Если мы без задержек промчимся через равнину и преодолеем горы на хорошей скорости, то сможем добраться до Роанока примерно за три часа.

Выехав на дно долины, я разгоняю «Лиззи» до тридцати миль в час. Ветер бьет в открытое окошко, неся запах горячего моторного масла, жимолости и – порой – вспугнутого скунса. Я проверяю, держат ли мужчины темп, надеясь избежать сюрпризов, потому что перегруженные машины тяжелы на подъем, как навьюченные мулы, и не способны на внезапные повороты или остановки.

Мы достигаем горы Финч, и я сбрасываю скорость, чтобы вписываться в крутые повороты. Спускаемся по западному склону, и я не прибавляю скорость, щадя тормоза. С лязгом пересекаем железный мост через реку Джеймс и преодолеваем горы Рэтхол и Тимбер-Ридж. На очереди невысокие холмы к северу от Роанока, где можно снова набрать скорость.

Нам не попалось навстречу ни одной машины.

Потом, примерно в пятнадцати милях к северу от Роанока, как раз когда мы подъезжаем к городку Финкасл, я в очередной раз бросаю взгляд в зеркало заднего вида и вижу пару водянистых желтых огней примерно в полумиле позади нас. Через пару секунд смотрю снова. Они становятся ближе. Несколько секунд спустя – еще ближе.

Я дважды мигаю фарами, подавая сигнал о неприятностях, и открываю дроссельную заслонку, уходя в отрыв от остальной части нашего каравана. Выезжаю на главную улицу Финкасла – Мейн-стрит, сворачиваю на боковую улочку, выключаю фары и выворачиваю на другую боковую улицу, которая вернет меня на Мейн-стрит. Останавливаюсь у перекрестка. Теперь наш конвой возглавляет Роули, и он проезжает прямо передо мной, за ним следуют остальные четыре машины.

Через пару мгновений автомобиль, который висел у нас на хвосте, стремительно приближается по Мейн-стрит. Я поджидаю момент, когда он подъедет так близко, чтобы у водителя не было времени подумать. Сейчас! Я дергаю дроссельную заслонку, выезжаю на улицу прямо перед ним, в лицо бьет свет его фар, два слепящих белых пятна быстро надвигаются на меня. Водитель резко тормозит, виляет влево. Его правое крыло цепляет мой бампер. Скрежет металла о металл. «Лиззи» дергается вбок, я со всего маху ударяюсь о дверцу.

Украдкой бросаю взгляд назад и вижу темные очертания машины шерифа Эрла, несущейся прочь. Вываливаюсь из «Лиззи», потирая плечо, в то время как другой водитель распахивает дверцу своей машины. Это высокий мужчина в куртке и шляпе, и когда он входит в пятно света моих фар, я вижу кожаную лямку поперек его груди, из тех, что держат наплечную кобуру, и раньше, чем он достает свой значок, я понимаю, что это кто-то из федеральных служащих.

– Департамент казначейства США, – представляется он. – Какого-растакого вы творите, леди?!

– Вот те на, мистер, ужасно извиняюсь! – валяю я дурочку. – Я только что взялась учиться водить и еще толком не навострилась.

– В такое время? Ночью?

– Так самое ж оно, чтоб тренироваться, мистер. Никогошеньки нигде нету. Ну почти никогда. Ох, папаша меня прикончит, когда увидит машину!

Федерал смотрит на дорогу в сторону Роанока, но наших уже и след простыл.

– Им удалось скрыться, не так ли? – спрашивает он.

– Кому, мистер?

Мужчина сверлит меня тяжелым взглядом.

– В толк не возьму, то ли вы худшая женщина-водитель, какую я только видел, то ли лучшая!



– Пошло дело, мисс Салли Кинкейд!

– Так точно, лейтенант.

Мы с Роули в кабинете Герцога сводим баланс. Наш первый прорыв в Роанок случился три месяца назад, но этим горожанам надо было больше, чем у нас имелось, поэтому мы повторили эту поездку еще раз и еще и теперь возим спиртное в Роанок раз в неделю. Все имеющиеся в округе дистилляторы трудятся без продыху каждую ночь, а новые появляются, точно грибы после летнего дождичка, поскольку люди меня знают и мои парни возьмут до последней капли весь виски, какой они сумеют произвести. И платим мы за него честную цену. Никому не нужно беспокоиться о том, чтобы продавать его самостоятельно, дожидаясь, пока объявится покупатель, и мы даже начали раздавать квадратные жестяные канистры. Они не бьются, да и складировать их не в пример легче.

Некоторые старожилы придерживаются давних традиций изготовления виски, давая кукурузе ферментироваться естественным путем, тщательно отслеживая процесс по размеру пузырьков, плавающих на поверхности. Это означает, что для производства каждой партии требуется неделя, а то и больше, а поскольку народ в Роаноке жаждет нашего виски, большинство самогонщиков сокращают процесс, добавляя дрожжи для ускорения ферментации или всыпая мешок сахару в использованное сусло. «Быстрое» пойло острее, ему недостает вкуса, что уж говорить про приятность; люди дают ему разные прозвания – «огненная вода», «пинок мула», «спотыкач», «буйный сок», «проснись и пой», «сивуха», «проповедничий щелок» и «кошачья моча», – но при условии, что оно горит, наши роанокские покупатели не сильно переживают за качество.

Так что после долгих лет экономии и затянутых поясов, войны и дефицита, попыток извлечь хоть какой доход из твердой, скудной почвы у людей округа Клэйборн завелось немного мелочи в карманах, и им не нужна ничья жалость, и ничья помощь, и ничьи подачки. Тем временем они начали называть меня и моих парней Кинкейдами-контрабандистами.

Роули возвращается к первой странице бухгалтерской книги и ведет пальцем по одному столбцу, где указано, сколько мы выплачиваем людям за виски, потом по другому, где записаны суммы, которые мы привозим домой из Роанока, и одобрительно хмыкает:

– Настоящие деньги за виски зарабатываются на его перепродаже.

Он прав. Я согласно угукаю, но, по правде говоря, в эту минуту трудно думать о числах. Причина – жар, исходящий от тела Роули. Оно всего в паре дюймов от моей руки, и если я шевельну локтем, то коснусь его. И запах его я тоже чую. И этот запах мне не неприятен. Отнюдь.

Догадываюсь, Роули знает, что рядом с ним меня охватывает возбуждение. Он находит способы дать мне понять, что с ним происходит то же самое. Пару недель назад он хотел свозить меня в Лурейские пещеры, поглядеть на те скалы, что так похожи на оплывший воск. Я сказала нет. Пару раз предлагал сходить в кино. И на это я тоже сказала нет. Он не устает искать поводы остаться со мной наедине – в основном деловые поводы, разумеется, – например, поехать в лес, пострелять из автоматической винтовки на тот случай, если нам понадобится позаимствовать парочку из армейских излишков. Я поддерживаю деловой тон, но, даже занимаясь бухгалтерией, мы смеемся шуткам друг друга чуть слишком громко и косимся друг на друга чуть чаще, чем нужно. Как сейчас.

