однако боль усиливалась, и вскоре королю не оставалось ничего другого, кроме как затвориться в своих покоях. Врачи использовали всевозможные лечебные средства, Гарри и сам придумал несколько, но облегчение не приходило. Для такого брезгливого и чувствительного к запахам человека, как он, подобное состояние было неприятным и унизительным. Поднять настроение Гарри, когда у него болела нога, мог один лишь Уилл Сомерс, который всегда был рядом и развлекал короля в самые мрачные и тяжелые часы.

– Все рассуждают о том, что с тобой не так, Хэл, – сказал шут. – Не могу сосчитать, сколько раз ты умирал и тебя хоронили.

– Это измена, болван. – Гарри нахмурился.

– Это не я! А Эксетер. Он сказал, что когда-нибудь ты умрешь совершенно внезапно, потому что нога тебя доконает, и тогда мы повеселимся!

– Убирайся, негодяй! – взревел Гарри, а когда Уилл метнулся к двери, крикнул ему вслед: – Эксетер точно так сказал?

– Точно, как то, что я стою здесь!

– Предсказывать смерть короля – это измена. Думаешь, он считает меня больным?

– Нет! Он еще больший дурак, чем я. Эй, Хэл, тут пришел французский купец, хочет зайти к тебе с новехонькими парижскими беретами, украшениями и всякими побрякушками.

– Отошли его прочь. – Гарри вздохнул. – Я слишком стар, чтобы носить такие вещи.

Уилл окинул его насмешливым взглядом:

– Хочешь одурачить меня, ха-ха! Сдается мне, у тебя на голове недурной берет, да и украшений ты на себя навесил изрядно.

– Ладно, веди его сюда, – со стоном ответил Гарри, – но только заткнись.

Торговец разложил свои товары, и Гарри понравилось то, что он увидел. В результате он купил дорогое ожерелье, шляпу, меха, белье, зеркало и почувствовал себя намного лучше. Король должен выглядеть королем, напомнил себе Гарри. Он пока еще не умер.



Наконец королю стало лучше, и он отметил выздоровление, совершив вместе с Джейн небольшое паломничество в Кентербери, где они сделали приношения в великолепном святилище святого Томаса Бекета.

Встав на колени, Гарри прищурился. Что он здесь делает? Бекет был не святой, а мятежник. Он предал своего короля, противостоял ему и получил по заслугам, когда четверо рыцарей, верных своему повелителю, ворвались в собор и убили его. Это, разумеется, было достойное порицания деяние и святотатство, но справедливость восторжествовала. Джейн преклонила колени рядом с королем и, прикрыв глаза, искренне молилась, а Гарри разглядывал сокровища, украшавшие гробницу. Вот сверкает рубин размером с яйцо, подаренный давно умершим королем Франции. Когда-нибудь, пообещал себе Гарри, и ждать не придется долго, этот камень будет принадлежать ему вместе со всеми прочими драгоценностями, пожертвованными, дабы почтить память изменника Бекета.



Вернувшись в Уайтхолл, Гарри в ожидании рождения наследника поручил Гольбейну написать на стене в личных покоях, позади его трона, фреску с изображением династии Тюдоров. Каждый день король приходил смотреть, как продвигается работа. Фреска выходила прекрасная: он сам, Джейн и его родители были по размеру такими, как в жизни. Когда Гарри увидел свою любимую матушку, у него комок встал в горле; даже теперь он готов был расплакаться, вспоминая об этой утрате. Жаль, что он плохо знал ее; если бы его воспитывала матушка, он, конечно, вырос бы другим человеком. А вместо этого стал похож на своего отца – подозрительного, хитрого, и на деда – слишком любвеобильного.

Пока Гарри любовался фреской, а Гольбейн в нетерпении стоял рядом – мастеру хотелось продолжить работу, – к королю сзади подошел Кромвель.

– Не обращайте на меня внимания, Ганс, – сказал Гарри. – Она прекрасна, да, Пройдоха?

