Он это почувствовал и поднял голову:

– Вот видишь? И ты спрашиваешь, зачем я это делаю? Потому что могу. – Он встал. – И поэтому я буду таким Режиссером, какого Округ не видел уже очень давно. Все то же, но другой масштаб. Зрители, полиция, люди, которые читают о нас в газетах, – у всех свои истории об Округе. Если правильно их переплести, получится то, чего никто никогда не забудет.

– Тебе вообще ничто не дорого, да? – Джульетта смотрела на него с ненавистью.

– Мне много чего дорого. – В его лице читалось нечто похожее на сожаление, но холоднее и отрешеннее. – Однако людям дорого лишь то, что им ближе. Мне ближе Округ и его наследие – это роднит нас с Режиссером. У нас просто несколько разные представления о том, каким это наследие должно быть.

– Округ построен на крови, – сказала Джульетта.

– Это правда, – сказал Итан. – Но не в мелодраматическом смысле. Округ – Шоу – создан из крови, костей и памяти всех, кто здесь жил. Включая ночных двойников. Это наша история, наше предназначение – нам это нужно, чтобы выжить.

– Шоу должно продолжаться, – глухо произнесла Джульетта.

Итан кивнул, и тени пробежали по его лицу.

– Ты тоже в него вписана. И всегда была, еще прежде, чем поняла, что это значит. И так оно и останется, даже когда тебя здесь уже не будет.

Что-то внутри Джульетты сломалось, обвалилось, и первый всхлип снесло потоком рыданий. Надо перестать. Пока он здесь, еще можно его переубедить. Если найти верные слова, верный взгляд, все еще можно исправить. Но между всхлипами ей удалось выдавить только «пожалуйста».

Итан смотрел, как она плакала. Когда бессилие и отчаяние уняли ее всхлипы до спорадических судорог, он еле заметно покачал головой:

– Прости. Все это жестоко. С другими было не так. Они до самого конца делали то, что любили. С тобой могло бы получиться так же. – Он помолчал, поразмыслил. – Или нет. Ты не такая, как все, Джульетта. Ты особенная. – И он опять улыбнулся. – Вот история, которой ты хотела. Пускай с другим финалом, но это уже кое-что, да?

Он легонько возложил руку ей на голову, точно священник, дарующий благословение. От его прикосновения ей захотелось содрать с себя кожу, но она умудрилась взять его за руку, притянуть его ладонь к щеке.

– Итан, прошу тебя.

Он осторожно высвободил руку и отступил.

– Прощай, Джульетта, – сказал он и пошел к двери.


Детективу-инспектору Джеймсу Гринленду, отдел тяжких преступлений

Я прочитал рапорт, который Вы мне прислали. Вы провели всесторонний и чрезвычайно скрупулезный анализ, как и надлежит полицейскому с Вашим опытом и репутацией. Тем не менее свое расследование Вы проводили самовольно, и я не могу позволить Вам продолжать разрабатывать эти несанкционированные оперативные версии.

Вам надлежит доставить ко мне все Ваши материалы, улики, на которых основан Ваш рапорт, а также все копии самого рапорта и воздержаться от любых дальнейших расследований подобного рода. В сложившихся обстоятельствах я полагаю неуместным оставлять за Вами руководство расследованием убийства Шарлотты Бродёр, поэтому я попросил детектива-инспектора Лэнгтона взять это дело на себя.

На этом считаю вопрос закрытым.

Старший детектив-инспектор Мэттью Лонгуэлл, руководитель отдела тяжких преступлений


Глава 34

С тех пор как ушел Итан, миновал час или день – в темноте, в драном потоке мыслей потерялось всякое представление о времени.

Когда в замке скрипнул ключ, Джульетта не сразу поняла, что это за звук. А когда поняла, дверь уже открывалась. Когда кто-то загородил полосу света, лезвие страха пронзило Джульетту, и она выпрямилась.

Спину прямо, колени вместе. В голове раздался голос мисс Аббелин. Леди не сутулятся.

Фигура двинулась к ней, и Джульетта издала невнятный звук: страх пересилил – она оказалась не властна его обуздать.

– Заткнись. – Слова были грубые, но голос несомненно женский. Замерцали рыжие волосы. – И давай вставай. Тебе пора выметаться.

Смысл слов не сразу дошел до Джульетты – просто эхо в бездне, которая разверзлась от предательства Итана. А потом явился проблеск надежды, такой тонкий и острый, что разрежет до кости, если за него уцепиться. Ноги затекли на холодном полу, все тело ослабло и ныло, но Джульетта заставила себя встать и очутилась лицом к лицу с настоящей Девушкой в Серебряных Туфлях.

Оливия.

Ливи.

Они были почти одного роста, глаза в глаза, – интересно, как бы они смотрелись бок о бок перед зеркалом? Впрочем, сейчас у них тут не трепетное воссоединение давно разлученных сестер, и Ливи явно не собиралась тратить время зря.

– Шевелись. – Она повернулась к двери. – Надо идти.

Джульетта не двинулась:

– Почему ты мне помогаешь?

– Ты бы предпочла, чтобы я не помогала? – каменным тоном спросила Ливи.

– Нет, я…

– Тогда заткнись и пошли.

Она уже шагала к двери, и Джульетте оставалось только хромать следом под сумрачные каменные своды.

– А если нас найдут? – спросила она спустя несколько поворотов и извивов тоннеля.

– Тогда у нас проблема, – ответила Ливи. – Точнее, у тебя. – Она оглянулась. – А побыстрее ты не можешь?

Джульетта постаралась прибавить шагу; между тем они вышли в высоченный коридор. Добравшись до конца, до каменной лестницы, Джульетта различила где-то над головой музыку Шоу.

– А что Итан? – спросила Джульетта, и к горлу подступила тошнота. – А если он вернется? Он сказал…

– Не хочу ничего слышать.

– Но…

– Я сказала, что не хочу слышать. – Они спустились, и Ливи остановилась, посмотрела на Джульетту. – Мне не нужно ничего слышать. Я живу с ним с семнадцати лет. Уверяю тебя, после трех лет в одной постели нет ничего, что ты могла бы мне рассказать об Итане Балларде.