Роули тянется за бутылкой кока-колы. Она вся в водяных бисеринках, словно само стекло вспотело, и я искоса наблюдаю, как он прижимает бутылочное горлышко к краю стола и сбивает крышку тренированным ударом кулака. Делает долгий глоток и, не глядя на меня – мы оба изучаем гроссбух, – передает мне бутылку.

Сладость обволакивает мой язык, газ щекочет нос, но единственное, о чем я могу думать, – это что сейчас беру в рот то, что лишь мгновение назад было во рту Роули. Это вкусно. И волнующе. Одновременно. Что-то вроде поцелуя на расстоянии. Но что я об этом знаю? За мной никогда не ухаживали, меня никогда не целовали.

Роули берет коробку попкорна «Крекер Джекс», которую принес вместе с кока-колой. Руки у него сильные, но худые, со слегка волосатыми фалангами и все теми же темными полумесяцами машинного масла под каждым ногтем. Он просовывает большой палец под крышку и открывает ее со звонким «чпок», затем высыпает жменьку лакомства себе в рот. Опять же не глядя на меня, протягивает коробку, и я беру ее.

Когда я закидываю кукурузные шарики в рот, они одновременно и липкие, и солоноватые, и сладкие, и хрустящие. Мне хочется запить их кока-колой, но если я потянусь за бутылкой, то могу случайно коснуться руки Роули. Тогда он снова подает ее мне. Мы продолжаем передавать друг другу то бутылку, то коробку, разговаривая о том, что, может быть, сто́ит выдать премию водителям, потом Роули вытряхивает из коробки сюрприз – ярко-голубой «джек»-волчок. Он похож на крохотную звездочку с шариками на кончиках лучей.

– Держи, – он кладет «джека» мне на ладонь. – Это тебе.

Это всего лишь безделица, игрушка, но ощущается как нечто большее, как дар, как приношение, и я сжимаю пальцы вокруг нее так сильно, что она впивается мне в кожу, а потом ставлю на стол, потому что я никогда не целовалась, и Роули не должен быть первым. Несмотря на все его разглагольствования о том, что он работает со мной, а не на меня, я плачу этому мужчине зарплату, и если я позволю чему-то случиться, от этого не будет ничего, кроме проблем.

Роули берет волчок, раскручивает его большим и указательным пальцами, и мы оба смотрим, как он крутится, голубое смазанное пятно, потом замедляется, кренится и наконец опрокидывается на бок.



Через два дня мы подъезжаем к мастерской Шорти как раз к тому времени, как восходящее солнце окрашивает подбрюшье серых облаков в розовый тон. Еще не успев смыть с лица дорожную пыль, я присаживаюсь на капот рядом с Роули. Я снова чую его запах, и хотя он такой же потный и грязный, как я сама, меня все равно накрывает возбуждение. Снова. Но я должна думать о деле.

Я тщательно пересчитываю деньги, Роули перепроверяет мои результаты и складывает стопками банкноты. Одна тысяча восемьсот сорок пять долларов. После выплат нашим производителям виски у нас останется чистыми семьсот двадцать. Я откладываю по сорок на долю каждого водителя, включая себя и Роули, и убираю остальные обратно в сумку, чтобы положить их на счет «Кинкейд Холдингс» в Кэйвудском банке.

Роули сует двадцать долларов в бумажник, потом достает из кармана куртки конверт и вкладывает туда остальные двадцать.

– Выплачиваешь долги? Какой-то крокодил-ростовщик сцапал тебя своими челюстями?

Он отрицательно качает головой, и на его лице появляется странное, почти смущенное выражение.

– Я время от времени посылаю понемногу ма.

Роули никогда не говорил о своей семье, а я старалась держать дистанцию, поэтому никогда не допытывалась. Но он сам дал мне повод.

– Ты знаешь о Кинкейдах все, – говорю я. – Расскажи мне о Роули.

Вместо того чтобы сразу ответить, он некоторое время разглядывает конверт.

– Мы жили на той стороне Блуфилда, что относится к Западной Виргинии, – наконец начинает он. – Но па был лучшим механиком в этом проклятом городишке. Первый человек в округе, который начал делать собственные машины. Вот только он сделал ставку на пар.

– Пар… Эти двигатели постоянно взрываются.

– Я говорил ему, что будущее за бензином, но па не желал слушать. Я же был ребенком. Что я понимал? Он построил машину, которая, как он думал, вышибет Генри Форда из бизнеса… – Роули качает головой. – Клятая тварь взорвалась, точно ящик динамита. Па лишился обеих рук. Ма пошла в горничные, чтобы прокормить нас, семерых детей. Надрывалась, работая на виргинской стороне Блуфилда…

– Где живут дамочки в белых перчатках.

– Я не мог дождаться, когда уберусь оттуда к дьяволу.

– Это мне знакомо.

Глава 41

– Насколько коротко ты хочешь?

– Коротко. Но не слишком коротко.

Я устраиваюсь на стуле, и тетушка Фэй закалывает простыню, обернув ею мои плечи.

– Этот парнишка Роули, конечно, красавчик…

– Я не поэтому его наняла.

Не хочу говорить о Роули. Обвожу взглядом комнату, которую Джейн называла своим будуаром. Я всегда ненавидела это чванливое слово – «бу-ду-ар», поэтому называю ее гардеробной. Но мой скудный гардероб из нескольких платьев, занимающих лишь малую часть вешалок, кажется заброшенным, а стены до сих пор покрыты розовой краской оттенка «вишня в цвету», выбранной Кэт.

– Надо как-нибудь перекрасить эту комнату.

– Надо, – тетушка запускает пальцы в мои влажные волосы. – Он тебя интересует?

– Кто, Роули? Нет.

Это ложь. Я вспоминаю, как смотрела на Эдди, настраивавшего пианино, как вибрировал его металлический камертон. Вот что я чувствую к Роули. Он заставляет мой камертон вибрировать. Пусть тетушка Фэй об этом догадывается, но никто не будет знать наверняка.

– А вообще кто-нибудь тебя интересует? – спрашивает она.

– Нет.

– А ведь не помешало бы. – Тетушка Фэй берет ножницы. – Ты же не хочешь прожить всю жизнь одна?

– Меня все устраивает как есть.

– Салли, – она отхватывает ножницами прядь моих волос, – ты считаешь, что можешь делать все сама, и у тебя чертовски здорово это получается, но с годами жизнь становится труднее – и тоскливее. Женщине лучше замужем.