– От нее захватывает дух, сир. И ваша милость занимает центральное место, как и должно быть. Приближаясь к фреске, люди будут испытывать смятение и трепет – такое сильное впечатление она производит.

Гарри внимательно рассматривал свой портрет: вот он стоит, твердо расставив ноги, руки на бедрах, и властным стальным взглядом смотрит прямо перед собой. Именно такое представление о себе он хотел создать у людей.

– С него нужно сделать копии, – сказал король. – Пусть каждый верноподданный повесит это изображение у себя в доме.

– Великолепный портрет, – заметил Кромвель. – На него будет большой спрос, вот увидите.

Гольбейн нетерпеливо махнул кистью:

– Ваша милость, моя мастерская с радостью поможет в этом.

– Хороший человек, – сказал Гарри, отводя Кромвеля в сторонку. – А теперь, Пройдоха, насчет работ в Хэмптон-Корте. Королева проведет там время уединения перед родами. Я хочу, чтобы для нее к концу лета подготовили комнаты Анны.

Кромвель пришел в замешательство:

– Даже я не могу сотворить такое чудо, сир. Там нужно произвести слишком много работ, чтобы удалить все напоминания о той леди.

– Пусть работают круглые сутки, – потребовал Гарри.

– И все равно покои не успеют подготовить. Могу я предложить, чтобы ее милость воспользовалась старыми апартаментами леди Екатерины с видом на задний двор?

Гарри насупился:

– Я бы не хотел, чтобы мой наследник родился там, но эти комнаты просторные, в них много воздуха. Подготовьте их и уберите роскошно.



Беременность Джейн протекала хорошо. Она уже носила платья, не затягивая шнуровку, а когда ребенок в ее чреве начал быстро расти, в соборе Святого Павла и церквах по всему королевству радостно пропели «Te Deum».

Однако наступил июнь и вместе с жарой принес в Лондон страшную вспышку чумы. Гарри вместе с двором сбежал в Виндзорский замок, где перепуганная Джейн начала истово соблюдать святые дни и поститься, что сильно встревожило короля. Он не мог поверить: неужели ее так страшила болезнь? Джейн боялась заразы больше его, если такое вообще возможно.

– Ее милость сказала моей супруге, что боится потерять своего бесценного ребенка, – сообщил Гарри Саффолк. – В таких обстоятельствах я бы относился к женским страхам с пониманием. Честно говоря, у нее есть поводы для опасений. Я слышал, в Лондоне зараза убивает по сотне человек за неделю.

– Боже правый! – воскликнул встревоженный Гарри. – Соберите Совет. Запретите людям из Сити приближаться ко двору. И я, пожалуй, отменю свои планы на летнюю поездку по стране. Королева – слабая женщина и не захочет, чтобы я уезжал далеко от нее. Если она испугается слухов, которые в мое отсутствие станут распространять какие-нибудь дураки, это может плохо сказаться на ребенке. Я ограничусь краткими выездами на охоту и не буду удаляться больше чем на шестьдесят миль от нее.

Этим король и удовлетворился. Он пребывал в отличном настроении, счастливо ожидая рождения сына. Это наверняка будет сын. Все врачи и астрологи так говорили.



Благодушие короля улетучилось, когда он узнал, что в пределах двора юный и несдержанный граф Суррей ударил по лицу брата королевы Эдварда, лорда Бошана. Они и раньше враждовали, взаимная ненависть особенно усилилась, после того как Гарри предостерег Суррея от дальнейших ухаживаний за женой Бошана. Однако любое насилие, свершенное поблизости от королевских дворцов, не должно было остаться безнаказанным, причем карали за такие проступки самым суровым образом: любого, кто совершил кровопролитие, лишали правой руки. Гарри с симпатией относился к Суррею, который был близким другом его любимого сына Ричмонда, и кровь не пролилась, но король не мог оставить такое нарушение порядка без внимания и приказал, чтобы двадцатилетнего графа доставили к нему.