– Балларде. – Джульетта уставилась на нее. – Я думала, он Дейнс.

Ливи расхохоталась:

– Это полный бардак, о котором обе стороны предпочитают помалкивать. Его мать – сестра Режиссера, но сам он Баллард, со всеми вытекающими. Без талантов Дейнса тоже не обошлось, но их он использует для собственных целей. Подозреваю, ты уже в курсе. – Ливи достала из кармана ключ и маску. – Наверх и дальше по коридору. Там будет еще одна лестница и дверь на первый этаж. Через ту комнату петли не проходят, зрители туда забредают редко, поэтому рабочие сцены за ней не приглядывают. – Она сунула ключ и маску Джульетте в руку, сняла накидку и тоже отдала. – Найди толпу и слейся с ней, пока не доберешься до выхода. Твой единственный шанс – быть среди людей.

– А ты? – спросила Джульетта. – Что будет, если Итан узнает, что ты меня отпустила?

– Не то, что ты думаешь, – мрачно улыбнулась Ливи. – О, он заставит меня поплатиться – тут я не сомневаюсь. Но он мало что может со мной сделать. – Улыбка искривилась. – А вот ты – другое дело. Ты должна уйти немедленно. Иначе в реке будет плавать еще одно тело.

– Еще одно тело. – Джульетта содрогнулась от отвращения. Не такая острая ненависть, как к Итану, однако оттенки те же. – Подумаешь, еще один двойник, какая разница. Как ты можешь здесь оставаться? Как ты можешь так жить?

Жар полыхнул в глазах Ливи.

– Да что ты понимаешь? Наш отец увез тебя отсюда. Ты выросла свободной.

– Свободной? – Джульетта недоверчиво засмеялась. – Ты даже не представляешь…

– Нет, это ты не представляешь, – ответила Ливи. – Не представляешь, каково жить с человеком, который умер за двадцать лет до того, как у него остановилось сердце.

– Она убила мою мать.

– И я видела, что с ней из-за этого стало, – ответила Ливи. – Она с тем же успехом могла спрыгнуть сама. Она закрывала глаза – и видела это. Она засыпа`ла – и видела во сне. И с годами становилось только хуже. Она запретила мне ходить по проволоке. Не разрешала покидать анклав. Да она меня из дома почти не выпускала. – Ливи покачала головой. – Само собой, когда Итан предложил мне выход, я согласилась. Притворилась, что только о том и мечтаю. – Она холодно улыбнулась. – Он любит, знаешь ли, когда ему подыгрывают. – Улыбка померкла. – Когда она умерла, я почувствовала только облегчение. Больше никаких угрызений. Можно наконец играть в Шоу, не выслушивая угрозы, что она порежет вены или сбросится с крыши Округа. Уж не знаю, как она выяснила, что Стивен умер.

А вот Джульетта знала. Она помнила голос по телефону. Стивен? Стивен?

– Она все твердила, что он ушел. И на следующее утро тоже ушла. – Ливи дернула плечами, но губы сжимались как будто от боли. – Я думала, что все закончилось, что Лунария наконец-то отдохнет. – Она горько усмехнулась. – Но у Дейнса имелись другие планы. Он хотел, чтобы я заняла ее место в Шоу. А если я откажусь – что ж, у него были варианты, да?

– Я, – сказала Джульетта.

Ливи кивнула:

– Вроде мог бы и выучить свой урок, согласись? Итан сказал мне, что разобрался с проблемой. Больше ничего не добавил, но понять было нетрудно.

– А тебе-то что? – спросила Джульетта.

– Мне? – Лицо Ливи потемнело. – Я не хочу жить, зная, что они превратили мою сестру в куклу, налепили ей мое лицо, а потом отрезали ниточки и бросили в реку.

– То есть тебя здесь все устраивает, пока не касается лично тебя.

Ливи кивнула:

– Именно. Потому что у меня нет выбора.

– Нам надо в полицию, – сказала Джульетта.

– В полицию? – В смехе Ливи зазвучала странная, слишком высокая нота. – Полицию Округ тоже дергает за ниточки. – Она потрясла головой. – Иди и вознеси молитвы любому богу, в которого веришь, за то, что все еще дышишь воздухом, а не речной водой.

Джульетта открыла было рот, но Ливи нетерпеливо отмахнулась:

– Нет времени. Тебе надо выбираться.

– Пошли со мной, – с жаром сказала Джульетта. – Уйдем вместе.

Ливи снова засмеялась:

– Уйти? Я не могу уйти. Снаружи для меня нет места.

– А когда Итан станет Режиссером? – спросила Джульетта. – Твое место будет подле него?

Ливи пожала плечами:

– Подумаю об этом, когда до этого дойдет. Сомневаюсь, что Конрад в ближайшее время отдаст бразды правления.

Джульетта уставилась на нее:

– Ты, вообще, знаешь, что происходит? Итан пытается его свалить. Есть еще одна девушка – Эсме, – и сегодня вечером она умрет. Упадет, как упала моя мать.

Секунду Ливи смотрела на Джульетту, а потом ее лицо замкнулось.

– Лучше она, чем ты.

– Не лучше. – Джульетта повысила голос. – Мы должны ей помочь.

– Нет, – жестко ответила Ливи. – Ты должна уйти, а я должна вернуться на площадку. Твоя подруга…

– Она мне не подруга. Но это не важно. Нельзя, чтобы она умерла.

– И что именно ты можешь сделать? – спросила Ливи. – Не глупи, идиотка. Я даю тебе шанс, и другого не будет.

– Я должна ее найти. – И Джульетта попыталась в последний раз: – Помоги мне. Прошу тебя.

Но Ливи уже пятилась прочь.

– Идиотка, – повторила она, развернулась, промчалась по коридору и исчезла за углом.

Глава 35

Искушение тоже убежать было очень сильно, и Джульетта боялась, что от стараний ему не поддаться в ней вот-вот что-то надломится, однако яростно отпихнула мысли о побеге и ринулась вперед, туда, где все громче и ближе играла музыка Шоу.