Вот так и Мэри думала. И когда ей больше всего был нужен муж, он ее бросил. И Кэт тоже так думала и каждый раз, теряя очередного мужа, так торопилась снова выйти замуж, что не сильно присматривалась к мужчине, за которого выходила.

И мама так думала.

– То-то ты никогда замужем не была, – говорю я.

– Как я уже говорила тебе, мне делали предложения, но… – тетушка Фэй поджимает губы, – неподходящие мужчины. У меня был не такой широкий выбор. А у тебя, Салли, есть возможность принять хорошее решение.

– Я уже напринимала решений, о которых жалею, и в основном принимала их, когда отвечала на просьбы других. Теперь я никому не отвечаю. И не хочу, чтобы кто-то обо мне заботился. У мамы был тот, кто о ней заботился, и погляди, во что это вылилось.

– То была страшно запутанная история, то, что случилось с Энни. Одна сплошная путаница. – Тетушка собирает кончики моих волос в ладони. – Так достаточно коротко?

– Нет. Короче. А что именно тогда случилось?

Тетушка Фэй упрямо молчит.

– Мы никогда не разговаривали об этом, – добавляю я.

Я была в Большом Доме в ту ночь, когда погибла мама, но мне было три года, я была испугана и растеряна, и мои воспоминания о случившемся похожи на горстку разрозненных деталей головоломки, которые никак не хотят складываться друг с другом, не составляют одно целое. Я помню звуки разгневанных голосов, маминого и Герцога, потом был громкий резкий треск, а на следующий день мамы уже не было. С тех пор единственное, что я поняла из той жуткой сказки, которую рассказала мне Мэри, – это что Герцог убил маму. Но не сел в тюрьму. Никто из взрослых не желал это обсуждать, и я научилась не спрашивать.

– Мы никогда не разговаривали об этом, – повторяю я.

– Это неприятная история, – шепчет тетушка Фэй. – И некрасивая.

– Ни разу не разговаривали!

Ножницы быстро и резко щелкают рядом с моим ухом, и пряди волос падают мне на плечи и колени.

– Ты была такой малюткой, когда это случилось…

– Единственный раз, когда я собралась с духом, чтобы спросить об этом Герцога, он этак холодно глянул на меня и сказал: «Ее нет. Нечего об этом думать».

И, по правде говоря, я не очень-то желала знать. Я боялась этого ответа. Когда мамы не стало, у меня остался только Герцог, и я хотела верить, что он идеален.

– Никто не должен был упоминать об этом. Никогда. Когда ты приехала ко мне в Хэтфилд, ты ни разу за все время об этом не спросила. – Тетушка Фэй смотрит на мое отражение в зеркале. – Я решила, что ты хочешь забыть, оставить все это в прошлом.

– Я пыталась, но не смогла. Больше не могу.

– Золотко, бывают такие камни, под которые лучше не заглядывать.

– Я не хочу, но должна, тетушка Фэй! Я устала бояться ответа. Я сижу здесь, в кресле, которое когда-то было маминым, в комнате, которая когда-то была маминой, и ты твердишь о том, что мне надо бы выйти замуж, но никто не желает мне рассказать, что случилось в браке у моей собственной мамы! Так вот, теперь я спрашиваю. Что случилось на самом деле?

– Это долгая история…

– У нас полно времени.

Тетушка Фэй откладывает ножницы.

– Есть много такого, чего ты не знаешь, – и не только насчет того, что случилось с твоей мамой.

– Расскажи мне.

– Было кое-что. Кое-что неприличное, – она упирается взглядом в окно и заправляет локон тронутых сединой волос за ухо. – Между мной и Герцогом.

Кровь бросается мне в лицо. Мой папа и сестра моей мамы?! Я ей не верю. Я смотрю на тетушку Фэй, отражающуюся в зеркале. Кто-то как-то раз сказал мне, что когда тетушка Фэй была молода, она была достаточно красива, чтобы заставить порядочных мужчин выписывать поддельные чеки. Теперь послеполуденное солнце высвечивает тонкие морщинки вокруг ее глаз и рта, выгравированные на коже годами боли и обид. Она говорит правду.

– Это поэтому Герцог застрелил маму?

– О нет, милая! Я была раньше твоей мамы. – Тетушка Фэй отворачивается от окна и встает лицом ко мне. – Люди толкуют о том, что Энни увела Герцога у Белль, но, по правде говоря, она увела его и у меня.

Тетушка Фэй проводит расческой по моим влажным волосам и говорит:

– Знаешь, а ты права. Надо короче. Такие прически теперь во всех журналах. – Она вновь берется за ножницы. – И, полагаю я, пора тебе услышать всю историю.

Волосы сыплются мне на колени, пока тетушка Фэй продолжает сосредоточенно щелкать ножницами. Потом она начинает говорить.

– Белль Монтгомери была порядочной леди из порядочной старой плантаторской семьи. На таких посмотришь – и сразу видна респектабельность. То, что называют «старыми деньгами». Но Монтгомери вложили все свои деньги до последнего гроша в облигации Конфедерации – верили, что война продлится всего месяц или около того, – и к тому времени, как она наконец завершилась, эти облигации годились разве что только дом оклеивать. Монтгомери полностью разорились. Эти старые виргинские семьи всегда смотрели на Кинкейдов свысока, называли их выскочками, но когда брат Герцога Артур принялся ухаживать за Белль, его ухаживания приняли. Полковник закатил самую роскошную свадьбу, какую только видел этот округ. Во время медового месяца Артур прыгнул в озеро, чтобы достать маленькую парижскую шляпку Белль, которую ветер сорвал с ее головы и бросил в воду. Ударился головой о камень и умер, не приходя в сознание.

Помолчав, тетушка Фэй продолжает:

– Артур всегда был любимчиком Полковника. По правде говоря, он был всеобщим любимчиком. Такой красивый и сильный, и все ему легко давалось. Герцог – тогда он был просто Генри – был довольно тощим и неуклюжим мальчишкой. То он из ружья палил, то напивался до изумления, вечно старался показать себя перед Полковником, но Полковник был человек суровый и давал твоему отцу понять, что он не оправдывает ожиданий. Полковник был буквально раздавлен смертью Артура, но не хотел терять связи с громкой фамилией Монтгомери и решил, что Герцогу следует жениться на Белль. Герцог – ему тогда едва семнадцать стукнуло – решил, что сможет наконец завоевать любовь родителя, взяв в жены вдову Артура и подарив Полковнику тех внуков, которых он так хотел. Продолжить род Кинкейдов.