– Что дает вам право вести себя так? – рявкнул он. – Надо было сдержаться!

Суррей вспыхнул:

– Милорд Бошан предположил, что я сочувствовал мастеру Аску и его бунтовщикам. Пусть милорд Кромвель, находящийся здесь, подтвердит, что это ложь.

– Милорд Суррей говорит правду, – сказал Кромвель. – Он искренне верен вашей милости.

Гарри решил проявить снисходительность:

– Вы проведете в своей комнате в Виндзорском замке две недели. У вас будет время подумать о том, как побороть вспыльчивость.

Рассерженного Суррея увели. Кромвель склонился к уху Гарри:

– Он ходит мрачный с тех пор, как леди Элизабет Фицджеральд отправили ко двору леди Марии.

Гарри изумленно вскинул брови:

– Но ей всего одиннадцать лет!

– Это не романтическая любовь, насколько я понимаю, а платоническая. Советую вашей милости прочесть его стихотворение «Прекрасная Джеральдина», написанное по мотивам любовных посланий Петрарки Лауре.

Гарри нашел и прочитал состоявший из четырнадцати строк сонет. Сердце его откликнулось, он вспомнил свою любовь к Джейн – любовь, которая сделала его счастливым, и возблагодарил Господа за то, что в сорок шесть лет получил такой дар.



Лето клонилось к закату, когда Джейн удалилась в свои покои в Хэмптон-Корте. Случаев чумы в окрестностях не отмечалось, но для сокращения риска инфекции Гарри со своим двором переехал в Эшер, где обосновался в старом доме Уолси, чтобы ждать новостей о рождении сына. Находиться в Хэмптон-Корте ему было незачем, так как никого из мужчин, даже его самого, не пускали в покои королевы во время уединения. Гарри это раздражало, потому что он знал: Джейн будет страшно и она станет тосковать по нему. Черт с ним со всем, он король и может поступать по своему усмотрению! Но одного взгляда на дракона в обличье повитухи хватило, чтобы Гарри покорно вернулся в Эшер.

В лихорадочном беспокойстве король распорядился: пусть в Виндзорском замке для его сына приготовят ложу, как для всех членов ордена Подвязки, и не мог дождаться момента, когда будет держать на руках наследника, доказав тем всему миру: он способен зачать здорового мальчика. Поклеп Джорджа Болейна по-прежнему не давал ему покоя.

И вот у Джейн начались роды. Гарри то и дело отправлял гонцов в Хэмптон-Корт справиться, как идут дела, и беспокоился все сильнее. Прошла ночь, наступило утро и снова ночь, а ребенок так и не появлялся на свет. Гарри хотелось биться о стены от досады.

Уилл положил руку ему на плечо:

– Успокойся, Гарри! Все будет хорошо. У ее милости там или младенец, или огромный пудинг.

Но наконец – о, хвала Небесам! – ранним утром пришла долгожданная весть. Его сын родился. Королева после долгих мук чувствует себя хорошо и ждет его.

Отчаянно стремясь поскорее увидеть их обоих, Гарри тем не менее не забыл о своем долге и встал на колени возблагодарить Господа, пославшего ему такой великолепный дар. Затем он взлетел на коня, снова чувствуя себя молодым и здоровым, и галопом поскакал по полям Суррея в Хэмптон-Корт, сходя с ума от нетерпения.

– Дорогу королю! – кричали стражники, проводя Гарри сквозь толпу придворных, которые собрались в галерее, чтобы поздравить его и выразить свою радость. Затем распахнулась дверь в покои королевы. Там, опираясь спиной на подушки, сидела Джейн, ее длинные светлые волосы разметались по плечам, на руках она держала сына.