Она пробежала короткий коридор, взлетела по лестнице, перешагивая через ступени, и очутилась на крошечной площадке с единственной дверью. Завязала ленты маски, закуталась в накидку, сунула ключ в замок. Она даже не пыталась успокоиться. Это было бессмысленно. Страх забрался под кожу, смешался с кровью в венах, растворился в легких, в каждом вдохе и выдохе.

За дверью никого не было – только зеркало прислонялось к стене напротив и мертвые розы валялись на полу. Лепестки зашуршали под ногами, и Джульетта вышла из комнаты в длинный коридор. В конце была еще одна лестница, и, взбежав по ней, она выскочила на краю мертвого леса.

Облегчение окатило ее при виде посетителей в черных масках, петляющих по тропинкам там, где обычно было тихо и безлюдно. Шоу устремилось к кульминации – все ее ждали и пришли посмотреть. Можно закутаться в толпу, точно в плащ, – пускай людской поток пронесет ее через весь театр, а затем на улицы и прочь из Округа. Ливи ушла играть в Шоу, а значит, Эсме на локации не будет. Во всяком случае, пока не будет. Джульетта не знала, как именно срежиссирован смертоносный финал, но рано или поздно Эсме должна появиться на платформе над бальным залом.

И что ты будешь делать? Вопрос пришел оттуда, где раньше обитала Оливия, но был задан голосом Ливи. Идиотка. В комнатах народу было битком, и через театр Джульетта продвигалась черепашьим шагом. В мыслях было одно – надо попасть на верхние уровни, – и она не сразу поняла, что с музыкой что-то случилось. Она как будто расщепилась, распалась на две отдельные нити одной мелодии, точно расплелись две петли. Это сбивало с толку, и Джульетте казалось, будто расщепляется и она. Появилась знакомая артистка. В памяти мелькнуло имя: Певица Праха. Джульетта вжалась в стену, когда женщина мчалась мимо, а за ней следом спешила толпа. Едва путь расчистился, Джульетта снова двинулась вперед и по винтовой лестнице взобралась на галерею над комнатой с мозаичными полами. Оттуда глянула вниз и сбилась с шага: артист – Капетинг – стоял на коленях, умоляюще простирая руки, запрокинув лицо к балкону, откуда на него смотрела Певица Праха.

У Джульетты опять голова пошла кругом. Конечно, нельзя сказать, что она изучила устройство театра вдоль и поперек, но она не понимала, как Певица Праха смогла так быстро подняться на балкон. Она тряхнула головой, взбежала по лестнице, миновала коридор и вступила в дальнюю комнату, где танцевала с Арленом. Там она заметила островок света в обычно темном углу. Прожектор освещал картину в тяжелой раме – на картине девушка с серебристо-белыми волосами стояла на коленях, скрестив руки перед собой, как в финале танца.

Следующая комната, как правило, пустовала, но сейчас вдоль стен стояли посетители в масках, наблюдая танец призраков в центре. Проекции были туманные и дрейфовали в пыльных лучах света, равнодушные к зрителям и друг к другу.


Они наши призраки.


Нет. Джульетта опять затрясла головой. Зачем бы Дейнсу предъявлять всем тени пропавших девушек? Сосредоточься.

Но двоящаяся музыка мешала. Джульетта постаралась выделить одну из двух нитей, уцепилась за знакомую фразу, по ней нащупала сцену в петле. Сейчас Ливи должна идти в реквизиторскую. В какой-то момент ее место займет Эсме, и Джульетте лучше быть поблизости, когда это случится.

Впереди была студия художника, а за ней переход в реквизиторскую. Перешагнув порог студии, Джульетта застыла в ошеломлении. На помосте у дальней стены танцевала Девушка в Серебряных Туфлях, но Джульетта слышала мелодию, которая сообщала, что Ливи прошла по петле дальше – и она никогда не танцевала в этой комнате.

Всплыло воспоминание – Итан зачеркивает карандашную линию на эскизе театра. Старая петля. Он сделал вид, что забыл.

Он не забыл. Он проговорился, нарисовал полную петлю, настоящую петлю настоящей Девушки в Серебряных Туфлях. Будь сегодня обычное представление, он был бы здесь с Ливи. А теперь он уже на платформе? Как произойдет подмена? И почему Ливи здесь, когда…

Вспыхнула догадка.

Две Певицы Праха.

Две музыкальные ветки.

Две рыжие девушки в серебряных туфлях.

На локации они обе, Ливи и Эсме, связанные общей ролью, общим ликом, но разделенные всем, чем ночные двойники никогда не станут. И не только Эсме. Другие тоже на локациях, по пятам преследуют свою пару. Невозможно, чтобы это задумал Режиссер. Ночные двойники – мрачнейшая тайна Округа. Это что, план Итана? Но чего он добивается?


Соберись.


Не имеет значения, Дейнс или Итан стоит за этим расколом. Имеет значение только финал, и Джульетта знала, каким он будет.

Обогнув толпу, она выскользнула из комнаты и протолкалась к реквизиторской. Люди стояли слишком плотно, протиснуться поближе к танцовщице ей не удавалось, но она вытянула шею, и тут толпа сдвинулась, ненадолго открыв ее глазам девушку в луче света.

Улыбка Эсме сияла, каждый жест полнился триумфом. В этот миг у нее было все, чего она хотела. Какая огромная толпа – и все отпихивают друг друга, стремятся к ней, жаждут ее. Все лица повернуты к ней. При всей неотложности положения острейшая зависть пронзила Джульетту и растворилась в щемящем сожалении обо всем, чего она почти достигла.

Танец Эсме подошел к концу – она выступила из луча света и направилась к двери. Толпа снова сместилась, и Джульетта потеряла Эсме из виду, но следила за ней по вектору движения ее зрителей. Те вышли из комнаты, и она пристроилась в хвосте. Как-то придется вытаскивать из театра двоих – себя и Эсме.