Значит, в юности Герцог был худым и неуклюжим, как Эдди. Вот почему он был так уверен, что Эдди изменится: потому что он-то изменился – ради своего отца. Полковник ненавидел слабость в Герцоге, и Герцог возненавидел ее в собственном сыне. Потому что боялся ее в себе.

– Я всегда думала: насколько по-другому все бы обернулось, – голос тетушки Фэй подрагивает, – если бы Артур просто позволил той маленькой парижской шляпке уплыть прочь!

Я жду от нее продолжения.

– Что ж, – говорит она, – у Белль всегда было много помощниц в Большом Доме. Она была на четыре года старше Герцога, и к тому времени, как она наняла меня заниматься стиркой и починкой белья, ее уже нельзя было назвать свежим цветочком. В те дни фигура у меня была что надо, и с самого начала твой отец положил на меня глаз. Перед таким мужчиной трудно устоять – ты бы видела его в лучшие годы, уже не худой, здоровенный такой жеребец! – и очень скоро между нами стало происходить кое-что, мы встречались на втором этаже в каменном крыле. Герцог – он был добр ко мне, щедр; дарил мне маленькие подарочки, сладости, а время от времени и немного денег. Разумеется, в подарок, а не как плату. В знак признательности.

Щелканье ножниц кажется мне странно громким. Как и шорох платья тетушки Фэй, когда двигаются ее руки. Знак признательности. Вот как это началось. Как тетушка Фэй впервые убедила себя в том, что это нормально.

– Белль знала?

– Белль отлично умела смотреть в другую сторону. Я была не первой. Такая плата за замужество с Герцогом.

«Кое-что» между нею и Герцогом продолжалось около года, говорит тетушка Фэй. В то время Энни работала горничной у одной семьи в Ричмонде, где и набралась своих модных идей насчет одежды, тканей и украшений, но что-то там не сложилось, и она вернулась в Кэйвуд, а учитывая, что у нее был настоящий талант к работе с ниткой и иголкой, Белль наняла ее портнихой.

– Энни была красоткой, этого не отнимешь, но у нее было кое-что еще. Это было как электричество. Она просто освещала все вокруг. Энни надо было только сверкнуть улыбкой и чуть-чуть показать ножку, и все мужчины по ней с ума сходили. И Герцог не был исключением. И влюбился по уши.

Тетушка Фэй тянет за пряди с обеих сторон, присматривается.

– Неровно.

Быстро подстригает концы.

– Что ты сделала, когда Герцог влюбился в маму?

– А что я могла сделать? Как я и сказала, у меня не было хороших вариантов.

– А маму это беспокоило – то, что происходило между тобой и Герцогом?

– Конечно, беспокоило. Это одна из причин, по которым Энни не пожелала довольствоваться положением девушки на стороне. И чем больше она говорила Герцогу нет, тем больше он с ума сходил. Делал все, разве только силой не брал, не таковский он был человек.

Вместо этого, рассказывает тетушка Фэй, Энни пообещала Герцогу, что, если он разведется с Белль – которой не удавалось снова забеременеть, с тех пор как родилась Мэри, – и женится на ней, то она подарит ему сына, которого он всегда хотел.

– Я предупреждала ее: «Осторожнее, золотко, играешь с огнем». Знаешь, что сказала мне твоя мама? Она сказала: «А мне нравится огонь».

Тетушка Фэй отводит ножницы.

– Достаточно коротко?

– Нет. Короче. И со временем мама получила, что хотела…

– Или так она думала. – Голос тетушки Фэй становится приглушенным, словно она рассказывает мне что-то такое, чего я не должна знать. – Герцог уверовал, что женитьба на жене брата была делом неестественным. «Нарушением» – вот как он говорил. Мужчины Кинкейды, какими бы здоровяками ни были, производят на свет не больно-то много детишек, но Герцог вбил себе в голову, что «нарушение» могло быть причиной, по которой Белль не принесла ему сына, и поэтому, используя это как повод, он потребовал развода. Белль не хотела соглашаться. Она была богобоязненной, воцерковленной женщиной, верившей в «пока смерть не разлучит вас», но судья Барроу – Кинкейд по матери, и он разрешил развод.

Итак, мама не то чтобы совсем уж обманом заставила Герцога избавиться от Белль, но действительно дала ему пустое обещание, то, которое, как она знала, могла и не сдержать. Но и Герцог тоже это знал. Он просто готовил себе оправдание, чтобы сделать то, что хотел, – бросить свою жену ради Энни. Сколько лжи – лжи, которая поймала в западню всех! Ради брака. Как это все отвратительно!

– Скандал был тот еще. – Тон тетушки Фэй становится почти обыденным, словно мы идем по хорошо утоптанной дороге, по которой она много раз проходила мысленно и не понимает, насколько каждый ее поворот ошеломителен для меня. – Разводы в те дни были делом почти неслыханным. Весь округ Клэйборн словно пополам треснул. Белль вернулась к своим родителям в округ Мерсер. Она забрала Мэри, которой в то время было где-то лет девять. Кое-кто из Монтгомери поговаривал о мести, но дальше разговоров дело не пошло. А через девять месяцев, считая от того дня, родилась ты.

– Девочка!

Я – причина, по которой распался брак мамы и Герцога. Они сделали одну большую ставку, рискнув всем, – ставку на то, что я буду мальчиком, – и проиграли.

Тетушка Фэй кивает.

– И Герцог, и твоя мама старались делать вид, что все в порядке, и говорили друг другу, что следующий ребенок будет сыном. – Тетушка Фэй гладит меня по голове свободной рукой. – Кто знает, может, дело в том, что ты оказалась девочкой, но Энни не понравилось быть матерью. Она постоянно жаловалась, что вынуждена сидеть дома, «застряла в четырех стенах», так она говорила. «Я тоскую по той девчонке, которой когда-то была», – постоянно повторяла она мне. Она хотела продолжать жить так, как жила до замужества, – выпивать, и кокетничать, и танцевать на столах.

– Продолжать жить так – нормально, если ты девушка на стороне, – медленно говорю я, – но это было не то, чего Герцог хотел от своей жены.

– Энни была очень умной, надо отдать ей должное, только голова у нее была полна всяких идей и мнений, и она постоянно указывала Герцогу, что он должен делать: ровнять дороги, построить электростанцию, заказывать в Универмаг больше модной одежды, позволить ей управлять Универмагом…

– А Герцог терпеть не мог, когда ему указывали, что делать.

– И тебе это передалось. В общем, через два года после того, как родилась ты, у Энни случилось ужасное мертворождение – тот маленький мальчик…

– Мне об этом никто никогда не рассказывал.

Я почти шепчу эти слова, но про себя думаю: ради всего святого, ведь то, о чем эта семья молчит, – это вещи, которые важнее всего!