– Дорогая! – воскликнул Гарри, с благоговением поглядел на спеленутого прелестного младенца и протянул к нему руки; он ликовал и плакал от радости, в первый раз взяв своего наследника на руки. – Мой сын – само совершенство! – провозгласил король, в изумлении глядя на серьезное маленькое личико, заостренный подбородок, как у Джейн, и чопорный маленький рот, как у него! – Мне никогда не отблагодарить вас в достаточной мере, моя дорогая! – Гарри заметил под глазами у Джейн темные круги, – видимо, роды дались ей нелегко. – Надеюсь, с вами все в порядке.

– Я устала. – Она улыбнулась. – Но повитуха уверяет меня, что я скоро оправлюсь.

Гарри поднял глаза и увидел дракона, грозно глядящего на него, как будто он мог уронить ребенка. Король заулыбался акушерке.

Снаружи доносились радостные крики, сквозь окна был виден дым костров. Королевство уже торжествовало.

И веселье продолжалось всю ночь и весь следующий день. Люди так долго ждали рождения принца, что радовались ему так, будто на свет появился второй Иоанн Креститель. В соборе Святого Павла вновь пропели «Te Deum», две тысячи пушек дали салют из Тауэра, колокола церквей триумфально звонили, зажглось еще больше костров, лорд-мэр организовал раздачу дарового вина в Лондоне, повсюду устраивали процессии, уличные сборища и общие пиры. Тем временем королевские гонцы спешили во все уголки королевства с радостной вестью: у Англии появился наследник престола. Призрак гражданской войны, давно навещавший Гарри в снах, унялся.

Принца крестили через три дня после рождения, мягким октябрьским вечером. Великолепную, освещенную факелами процессию возглавляли рыцари, церемониймейстеры, сквайры и служители двора, за ними шли епископы, аббаты и клир из Королевской часовни, Тайный совет в полном составе, иностранные послы и множество дворян. Следом лорд Бошан нес на руках Елизавету, которая сжимала в руках расшитую белую крестильную рубашку брата и елей. За ними маркиза Эксетер несла лежащего на алой подушке принца, Норфолк поддерживал головку младенца, а Саффолк – ножки; они шли под балдахином из золотой парчи, который держали над ними четверо джентльменов личных покоев короля. Длинный бархатный шлейф принца нес граф Арундел, а за ним важно выступали нянька мистресс Пенни и акушерка в зеленом платье, отчего она еще больше напоминала дракона. Леди Мария, которой предстояло стать крестной матерью принца, шествовала позади всех в сопровождении множества дам. На церемонии присутствовало четыреста человек, и это притом, что Гарри ограничил число гостей, опасаясь чумы, которая, к счастью, уже отступала.

По желанию короля старую часовню Уолси превратили в настоящее произведение искусства: прекрасные веерные своды потолка с подвесками, трубящими херувимами и королевским девизом «Dieu et mon Droit»[25] на арках окрасили в синий цвет и позолотили. Но сегодня Гарри там не было, и он не видел, как среди всего этого великолепия крестили его сына. По традиции в этот день главная роль отводилась восприемникам, и король остался с Джейн, которая возлежала на парадной постели, одетая в отороченную горностаем мантию из темно-красного бархата, и ждала, когда ей вернут новоявленного маленького христианина, чтобы она в первый раз назвала его по имени.

Где-то после полуночи они услышали, как герольдмейстер ордена Подвязки провозгласил: «Господь, в своем всемогуществе и безграничной милости даруй благую и долгую жизнь высочайшему, превосходному и благородному принцу Эдуарду, герцогу Корнуолла и графу Честера, дражайшему и любимейшему сыну нашего самого грозного и милостивого повелителя, короля Генриха Восьмого!» Затем послышался шум возвращающейся процессии, и вскоре зал наполнился людьми. Гарри с ликованием смотрел, как леди Эксетер нежно положила младенца на руки Джейн.

– Мой дорогой сын Эдуард! Да благословит вас Господь во все дни вашей жизни! – Джейн поцеловала младенца, затем его взял на руки Гарри, который не мог сдержать слез.