Они достигли следующей комнаты, толпа встала посвободнее, и Джульетта пробралась поближе. Тут ее внимание привлекла рябь движения у дальней стены. Стенная панель сдвинулась и открыла освещенную комнату. Зрители у стены вытянули шеи, заглядывая внутрь. Одна девушка в нефритово-зеленом платье шагнула внутрь, за ней последовали другие. Все больше голов оборачивалось, соблазненные обещанием чего-то нового. Напор толпы ослабел – с четверть зрителей утекла. Панель вдруг сдвинулась обратно, оставив лишь одного тугодума тщетно нашаривать скрытую ручку.

Джульетта напряглась.

Она почувствовала, как зрители отозвались восхитительному лучу обещания, но сама услышала тихий щелчок скрытого механизма, челюстей невидимой ловушки, подбирающейся ближе.

Танец подходил к концу, зрители уже задвигались, предчувствуя толкотню в дверях. Поток понес Джульетту к выходу, затем в галерею на другой стороне, и замедлился до черепашьего шага в дверях сожженной комнаты. Не успев переступить порог, Джульетта уловила позади какую-то суматоху и обернулась: пустая витрина распахнулась внутрь, обнажая манящий свет еще одной потайной комнаты. Люди снова отвлеклись – большая часть толпы отвергла толчею галереи в пользу дивной неизвестности.

Когда Джульетта вошла в сожженную комнату, у нее свело живот. Рабочие сцены уводили зрителей. Итан перекупил их преданность? Узнать неоткуда, но скоро Эсме останется одна. Она танцевала соло, которому Джульетту никогда не учили. И не знала, какая опасность ей грозит.

Еще одна стенная панель сдвинулась, еще одна группа зрителей исчезла; внутри нарастало давление. Ощущение неизбежности. Страх отступил на края сознания, оставив в центре световое пятно уверенности, которое только и ждало, когда Джульетта в него вступит. Какой-то голос кричал, что надо бежать и не оглядываться, она не обязана – это не ее вина, все это не ее вина.

Лучше она, чем ты.

Ливи обернулась Оливией, темным вторым «я», которое всегда знало, что Джульетта безнадежная идиотка и всегда была обречена очутиться здесь.

Мне толком ничего не пришлось делать, согласился Итан. Ты все сделала сама.

Джульетта заткнула голоса и сняла маску. Они оба ненастоящие. Не здесь, не сейчас. Здесь и сейчас есть только она и ее выбор. Когда она шагнула вперед, уронив накидку на пол, несколько лиц обернулись к ней. Джульетта раскинула руки, наклеила на лицо самую сияющую улыбку, какую только смогла в себе отыскать, и начала свое соло.

Пара секунд – и ее присутствие пустило рябь по толпе. Головы поворачивались к ней, и взгляды застывали в недоумении при виде двух девушек.

Да, думала Джульетта. Стойте. Оставайтесь с нами. Не бросайте нас одних.

Эсме у дальней стены пошатнулась. Джульетта в пируэте уловила в ее глазах гнев и ненависть. Потом Эсме вернулась к танцу, и Джульетта как будто расслышала мысленное эхо между ними двумя.

Мое.

Это была не битва, но Эсме этого не знала. Она отвечала на вызов, до дна используя свою балетную подготовку, и выкладывалась на всю катушку. Частью мозга Джульетта отвлеченно наблюдала, отмечала точность ее движений, с холодным бесстрастием признавая, что Эсме танцует лучше. Но в кои-то веки это не имело значения. Никто не получит ни приза, ни роли. Единственная надежда – их общей притягательностью удержать зрителей.

C этой мыслью Джульетта сдвинулась так, чтобы ее увидела толпа из другой комнаты. Головы поворачивались туда и сюда, ошеломленные дилеммой, которую Джульетта помнила по своему первому визиту, – слишком много всего, слишком много сцен разворачиваются одновременно, и неясно, на что смотреть.

Потенциальные перебежчики за дверью передумали бросать Эсме и уже возвращались. Джульетта подпрыгнула, приземлилась, идеально замерла на одной ноге. Ее плечо негодующе взвыло, и она уже чувствовала, как по ноге стекает кровь из открывшегося пореза, но не обращала внимания на боль. Войдя в поворот, она услышала, как меняется музыка, пробивается новая мелодия. С мотивом Девушки в Серебряных Туфлях сплеталась, свивалась тема Лунарии.

Она опять подумала про Итана – как он сучит перекрученные нити правды и лжи.


Возьми все, чем была она, и все, что есть ты, преобрази и создай новое – то, чего зрители никогда не забудут.


Джульетта отбросила все, что знала, и следом за музыкой устремилась туда, где еще не бывала, вдохновляясь памятью о кадрах, что бесконечно крутились в недрах театра.


Все, что есть ты.


Итан думал, что знает ее. Думал, что испытал ее пределы, вычислил, что можно взять у нее и уложить в образ, который для нее сочинил. Он думал, что может использовать все те одинокие годы, когда она учила себя, что какая угодно любовь лучше никакой; что какую угодно боль стоит терпеть, если это означает, что тебя увидели, выбрали, захотели. А теперь все это использует она. Всю боль, одиночество, неприкаянность, жажду и ярость – все сплести воедино и выковать то, что крепче стали.

Джульетта закружилась в пируэте, пользуясь им, чтобы отыскать Эсме. Когда нашла, внутри вспыхнул страх. Та уходила к дальней двери. Джульетта двинулась следом, по пути ловя взгляды из-под масок.

За мной. За мной.

С готовностью подчиняясь ее безмолвному приказу, они придвинулись ближе.

Она переступила порог – самый шустрый зритель не отставал ни на шаг, – и ей показалось, что все удалось. Эсме направлялась к лестнице в конце прохода; Джульетта обернулась и успела увидеть, как затворяется дверь – застопоривается на миг, пока сквозь нее протискивается последняя фигура в маске, а потом захлопывается, отсекая оставшуюся толпу. Выйти успели всего несколько человек. Теперь никого из них никак нельзя потерять.