– Это тяжело сказалось на ней. На них обоих. А потом Энни узнала, что больше не сможет иметь детей. И тогда все покатилось под откос. Стремительно. Энни превратилась в сущую мегеру, Герцог находил любые предлоги, чтобы проводить вечера не дома, а когда возвращался домой, от их ужасных ссор с воплями окна дрожали.

Тетушка Фэй убирает ножницы в карман и принимается маленькой серебряной расческой укладывать мои волосы.

– Ну как тебе? – спрашивает она.

– Хорошо. Так достаточно… И что случилось под конец?

– Это было шестнадцать лет назад. Девятнадцатого мая. Никогда не забуду тот день. Герцог после ужина уехал, а твоя мама взялась за персиковый бренди. До полуночи было еще четыре часа, и бо́льшую часть этих четырех часов она накачивалась спиртным и медленно закипала. Как только Герцог переступил порог, Энни принялась кричать гадости, обидные вещи, вещи, которые женщина никогда не должна говорить своему мужу, – о его мужественности и всем прочем. Герцог тоже пришел выпивши, и он начал кричать в ответ, обзывая Энни гадкими словами – пьяницей, и шлюхой, и потаскухой. Я слышала их из кухни.

Я слышала их из своей спальни. Я это помню.

– Эти двое и прежде часто ссорились, но так грязно еще ни разу. Твоя мама, когда злилась, била разные вещи – фарфор, статуэтки, хороший хрусталь, – и я услышала звук бьющегося стекла. Потом я услышала, как Герцог крикнул: «А ну, положи это, женщина! Я тебя предупреждаю!» А потом был выстрел.

– Я тоже его слышала.

Я не могу забыть его, звук этого выстрела, как бы ни старалась.

– Я выскочила в коридор и как раз увидела, как ты бежишь вниз по лестнице. Герцог распахнул дверь, он был в библиотеке, и я увидела в его руке пистолет. Он велел: «Отведи девчонку обратно в ее комнату». Я унесла тебя наверх, а когда спустилась, Герцог так и стоял на том же месте, у двери в библиотеку, так что мне не видно было, что внутри, и он сказал мне: «Пошли кого-нибудь за шерифом»…

– За его зятем.

– Герцог рассказал шерифу Эрлу, что Энни схватила саблю Полковника и замахнулась ею на него. Шериф и судья Барроу решили, что это был случай самозащиты. Что нет необходимости в судебном разбирательстве.

– Но это действительно была самозащита?

– Это знали только Энни и Герцог.

Тетушка Фэй обметает обрезки волос с моих плеч.

– Не слишком коротко? – спрашивает она.

– Нет, как раз то, что я хотела.

Она снимает простыню.

– Вот. Готово.

Я смотрю на себя в зеркало. Женщина, которую я едва знаю, смотрит на меня. Она старше. Не ребенок, но при этом все еще дочь Герцога и Энни Пауэлл. Впервые разрозненные куски головоломки начинают складываться вместе. И все же я не знаю, действительно ли мама угрожала Герцогу – или то было лишь оправдание, за которое он ухватился, чтобы избавиться от жены, которую больше не хотел, так же как раньше избавился от Белль. Может быть, и то и другое.

Тетушка Фэй склоняет голову набок и неуверенно улыбается мне, пытаясь понять, собираюсь ли я использовать что-то из рассказанного против нее. Мамина сестра. Она спала с моим отцом и, хотя не сумела заарканить его, как сделала мама, все же пережила его, а вот мама – нет.

Никогда не выйду замуж.

– Это было нелегко, – она расправляет плечи и делает глубокий вдох, – рассказать тебе все это.

– Тетушка Фэй, я представления не имела, что́ тебе пришлось пережить. Должно быть, это был сущий ад. И, конечно, трудно было все это слушать. Но спасибо тебе! За то, что рассказала. И спасибо за то, что приняла меня, когда мамы не стало.

Робкая улыбка тетушки Фэй превращается в благодарную. Я смотрю на нее, на ее усталые глаза и изнуренное лицо.

– Забавно, ведь началось все с твоей попытки уговорить меня выйти замуж.

Она снова улыбается, но на сей раз это улыбка сожаления.

– А ведь действительно, да?

Глава 42

Дорога ведет нас на запад, через границу округа Уэбстер, в Кедровую долину. Это очень сложная и неровная местность. Худые коровенки поднимают головы, провожая нас взглядами, их глаза густо облеплены мухами, и они стоят в засушливой июльской жаре, взмахивая хвостами, в объеденных до земли полях, полных гранитных выступов и тщедушных кедров с облезающей корой. Большинство фермеров скажут вам, что единственный хороший кедр – это мертвый кедр, но Кедровая долина кишит ими, кедрами, прорастающими в живых изгородях, кедрами, обступающими дорогу, кедрами, разрастающимися как сорняки, захватывая любой свободный участок земли.

Роули опускает стекло со своей стороны.

– Я уже говорил это, Салли, и повторюсь: это пустая трата времени.

– Попытка не пытка.

После того разговора с тетушкой Фэй я целиком погрузилась в работу. Это единственное, что я могу придумать.

– Я смогу уговорить Билли образумиться. Я понимаю его, а он понимает меня.

Роули достает сигарету из пачки.

– Не просто пустая трата времени. Это плохая тактика.

– Ссору начать любой дурак может. Мы едва оправились от прошлой.

Он прикуривает сигарету и выдувает дым в окно.

– Дай своим врагам знать, что желаешь переговоров, до того как началась стрельба, и они подумают, что ты их боишься.

– Когда драка начинается, она обретает собственную жизнь. Ты видел это во Франции. Какой-то придурок застрелил какого-то эрцгерцога, о котором никто и слыхом не слыхивал, и глядь – весь треклятый мир уже воюет. Так что стоит попробовать договориться.

Я надеялась, что объединение с братьями Бондами против громил Глена Лоу положит конец десятилетиям дурной кровной вражды между Бондами и Кинкейдами, но горские междоусобицы трудно прекратить, особенно если одна из сторон – Бонды. Эти парни лелеют свои обиды так же, как жуют табак, закладывая его между щекой и челюстью, время от времени приподнимая на зубы, чтобы жевнуть разок-другой, выдавить из него чуть больше вкуса, а потом снова убрать, – и никогда, никогда его не выплевывают.

Потасовка в придорожной закусочной – и все началось заново. Из-за чего была потасовка – из-за мухлежа в карты, женщины, дурной шутки, – неважно. Важно то, что брат Билли, Рик, повздорил с помощником Эрла Джорджем Бейли, который шерифу Эрлу как сын, и в глазах Бондов это делает его одним из Кинкейдов.