– Прекрасный сын, благословляю вас именем Бога, Девы Марии и святого Георгия. – Он поднял влажные глаза и увидел, что многие из тех, кто собрался вокруг, глубоко переживают вместе с ним этот торжественный момент.

Юная герцогиня Саффолк унесла Эдуарда в детскую. Подали закуски: гипокрас и вафли – для знати, хлеб и вино – остальным. Гарри выделил деньги для раздачи милостыни беднякам, собравшимся у ворот дворца. Уже забрезжил рассвет, когда гости, поцеловав руки королю и королеве, разошлись.



На следующий день, придя к Джейн, Гарри испугался, увидев, какая она бледная и осунувшаяся.

– Ее милость сильно тошнило, и она мучилась поносом, – сказала акушерка, в тот момент не так уж похожая на дракона, а скорее слегка перепуганная.

– Она съела что-нибудь не то? – в тревоге спросил Гарри.

– Она попросила куропаток в зеленом соусе, и мы их подали ей.

– Клянусь святым Георгием! Вам не следовало потакать ее капризам и давать все, что она ни попросит, – раздраженно сказал Гарри.

– Сир, она королева. Ей нельзя перечить.

– И вы, женщина, отвечаете за нее!

Акушерка побледнела, и Гарри это порадовало.

Он попытался развеселить Джейн новостью о даровании ее брату Эдварду титула графа Хартфорда и возведении в рыцари Томаса Сеймура, крепкого молодого парня, который снискал любовь дам, но, как подозревал Гарри, был человеком пустым, беспринципным и едко завидовал своему старшему, более серьезному брату, тень которого нависала над всей его жизнью. Конечно, Гарри не стал делиться этими соображениями с Джейн, которая лежала на постели, измученная рвотой.

Однако через три дня болезнь отступила, и королева снова смогла радоваться малышу Эдуарду, а Гарри гордо любовался ими обоими. Ему до сих пор не верилось, что у него наконец есть сын, и в голове роились планы, как обеспечить своему мальчику счастливое будущее.

Потом Джейн вдруг стало очень плохо, и Гарри оцепенел от испуга. Это не родильная горячка, которой всегда боялись, потому что жара не было. Больная дышала с трудом. Гарри беспомощно смотрел, как над ней склонились встревоженные доктора. Они ничего не могли сделать, оставалось только ждать, что Джейн сама справится с болезнью. Однако ее дыхание становилось все более затрудненным, наконец пришлось перевести страдалицу в сидячее положение, чтобы облегчить сдавленность груди. Гарри только и мог, что сидеть около постели Джейн, сжимать ее руку и мысленно повторять без конца: «Пусть она поправится». Неужели Господь, даровав ему такое счастье, отнимет у него источник этой благодати?

Но Господь не слушал. Сперва губы Джейн, а потом кончики пальцев посинели, она испустила последний вздох. И затихла.

Онемев от потрясения, Гарри, едва держась на ногах, вышел из комнаты и приказал, чтобы подали барку и отвезли его в Виндзорский замок, где он, укрывшись в своей спальне и заперев дверь, предавался скорби без свидетелей. Он злился и плакал, кляня жестокую судьбу, которая забрала у него ту, кого он любил больше всех, да, даже больше мальчика, оставшегося сиротой после смерти Джейн.

Глава 31

1537 год

Гарри до сих пор не знал, что такое по-настоящему оплакивать кончину жены. Полный траур при дворе не вводился с момента смерти его матери тридцать четыре года назад, но король был убит горем, и его ничто не волновало, поэтому заботу обо всем взял на себя Норфолк как граф-маршал. Всем, кто находился при дворе, было предписано соблюдать траур, для государя, который едва мог вылезти из ночной рубашки, сшили костюм цветов королевского траура – сине-бело-фиолетовый. Скорбные погребальные обряды и церемонии продолжались три недели.