Джульетта откуда-то извлекла секретную улыбку для оставшихся, затягивая узы между ними и собой. Следом за Эсме она кинулась вверх по лестнице, и они спешили по пятам, однако недостаточно близко. Едва она перешагнула порог на верхней площадке, дверь за ней закрылась, и они с Эсме остались вдвоем в клуатре, где Джульетта так часто тосковала по Итану.

Внутри занялась раскаленная добела паника, и Джульетта оглядела аркады, в ужасе предчувствуя, что он наблюдает, изгибая губы прохладной улыбкой. В аркадах не было ни души, и пульс слегка унялся. Конечно, Итана нет. Эсме – ненастоящая Девушка в Серебряных Туфлях.

Джульетта в несколько быстрых шагов догнала Эсме и крепко схватила за локоть:

– Эсме, послушай меня. – Голос слабый и как будто ненастоящий. – Надо уходить. Ты в опасности.

Та вырвалась, в гневе кривя лицо:

– Отстань от меня. Ты не испортишь мне выступление.

– Эсме, пожалуйста. – Под ребрами пульсировала безнадежность. – Надо выбираться из театра. Они тебя убьют. Они убьют нас обеих.

Эсме засмеялась резко и недоверчиво:

– Ничего лучше не придумала? – Она замотала головой. – Теперь это моя роль. Итан рассказал мне, сколько ты ошибалась. Он говорит, им вообще не стоило тебя брать. – Ее глаза мерцали. – Сегодня в Шоу кульминация, и ее отдали мне. Особую сцену, все будут смотреть.

– И почему они это сделали? – в отчаянии спросила Джульетта. – Подумай сама. Почему они отдали сцену тебе, а не настоящей Девушке в Серебряных Туфлях?

– Почему? Потому что я лучше. Лучше, чем ты, и лучше, чем она.

– Эсме, пожалуйста, поверь мне. – Джульетта слышала страх в собственном голосе. Наверняка Эсме тоже его слышала. – Надо уходить. Прошу тебя.

Но Эсме сильно оттолкнула Джульетту, и та отлетела назад. Когда выпрямилась, Эсме уже пробежала через клуатр и исчезла за дверью. Джульетта помчалась следом, схватилась за ручку, но дверь не поддалась. Джульетта с трудом втянула воздух, и тут вновь навалилось искушение. Можно уйти, отыскать другую толпу, укрыться в ней. Она сделала все, что могла.

Руку пронзила боль, и Джульетта сообразила, что по-прежнему держит ключ, который ей дала Ливи. Он впечатался в ладонь, как клеймо. Вновь вспыхнула надежда, и Джульетта сунула ключ в замок. Ключ повернулся, дверь открылась. Проход за дверью пустовал, как и коридор за ним. Ей опять понадобился ключ, чтобы открыть дверь у подножия лестницы, которую она преодолела бегом.

В коридоре наверху ни следа Эсме, но Джульетта знала, где та должна быть. Казалось, воздух закончился и ей нечем дышать. В своей панической решимости она думала только о том, как добраться до Эсме, но теперь в голове снова всплыл все тот же вопрос.


И что ты будешь делать?


Голос не Оливии и не Ливи. Ее собственный голос, и он полнился чем-то опасно близким к обреченности. Да с чего она взяла, что сможет помешать? Она одна против всей мощи Театрального округа.

Она устало приблизилась к двойным дверям, толкнула их и вступила под высокую крышу бального зала. Впереди к дальней стене уходила центральная платформа, а под ней пустота до самого первого этажа, до бального зала и прозрачных занавесей, которые, вероятно, скрыли ее мать, когда та испустила свой последний изломанный вздох.

Джульетта не услышала, а почувствовала шевеление толпы – зрители набились в галереи внизу, тянули шеи, пытаясь разглядеть, что происходит в вышине. На самых высоких балконах, откуда платформу было видно лучше всего, стояли лишь несколько фигур в черном.

Ледяное спокойствие охватило Джульетту.

Прекрасная, совершенная симметрия.

Звучала тема Лунарии. А перед Джульеттой, чуть раскачивая платформу, Эсме исполняла свой последний танец.

Глава 36

Джульетта обессилела, опустела, будто все, чем она была, вырвали с корнем, оставив дыру.

Эсме опять сияла радостью и триумфом, ее улыбка слепила глаза, но Джульетта смотрела мимо, туда, где на дальний край платформы ступил Итан.

Она знала, что должна испугаться, но страх был далекий и размытый – усталая печаль с отзвуками сожаления обо всем, что она предпочла не знать.

Итан зашагал к Эсме, и Джульетта тоже зашагала и встала между ними. Она будто следовала сценарию, написанному не для нее – для другой актрисы, смелее и решительнее.

Итан шел не спеша, и уголок его губ изгибала усмешка. Джульетте хотелось закрыть глаза, но она боялась того, что увидит в темноте. Балконы под ними все еще заполнялись. Она и не думала, что театр вмещает столько народу. Вот что самое жестокое – присутствие огромной аудитории. Столько свидетелей увидят, что вот-вот с нею произойдет, и ни один не шевельнет пальцем: она в ловушке за стеклом своей роли. Что бы она ни делала, они будут просто смотреть, а потом унесут увиденное с собой и вплетут его в свои якобы правдивые истории об Округе. Их становилось все больше. И не только на балконах и галереях. Люди толпились в бальном зале, пробирались сквозь занавеси в нетерпеливой жажде ничего не упустить. Но в бальном зале все и закончится, как много лет назад закончилось для Мадлен.

Итан остановился и теперь с непонятной гримасой смотрел вниз на толпу. Эсме перестала танцевать и тоже застыла. У нее в лице читались замешательство и, кажется, первые намеки на страх.

Платформа покачнулась, и Джульетта, обернувшись, увидела, что к ним приближается Ливи. За ней через двойные двери проскользнули фигуры в черном и встали по краям, безмолвным кольцом окружили сцену.

Ливи прошла мимо Джульетты, и Итан воззрился на нее.