За этой потасовкой последовала другая, из-за того, что осталось нерешенным в первой, – только эта уже была с участием целой кучи родичей и друзей Бондов и Кинкейдов, – и довольно скоро стычки стали регулярными, и каждая новая начиналась из-за той, что была до нее. Два дня назад Джорджа ограбили, когда он поехал выдавать плату производителям виски у границы с округом Уэбстер. Мужчины, забравшие у него деньги, надели маски, но на одном из них были высокие сапоги из тонкой желтой кожи. Я подумала, что Бонды похоронили Малыша Джимми в его сапогах, но они, должно быть, решили, что лучший способ почтить его память – передать сапоги одному из братьев.

Я сворачиваю на проселок, и мы поднимаемся вдоль неряшливой рощицы кедров слева, а справа – неудобье горного склона, на котором раньше валили лес, усеянное мертвыми верхушками и пестрящее толстыми пнями; девственный лес был вырублен подчистую десятилетия назад, но прелые листья и щепа укрывают землю так густо, что новой поросли трудно через них пробиться.

Наконец подъезжаем к самодельному указателю: «Длинная Тень». Позади него высится основательная изба, сложенная из обрусованных кедровых стволов, обмазанных белой глиной. Даже сквозь рокот мотора «Лиззи» я слышу вопли и кукареканье прославленных бондовских петухов, самых злых бойцовых птиц в этих краях.

«Длинная Тень» – это новая штаб-квартира братьев Бондов. Билли перенес их деятельность сюда, скорешившись со своими родичами из округа Уэбстер после того, как был убит Глен Лоу и Билли рассудил, что в округе Клэйборн для него стало жарковато. Бревна обтесаны вручную, и я догадываюсь, что дому около ста лет, он построен до того, как началась наша родовая вражда, и я надеюсь, что это хороший знак – то, что некоторые вещи здесь имеют историю более длинную, чем эта проклятая междоусобица.

Двое парней, которых я не знаю, – но эти резкие бондовские скулы ни с какими другими не спутаешь, – сидят на веранде с винтовками. Я машу белым платком из окна машины и кричу, что я здесь с деловым предложением для мистера Билли Бонда. Парни обхлопывают нас обоих с головы до ног, держась со всем уважением и джентльменством, когда настает моя очередь.

Внутри полумрак, потолок низкий, и в нос бьют запахи древесного дыма, табака и немытых тел. Мои глаза привыкают к темноте, и я вижу около десятка кузенов Бондов, сидящих на табуретах или прислонившихся к стене, в шляпах, сдвинутых на затылок, и с пистолетами за поясами. Билли Бонд качается в кресле-качалке с винтовкой на коленях, и пара кунхаундов[29] с печальными глазами пускает слюни у его ног.

– Так-так-так, принесите-ка мне нюхательной соли, – говорит Билли. – Это дочурка Герцога, парни. Одна из Кинкейдов доехала до самой Кедровой долины, чтобы нанести Бондам визит. Да это целое событие! Первый раз нога леди ступила за порог этого мужского клуба.

Оглядываюсь по сторонам. Дом производит впечатление крепости: стойки с пистолетами и ружьями, бойницы вместо окон и полки, заставленные консервированными продуктами и коробками с боеприпасами, формы для изготовления пуль и обжимной механизм для гильз. Но при этом есть явные признаки того, что этим домом гордятся: есть пара медвежьих шкур и вешалка из оленьих рогов с двенадцатью отростками прибита над камином, вычерненным многолетней копотью.

– Недурная тут у вас обстановка, – признаю я.

– По-нашему, так очень уютно, – Билли почесывает складки на грязной шее.

Роули встает рядом со мной и скрещивает руки на груди.

– Моего представителя Роули ты знаешь, – говорю я.

Билли игнорирует его и взмахом руки указывает мне на низенький табурет.

– Присаживайся.

– Пожалуй, я постою. – Ни за какие коврижки я не сяду у ног Билли Бонда. – Кажется, мы не виделись с тех пор, как был убит Глен Лоу.

– Ах, как жаль, что такое случилось с тем парнем. – Билли проводит тряпкой вдоль по стволу ружья, и голубоватая сталь взблескивает, полированная и сверкающая даже при тусклом свете. Потом развешивает тряпку на табурете. – Так что же привело тебя сюда?

Я сумею это вытянуть. Билли упрям как мул, но он всегда хорошо соображал, что будет лучше для Бондов. На это и буду уповать.

– Билли, Кинкейды и Бонды давненько знают друг друга…

– Все та же шарманка, которую ты заводишь всякий раз, когда приползаешь ко мне, утверждая, что твой дед не крал те восемьдесят восемь акров равнинной земли у моего деда!

– Полковник не крал эту землю, и ты это знаешь.

– Грабеж на большой дороге – вот что это было!

– В любом случае это случилось лет этак шестьдесят назад. У нас есть более неотложная проблема.

– Ты хочешь, чтобы мы забыли об этих восьмидесяти восьми акрах? Конечно, хочешь! Вы все украли их. Но мы не забудем.

– Билли, Бонды и Кинкейды объединились, чтобы накостылять Лоу и его громилам. Нам не обязательно быть врагами. Покупателей виски хватит на всех нас. Мы можем ездить по одним дорогам. Мы можем выработать соглашение. Нам не обязательно воевать. Так что, если ты готов забыть земельную сделку шестидесятилетней давности, то мы готовы забыть то, что случилось на днях.

– А что случилось? – Билли делает большие глаза и обводит взглядом комнату. – О чем она толкует, парни?

– Ты чертовски хорошо знаешь, что случилось. Я говорю об ограблении на дороге. На нашего человека напали из засады прямо на пересечении границы округа.

– А, кажись, я и впрямь про это слыхал. В душе не разумею, кто это сделал. И то сказать, коли кому-то взбрело в голову грабить кого-то в округе Клэйборн, я мало что могу с этим поделать. – Он снова оглядывает присутствующих. – Вы, парни, что хотите, то и творите, разве нет?

Его слова вызывают пару ответных смешков.

– Билли, тебе не нужна война с Кинкейдами.

По его губам пробегает улыбка.

– Сдается мне, что я тут слышу угрозы.

– Нет. Предостережение.

– Слушай сюда, мисс Кинкейд. Нам не надо, чтобы какая-то юная леди – надеюсь, ты не против, что я тебя так называю, потому что под этой мужской прической и этими мужскими штанами, уверен, ты юная леди и есть… Так вот, нам не надо, чтобы какая-то юная леди, особенно если она из Кинкейдов, приходила в нашу штаб-квартиру и раздавала тут предостережения, указывая нам, Бондам, чего нам нужно и чего не нужно. Мы это как-нибудь сами сообразим. – Он указывает стволом ружья на дверь. – Ты знаешь, где выход, мисс Кинкейд, но милости просим, заглядывай в любое время. Мы всегда рады развлечь юных леди!