Кромвель тихо сообщил Гарри, что тело Джейн обернули в тонкую ткань с золотой нитью и положили в зале для приемов, надев на голову корону и унизав пальцы перстнями. Леди Мария, как главная плакальщица, и дамы ее двора по очереди молились за покойную, стоя на коленях рядом со смертным одром, пока за упокой души Джейн служили панихиды и мессы. Ее тело оставалось на месте неделю, после чего было положено в гроб и перевезено в Королевскую часовню, увешанную полотнищами черной ткани и украшенную образами, которые любила королева.

В ноябре на глазах у многих скорбящих людей Джейн с торжественной процессией, в атмосфере большой пышности и великолепия перенесли в Виндзорский замок, где погребли в новом склепе на хорах часовни Святого Георгия. Гарри на похоронах не присутствовал. Он остался в своей опочивальне, молился о душе Джейн или заливался слезами на постели, отчаянно тоскуя по ушедшей супруге, желая услышать ее нежный голос, хотя бы мельком увидеть ее милое лицо, но этому уже никогда не суждено было сбыться. Написанный Гольбейном портрет Джейн повесили рядом со столом короля, но даже этому великому мастеру не удалось передать на полотне характер живой Джейн. Ничего другого у Гарри не осталось, и единственное, что он теперь мог сделать для нее, – это заказывать мессы за упокой ее души.

Король дал обет возвести прекрасную гробницу для них обоих. На ней будет лежать фигура сладко спящей Джейн в окружении мраморных детей с корзинами цветов, которые она обожала. Рядом с ней поместят его фигуру, их руки соединят – их мертвые, каменные руки. От этой мысли слезы снова подкатили к глазам Гарри.

Но надо жить дальше. После похорон король вышел из уединения. Люди говорили ему, как хорошо он выглядит и как стойко переносит свое горе. Они лгали, желая его утешить. Гарри понимал это. Он с тревожной скоростью набирал вес: печаль и больные ноги не давали ему заниматься никакими спортивными упражнениями. Из зеркала на него глядел мертвенно-бледный старик в темно-синем траурном одеянии. Гарри надевал на лицо маску и старался казаться веселым, насколько это пристало вдовцу, и сильным, каким положено быть королю. Никто не должен знать, как глубоко потрясла его смерть Джейн.



– Ваша милость? – Это был Кромвель, его фигура, закутанная в меха от ноябрьского холода, появилась в дверях кабинета Гарри.

– Что там, Пройдоха? – раздраженно спросил Гарри; ему было трудно сосредоточиться на бумагах, горой лежавших перед ним на столе.

Кромвель замялся. Дурной знак. Гарри внутренне подобрался, готовясь услышать что-нибудь неприятное.

– Мне бы очень не хотелось досаждать вашей милости в такое тяжелое время, но вам нужно подумать о том, что один сын не может обеспечить надежную передачу власти. Мы, ваши советники, слишком хорошо понимаем, что младенцы подвержены детским болезням, которые легко могут унести их жизнь.

– С этим фактом я слишком хорошо знаком! – прорычал Гарри.

Он тоже беспокоился за принца. Мальчик был вполне здоров, но вдруг утрата матери плохо на него повлияла?

Однако король еще даже не начал задумываться о том, чтобы сделать Эдуарду братика.

– Мы просим вашу милость во благо королевства настроить свой разум на четвертый брак, – безжалостно продолжил Кромвель.

Гарри сердито глянул на него:

– Честное слово, любезный, вас всех что, из камня вытесали?! Еще недели не прошло после похорон королевы!

– Сир, мы все вам сочувствуем. Но разумно будет обезопасить передачу престола. Я уже взял на себя смелость составить список подходящих иностранных принцесс.

– Можете его разорвать! – резко бросил Гарри, едва сдерживая слезы.

Как ему вынести другую женщину в постели, которую он делил с Джейн? Сможет ли он вообще совершить супружеский акт? Он чувствовал себя опустошенным.

– Сир, брак королей – дело государственное, а не сердечное. Это политическая необходимость!