– Тебе здесь быть не положено, – вполголоса сказал он. – Все должно быть сыграно иначе.

– И как же все должно быть сыграно? – Ливи кивнула на Джульетту. – Ты собирался все сделать сам?

– Не понимаю, о чем ты, – невозмутимо ответил Итан. – Сегодняшнее представление спланировал Дейнс. Что бы ни случилось, я уверен, что рабочие сцены быстро возьмут все под контроль и Шоу продолжится.

– А потом что? – спросила Ливи. – Уйдешь в тень и подождешь другого шанса?

Итан покачал головой:

– Не знаю, что ты там себе думаешь, Ливи, но я просто играю свою роль, как и все. – Что-то блеснуло в его глазах и тут же исчезло – Джульетта усомнилась бы, что вообще видела, если бы ее не окатило холодом. – Поговорим об этом потом.

– Интересный будет разговор, да? – Голос Ливи ожесточился. – Почти такой же интересный, как тот, что у меня случился перед выходом. – Она кивнула на Джульетту. – Как думаешь, что она мне сказала?

– Понятия не имею, – ответил Итан. – И сейчас не время.

Ливи склонила голову набок, пригляделась к нему.

– Ты не знаешь, что происходит на локации, да? – Она тихонько рассмеялась. – Скажем так, у нас стало несколько больше артистов.

В глазах Итана вспыхнуло осознание.

– Музыка, – сказал он. – А я-то гадал, в чем же дело. – И он тотчас взял себя в руки. – Тем больше причин пошевеливаться. Потом разберемся, что пошло не так.

– Шоу должно продолжаться, – ответила Ливи. – Конечно. Но я думаю, что мы все задаемся одним и тем же вопросом. Сценарий-то чей? – Она посмотрела вниз, в бальный зал. – Очевидно, не твой. Тебе непросто будет впарить историю про дым и зеркала людям, на которых с высоты нескольких этажей грохнется реальность. – Джульетта поморщилась, и Ливи взглянула на нее. – Прости. – И повернулась к Итану. – Режиссера? – Она покачала головой. – Нет. С чего бы ему? Так чей же тогда?

Не успел Итан ответить, снизу донесся шум, потом напряженно загудели голоса, а некоторые прорезались из общего гула.


Туда. Охранять двери. Никто не уходит.



Платформа. Наверх, быстрее.



Полиция. Всем оставаться на местах.


Джульетта замерла, и почти болезненная надежда сжала ее легкие.

Ливи опять тихо засмеялась:

– Сюжет продолжает развиваться.

Итан пронзил ее взглядом, отошел к краю и посмотрел вниз. Там, очевидно сконфуженные, озирались туда-сюда лица в масках. Но фигуры с верхних балконов уже расходились, исчезали в потайных проходах, которые вели на эти недоступные зрительские места.

Словно зараженная их примером, Эсме тоже бросилась к двери. Даже сквозь грим Джульетта видела, как она побелела, и испугалась за нее, но не успела окликнуть – снова раздались крики, на сей раз ближе. Под ними на один из верхних балконов вошла группа мужчин. Один задрал голову, и сердце Джульетты подпрыгнуло от узнавания, а все тело затряслось от облегчения.

Ламберт был напряженный, лицо мрачное, но при виде Джульетты ответное облегчение промелькнуло в его глазах. Следом за ним появился Мансфилд и тоже запрокинул голову к платформе. Затем обернулся к полицейским, что-то рявкнул, и те исчезли за дверью. Инспектор снова обернулся и вдруг застыл, глядя через весь бальный зал на дальнюю галерею. Там, положив руки на перила, обозревая руины своей идеальной истории, стоял Конрад Дейнс. Под взглядом Джульетты он посмотрел на Итана и кивнул на Мансфилда, имея в виду очевидный вопрос.


Твоя работа?


Итан слегка потряс головой.

Заговорил Мансфилд:

– Ужасно сожалею. Кажется, я чему-то помешал?

– Боюсь, именно так, – спокойно ответил Дейнс. – Уж не знаю, в чем проблема, но надеюсь, мы сможем ее разрешить и продолжить представление.

Он посмотрел вниз, в бальный зал, где полицейские сгоняли упирающихся зрителей в одну из открытых дверей. Те на ходу выворачивали шеи, отчаянно стремясь напоследок охватить взглядом непостижимые события у них над головой.

– Давайте поторопимся, если можно. Вряд ли наши посетители будут полны желания сотрудничать, если вы лишите их зрелища, за которое они заплатили.

– Тогда вы с ними будете в одной лодке, – сказал Мансфилд.

– Вовсе нет, инспектор, – ответил Дейнс. – Вы, конечно, получите от меня всю возможную помощь в расследовании преступления, которое вы тут якобы разоблачаете. Хотя я боюсь, что вы снова будете разочарованы.

– Разочарован? – Мансфилд взглянул на платформу. – Не в этот раз. Дым и зеркала – вот что вы мне сказали двадцать лет назад. Ну, зеркала я теперь вижу. – Он резко встряхнул головой. – Один артист, одна роль. Все знают, как это работает, поэтому никто никогда не думал заглянуть глубже.

Режиссер оставался неколебимо спокоен:

– Сегодня особенный спектакль, с некоторыми изменениями в нашей обычной программе. – Он не оглянулся, когда дверь позади него открылась и на балкон вошли двое полицейских. – Все стало бы понятно, если бы нас не прервали.

– Все и так совершенно понятно, – ответил Мансфилд. – Убийство. Сокрытие. Заговор на протяжении многих поколений.

– Как это драматично, – очень вежливо отвечал Дейнс. – Почти достойно Театрального округа. Но скажите мне, инспектор, есть ли у вас доказательства этих гнусных преступлений? Свидетели? – Он поднял бровь. – И кстати говоря, есть у вас право здесь находиться? Я полагаю, вы осведомлены, что ваши полномочия заканчиваются у ворот Округа.

– Мы обсуждали это в прошлый раз, – ответил Мансфилд. – Вы себя мните неприкосновенными, однако условия Королевского дара ясны.