Лицо Роули мрачнее тучи, и я знаю, что́ он думает. Он думает, что мы не просто зря потратили свое время – нас еще высмеяли и унизили. Но помалкивает.

– И еще одно, – произносит Билли. – Говорила тут только ты. – Он поводит стволом в сторону Роули. – Зачем тогда брала с собой сестренку?

Роули делает шаг к Билли, словно больше не может сдерживаться; сейчас скажет или сделает что-то. Но, учитывая, сколько вокруг нас вооруженных Бондов, он ничего не может. И все присутствующие это знают.

Я хватаю его за руку и тащу наружу, на веранду, изо всех сил стараясь не обращать внимания на звуки за нашими спинами: мужчины покатываются со смеху. Мы забираемся в «Лиззи» и сидим там, слушая клекот треклятых бондовских петухов.

– Ты был прав, – говорю я. – Дадим сдачи.

Глава 43

Мальчишка, разносящий «Газету», бросает пачку экземпляров на длинный прилавок Универмага. Я беру газету в руки, и… вот оно, на первой странице, в нижнем правом углу, мое объявление:

НЕ НАДО БОЯТЬСЯ
«Мы, Кинкейды, неприятностей не ищем, но неприятности сами пришли нас искать, и мы не станем убегать от этой угрозы. Дела с Бондами затронут лишь тех, кто решил поучаствовать. Обычным гражданам нечего бояться. Если вы – обычный гражданин и вам любым способом навредили или угрожали, приходите и расскажите об этом Салли Кинкейд».


Я сказала Роули, что мы дадим сдачи, и мы дали. На следующей после моего разговора с Билли Бондом неделе агенты шерифа Эрла узнали, что Бонды держат партию спиртного в придорожной закусочной сразу за границей округа. Мы повязали ночного караульного и умыкнули весь виски. Это была расплата за ограбление помощника шерифа Джорджа, но, конечно же, Бонды решили, что они должны наказать нас за это. Поэтому приехали на машинах в Кэйвуд и постреляли по патрульным машинам. Единственное, чего добились, – это стекла побили и наделали дырок в паре радиаторов. Но война уже пошла.

Некоторые юнцы с обеих сторон всего пару лет как окончили начальную школу и ведут себя так, будто все это шуточки, бьют окна, режут шины и поджигают надворные постройки.

Но это не шутки. Есть раненые. Механик Шорти, Лерой, столкнулся с Риком Бондом на Погс-Кроссинг, оба выхватили пистолеты и Лерой получил пулю в икроножную мышцу. Ранение не задело кость, но народ только об этом и говорит, поэтому я опубликовала свое объявление.

Из подсобки выходит Мэтти и читает его, заглядывая мне через плечо.

– Не самая худшая идея на свете, – кивает она. – Люди напуганы. А ты?

– Я – нет. Не знаю почему. Понимаю, что следовало бы испугаться.

Мэтти вот уже семь месяцев работает в Универмаге и не может удержаться, чтобы не командовать всеми подряд, но зато магазин выглядит хорошо как никогда.

– Знаешь, Салли, – говорит она, – когда мы с твоим отцом и Артуром были детьми, Полковник говорил нам, что мы, Кинкейды, нигде не бываем так счастливы, как в хорошей драке. И рассказывал, как еще в Шотландии мы, Кинкейды, воевали и с горцами, которые пытались угонять наш скот, и с англичанами, которые пытались оттяпать у нас землю, а потом с ирландцами, когда они не давали нам оттяпать их земли. А когда прибыли в Виргинию, мы по тем же причинам воевали с индейцами, потом снова с англичанами – под разговоры о защите свободы, а потом с янки – под разговоры о защите рабства. Когда нас побеждали, мы все равно заявляли о победе – но при этом приносили клятву мести. Хотелось бы мне сказать, что мы всегда были на правой стороне, но это была бы ложь. Мы дрались с людьми за то, что они поступали с нами в точности так, как мы поступали с другими, дрались с ними за то, что они хотели тех же прав, которые имели мы. «Война у меня в крови, а значит, и у вас», – говорил нам Полковник. Так что, Салли, она в крови и у тебя.

– Я ни разу за всю свою жизнь не полезла в драку первой, – говорю я, – но если кто-то наедет на меня, я не стану отступать.

Мэтти улыбается.

– Вот как раз это мы, Кинкейды, постоянно говорим себе.



Неделю спустя, спустившись в подвал, я слышу в магазине крики. Бегом поднимаюсь по лестнице и присоединяюсь к людям, столпившимся у окон. Ходили слухи, что Бонды соорудили себе броневик – и действительно, вон он едет, неуклюже переваливаясь по Главной улице. Похож на тот самодельный грузовик, который я видела на переднем дворе Бондов, но теперь у него сзади приспособлена водяная цистерна. В боках цистерны прорезаны бойницы, и из них торчат ружейные стволы.

Люди перепуганы, бегут по тротуарам, прячутся за припаркованными машинами. Но Бонды не производят ни единого выстрела. Это демонстрация силы, четкая и ясная, догадываюсь я, доказывающая, что с этим своим новым танком Бонды могут ехать, куда пожелают, и мы ничего не сможем с этим сделать.

Если только, мелькает у меня мысль, мы не сделаем свой собственный танк.

На следующий день Роули возвращается из Роанока за рулем однотонного грузовика. Мы усиливаем подвеску, приклепываем водяную цистерну, стальные пластины и прорезаем в боках бойницы.

Наш танк – самая неуклюжая штуковина, какая попадалась мне на глаза. Со всей этой броней он весит столько, что не едет в гору, а ползет, зато когда спускается, тормоза дымятся, а уж бензин он сосет, точно измученный жаждой слон. И все же наш танк – источник великой гордости для всего округа Клэйборн, показатель современной технологической изобретательности.

Одним прекрасным сентябрьским утром мы катим в нем на запад, и я выглядываю из открытого люка, осматривая дорогу впереди, когда из-за поворота выезжает танк Бондов. Я захлопываю крышку люка и присоединяюсь к шерифу Эрлу и помощнику Джорджу в брюхе нашего танка. Здесь темно, как в шахте, не считая длинных лучей света, пробивающихся сквозь бойницы. В душном зное пот струйками течет по моей спине, и я насторожена, как в ту ночь в больнице: не то чтобы вот прямо спокойна, но и от страха не трясусь.

Держа в руке «Ремингтон», выглядываю в свою бойницу. Танк Бондов подъезжает ближе, ощетиниваясь стволами. Обе стороны начинают пальбу. Пули Бондов, с грохотом отскакивающие от наших металлических пластин, создают чудовищный шум, и пороховому дыму некуда выходить, поэтому мы едва дышим. Но наша броня держится. Примерно через минуту, хотя она кажется непомерно длинной, Бонды перестают стрелять. Как и мы. Я наблюдаю через бойницу, как они убирают стволы. Их танк некоторое время стоит на месте, потом с ревом отъезжает.