Дейнс склонил голову набок:

– Так что вы выбираете? Преступления, совершенные лицами, не проживающими в Округе, или преступления, совершенные в отношении оных лиц? Потому что, повторяю, мне кажется, что у вас опять проблема с юрисдикцией.

– Не пойдет, Дейнс, – ответил Мансфилд. – Даже если бы я хотел сыграть в игру, в которую никто, кроме Округа, не играет уже сотни лет, процитированные правила предоставляют мне юрисдикцию недвусмысленно. – Он кивнул на Джульетту. – «Преступления, совершенные в отношении лиц, не проживающих в Округе».

Дейнс поднял брови:

– Вы сказали – «убийство». Но я вижу совершенно живую, по счастью, девушку. Что касается ее статуса, он под вопросом. У Окраин долгая и довольно спорная история.

– То есть вы знаете, что она живет на Окраинах, – ответил Мансфилд. – Она обратилась к нам за помощью.

Сердце Джульетты подпрыгнуло. Ее коротенькая невразумительная записка. Юджин.

Дейнс пожал плечами:

– Люди расскажут вам то, что считают правдой, но уверяю вас, что никакая опасность никому не грозила. Все это просто Шоу.

Страх Джульетты должен был отступить, едва Мансфилд так уверенно ворвался в театр, – кавалерия спешит на помощь, – но сейчас она в ужасе заподозрила, что власть ускользает от него. Страх вернулся: вот-вот Мансфилда похлопают по плечу и выведут с балкона в сопровождении его коллег, и он больше сюда не придет. После этого ей останется лишь исполнить смертельный танец вместо Эсме под музыку, которая все еще играла, тихо и зловеще. И тогда вперед выступит Итан, и Шоу в самом деле продолжится – до самого финала, который он запланировал.

С. МАРШАК

Позади Джульетты раздался голос, и она обернулась – на центральную платформу ступил седой мужчина. Джульетта узнала его, хотя лишь однажды видела пятно его лица через зеркало.

 сочинения в четырех томах.

– Лили Картер. – Помощник Режиссера перешел платформу, остановился на краю и устремил взгляд вниз, на Дейнса. – Элспет Грэм. Мэттью Блэр.

Том первый.

Стихи, сказки, песни.

– Келлан… – тихо произнес Режиссер.



– Мириам Эссен, – продолжил Помощник Режиссера, будто не услышав. – Эвелин Макаллистер. Фиби Уорд.

– Уорд. – Мансфилд замер. – Макаллистер.

С. Я. МАРШАК

– Катя Вински. – Помощник Режиссера покосился на Джульетту. – Мадлен Остин.

Память детства драгоценна для человека. То, что запомнилось с детства, не забывается всю жизнь. А запоминается крепко все необычайное, яркое, поразившее глаз и слух, доставившее радость, давшее толчок воображению. И мы уносим с собой в нашу жизненную дорогу первый рассвет, увиденный в детстве, и первый цветок, раскрывшийся перед нами, и первый снег, и первую звезду, и первую мелодию, тронувшую нашу душу, и первые звонкие строчки стихов, которые мы повторяли в младенчестве.

И Джульетту пронзила боль – она поняла. Это был список потерь.

В кинохронике военных лет есть кадры, запечатлевшие приезд С.Я. Маршака к танкистам для передачи им нового танка, который был построен на премию, полученную группой поэтов и художников за их стихи и рисунки. Стоя на крыле мощной боевой машины, самый штатский, самый мирный из поэтов читал бойцам свои стихи. И, став в кружок на лесной поляне, молодые солдаты, еще недавние читатели детских книжек Маршака, с радостью слушали знакомые энергичные строки, которые помнили с детства. Вот поистине свидетельство народной славы поэта!

– Шарлотта Бродёр. Лакшми Рахман. Миллисент Дэвис.

Когда он договорил, повисло долгое, тягостное молчание. Его нарушил Мансфилд, который обернулся к Дейнсу:

Имя Самуила Яковлевича Маршака оттого так широко известно в нашей стране, что дружба поэта с читателем начинается уже в ту пору, когда в руки ребенка даётся чудо-игрушка — первая книжка с картинками, которую он сам еще даже не умеет прочесть, и продолжается эта дружба, не обрываясь, до тех пор, пока растрепанная любимая книжка не перейдет по наследству к сыну уже успевшего вырасти читателя. Вот уже более тридцати с лишним лет стихи Маршака сопровождают у нас в Советской стране ребенка на всех ступеньках возраста. Сначала: самые короткие в мире стихи — задорные звонкие двустишия-подписки к картинкам («Эй, не стойте слишком близко, — я тигренок, а не киска!»), веселые азбуки, забавные считалки, смешные рассказы про «человека рассеянного с улицы Бассейной» и про то, как «дама сдавала в багаж диван, чемодан, саквояж», загадки, песни и сказки, стихи про «Почту» и про «Что мы сажаем, сажая леса»; потом «Быль-небылица» о прошлом, о старой, дореволюционной жизни, поэмы о «Неизвестном герое» и «Ледяном острове», сказка-пьеса «Двенадцать месяцев» и вошедшие в хрестоматию гордые стихи «Наш герб». А на пороге юности Маршак открывает перед этим своим читателем сокровищницу мировой поэзии — сонеты Шекспира и песни Бернса, лирику Китса, Вордсворта, Гейне, Петёфи и других замечательных поэтов.

– Все еще думаете, что сможете выкрутиться? – В глазах у Мансфилда полыхал триумф.

– Это просто имена, – бесстрастно отозвался Режиссер.

Стихи Маршака учат ребенка поэтическому восприятию жизни, приобщают к богатствам родного языка и мировой поэзии. Понятно, что, и вырастая, советский человек, где бы он ни жил, кем бы он ни был, — педагогом в школе, инженером или рабочим на заводе, трактористом в колхозе, врачом, солдатом, — сохраняя в памяти эти стихи, остается благодарен своему первому учителю поэзии.