В последующие недели никто больше не сообщает о том, что видел где-нибудь танк Бондов. Наш танк в итоге пристроился на парковке позади мастерской Шорти. Вокруг него идут в рост сорняки, и ребятня и взрослые со всего округа Клэйборн съезжаются поглазеть на эту чудо-конструкцию. Мелюзга забирается внутрь и стреляет через бойницы из воображаемых ружей, взрослые тычут пальцами в рябые от вмятин металлические пластины и кивают головами, обсуждая тонкости «битвы броненосцев».

Глава 44

Первый намек на осень показался в кронах деревьев вдоль Планк-роуд, на которую мужчины из «Дорожно-строительной компании Кинкейд» кладут новый слой щебня. Паровой каток позади них утрамбовывает гравий, а я сижу на бампере «Лиззи», наблюдая за работами. Хорошие дороги. Всего пару лет назад на путь в какие-нибудь десять миль уходила прорва времени. Фермерские семейства оказывались отрезаны от мира на своей земле по нескольку месяцев подряд из-за непроходимости дорог, но теперь мы построили достойные дороги в долины, так что бо́льшую часть года люди могут ездить на работу или развлекаться, по магазинам или на учебу. Они покупают машины раньше, чем ванны, поскольку, по чьему-то меткому выражению, до города в ванне не доедешь. И все чаще и чаще за рулем женщины. Получить избирательное право было хорошо и приятно, но именно машины и дороги в наибольшей степени меняют положение женщин, даруя им свободу отправляться туда, куда они хотят, не нуждаясь в том, чтобы мужчина помог запрячь лошадь в телегу.

Я сую руку в мешок с яблоками и начинаю нарезать одно из них карманным ножом, когда по нашей только-только отсыпанной дороге подъезжает машина и из нее выходит Уиллард Смит, тот репортер из «Ричмонд Дейли Рекорд» с фотографом на буксире.

– Мне в магазине рассказали, где я смогу вас найти, – говорит он. – Когда я в прошлый раз был здесь, я написал, что этому округу нужно, чтобы им управлял кто-то вроде дочери Герцога. Похоже, из меня вышел неплохой предсказатель.

– Дешевая лесть! На меня действует безотказно, – улыбаюсь я.

В своей статье о перестрелке в больнице Смит процитировал мои слова о Лоу – я обозвала его «царем округа Клэйборн», – и описал меня как «вторую дочь легендарного Герцога Кинкейда, решительную и даже пылкую молодую женщину с рыжими волосами, вокруг которой следовало бы сплотиться простым людям округа Клэйборн, чтобы у них появился столь остро необходимый предводитель».

Мне не очень понравилось, что моих друзей и соседей назвали «простыми», но признаюсь, что то, как репортер меня описал, потешило мое самолюбие. Я указываю на другой бампер.

– Присаживайтесь. И яблочком угощайтесь.

Смит улыбается, качает головой, потом сдвигает на затылок шляпу-котелок – серый фетровый головной убор с маленьким полосатым перышком, заткнутым за ленту. Похоже на перо голубой сойки. Если уж так подумать, то и сам Смит очень похож на голубую сойку, пронырливый и говорливый, подхватывающий на лету слова людей так же, как сойка собирает всякие блестяшки вроде бутылочных крышек.

Смит рассказывает мне, что прознал о «битве броненосцев». И видел мое объявление в «Газете», дававшее обычным гражданам знать, что им нечего бояться.

– Что вы можете рассказать мне об этой войне банд между Кинкейдами и Бондами?

– Война банд? Вы так это называете? – Я откусываю кусок яблока. – Наша так называемая банда – это просто-напросто друзья и родственники, которые умеют постоять за себя, когда на нас нападают. Мы не грабители и не хулиганы, но от проблем не бежим.

– Люди называют вас королевой Кинкейдов-самогонщиков.

– Я всего лишь девушка из округа Клэйборн, занимающаяся семейным бизнесом.

– Бутлегерством?

– «Кинкейд Холдингс» – диверсифицированная корпорация с рядом разнообразных предприятий.

– Включая бутлегерство!

– Не знаю, что вы там слышали, но мы в этих местах просто делаем то же, что делали всегда.

– Но теперь это вне закона. Как говорит дядюшка Сэм.

До сих пор я отвечала весьма уклончиво. Насколько откровенной следует быть? Если мне удастся правильно донести суть дела, этот щеголь-газетчик смог бы заставить читателей всего штата понять, что мы – вовсе не те опасные горцы, которыми считают нас жители больших городов, что мы здесь, в округе Клэйборн, просто делаем то, что должны делать, чтобы выжить.

– Это ваш дядюшка Сэм, а не наш, – я подаюсь к нему, словно собираясь поведать тайну. – У дядюшки Сэма тут не больно-то много влияния. Мы платим ему кучу налогов, и нашим трудом и по́том заработанные денежки отправляются в карманы политиков, которые раздают их толстым котам, дающим им взятки. Ваш дядюшка Сэм за нас не хлопочет, так что мы тут сами о себе заботимся. Я защищаю своих людей.

– Защита! Некоторые назвали бы это рэкетом.

– Я обеспечиваю безопасность своим людям. Я забочусь о них.

– Каким образом?

Уиллард Смит смотрит на меня, подняв брови, с огрызком карандаша наготове, готовый записать мои слова. Этот репортер – неплохой парень, но он не понимает, что здесь, в округе Клэйборн, может казаться, будто мы нарушаем законы, тогда как на самом деле мы просто следуем иному своду правил. Я пытаюсь объяснить это так, чтобы было понятно этому вооруженному карандашом горожанину, и ловлю себя на том, что малость сгущаю краски.

– Я мощу дороги. Я забочусь о том, чтобы у вдов зимой был уголь. Я покупаю обувь для босоногих детишек. Я обновила кровлю на хэтфилдской школе. Об этих людях некому позаботиться, поэтому это делаю я. Вы называете это рэкетом?

– Но Запретительный акт…

– Длиннющее уродливое название, которое означает, что тебе что-то там не позволено! Горстка тупиц в Ричмонде и Вашингтоне, которые считают себя умнее всех, за-пре-ща-ют другим людям делать то, что они должны делать, чтобы не дать своим семьям умереть от голода. Мне это кажется откровенно антиамериканским.

Уиллард Смит спрашивает, можно ли фотографу сфотографировать меня и всех бравых парней Кинкейдов, которые трудятся ради добрых граждан округа Клэйборн и защищают их.