– Не просто имена, – сказал Келлан. – Ничто не теряется. Ничто не исчезает. Ты нередко говорил мне, что Шоу – это история Округа, написанная поколениями Режиссеров, поколениями твоего племени. Ну, есть и другая история, собранная поколениями моего. Не знаю, как это началось – возможно, искупление, – но фрагменты этих потерянных жизней рассеяны по театру, и я отдам полиции все до единого.

Не занимая никаких должностей, Маршак является подлинным общественным деятелем нашей страны, принимая живое участие в ее культурной жизни, выступая в печати, поддерживая постоянную связь со своими читателями.

– Это признание? – Мансфилд шагнул вперед, вцепился в балконные перила.

– Это приглашение к признанию. – Келлан не сводил взгляда с Дейнса. – По-моему, Режиссер забыл, сколько всего доверил мне. Лучше, если он признается сам, чем вы будете вытягивать это опасное знание по частям из меня. – Теперь он обратился к Дейнсу. – И еще кое-что ты говорил мне снова и снова. Иерархия обещаний – какие нельзя не сдержать, а какие можно и забыть.

Каждый день в большой дом на улице Чкалова, который и сам уже давно живет в стихах, почтальон, чей труд прославлен в двух «Почтах», приносит письма со всего света: из городов и деревень Советского Союза, из Англии, из далекой Японии, из Китая, из демократических стран Европы. На многих письмах даже точного адреса нет — написано просто: «Москва. Союз писателей — Маршаку». Или совсем коротко: «Москва — Маршаку». Вот письмо, в котором мать трогательно благодарит поэта за ту радость, что его стихи доставили ее больному сыну. Вот зарубежный друг поздравляет с Новым Годом и желает мира и дружбы между народами. Вот юноша с дальнего севера прислал свои первые наивные и неуклюжие стихи — еще недавно он шёл по плохой дорожке, был вором, а теперь хочет трудится, стать человеком, жить честно. А вот — привет из Японии — цветные фотографии и патефонные пластинки, воспроизводящие спектакль «Двенадцать месяцев» на сцене японского театра «Хаюдза»…

– Келлан…

В письме, которым С. Я. Маршак откликнулся на стихи юноши, были очень верные слова: «Чтобы стать писателем, надо быть хорошим читателем», и я помню, как горячо говорил Самуил Яковлевич о том, что у нас должна быть создана большая и прекрасная «Антология», которую можно было бы посылать таким юным корреспондентам — вместе с советом читать хорошие книги. Это стремление научить любить книгу, приобщить человека, особенно молодого, к искусству, к литературе, вообще к культуре, помочь понять великую деятельность человеческого духа, творческие усилия человечества во все века и во всех странах земли, — и есть то высокое одушевление, которое движет работу Маршака в литературе.

– Даю тебе шанс сдержать их все. Те, что ты давал мне, и те, что дал Округу. – И, не повышая голоса, Помощник Режиссера прибавил: – Ты сдержишь свои обещания или я нарушу все мои. Тебе решать, Режиссер.

Он — просветитель в самом широком смысле слова. Как никто другой, он чувствует преемственность и связь культур, движение — основу человеческой деятельности, мощный поток времени, который определяет направление, характер и судьбу разных течений в искусстве.

Тут его голос сорвался, но то, что в нем пробилось, не походило на простую ненависть. Сожаление звучало в нем, поизносившееся почтение и боль расставания.

Маршак и сам начинал свой трудовой путь и вырос, как поэт, в том могучем и грозном, небывало высоком потоке, который зовется великой социалистической революцией — Октябрьской революцией в России. Ее идеи — вера в коммунистическое братство людей и народов, в торжество свободного и творческого труда, в красоту справедливой и чистой жизни — стали его мерилом в жизни и литературе. Он был одним из тех, кто пришел в первые годы советской власти строить новую культуру небывалого в мире социалистического государства, он — из славной стаи зачинателей молодой советской литературы.

– Какие обещания? – Мансфилд переводил взгляд с Келлана на Дейнса. – О чем вы?

Призвание человека далеко не всегда определяется сразу — на заре его жизни. И того, кто рано сам открыл в себе свой дар и был поддержан другими, можно назвать счастливцем. Таким «счастливцем» был С. Маршак, чье литературное дарованье с детства было верно угадано им самим и его воспитателями.

Ему никто не ответил. Режиссер и его Помощник смотрели друг другу в глаза, и Джульетта почти различала высоковольтные линии напряжения между ними. Дейнс уступил первым – отвернулся, обвел глазами бальный зал, артистов и рабочих сцены, затем устремил взгляд на балки под крышей, будто сквозь нее различал гигантский купол из стекла и стали. Лицо его оставалось невозмутимым, но в медленном повороте головы Джульетта прочла, что сейчас будет.

Самуил Яковлевич Маршак родился в 1887 году и провел раннее детство в провинциальной глуши под Воронежем. Отец его работал техником на заводе; это был талантливый самоучка-изобретатель, кочевавший с места на место в поисках настоящего дела; он первый привил своим детям стремление к знанию, интерес и уважение к человеческому труду, ко всякому мастерству.

Через весь зал Дейнс в упор посмотрел на Мансфилда. Задрал подбородок, нацепил улыбку шоумена, которую Джульетта однажды уже видела.

Книга была в этой семье любимым другом, стихи рано вошли в жизнь будущего поэта. С самых ранних лет у него складывались уже свои вкусы и пристрастия. «Я любил в детстве смешное и героическое, — вспоминал С. Маршак впоследствии. — Лирику я почувствовал позже — в юности. Сочинять стихи начал лет с четырех. К одиннадцати годам я написал уже несколько длиннейших поэм и перевел оду Горация».

– Какая драма, – сказал он. – Ну хорошо, я признаюсь. Вы наконец-то поймали меня, инспектор. Будь на мне маска, вы могли бы сорвать ее под изумленный вскрик зрителей. – Он изобразил, как перекидывает плащ через плечо, и склонился в глубоком поклоне. – Пора уходить со сцены.

Эти первые литературные опыты поощрялись гимназическим учителем маленького поэта, латинистом, человеком широко и разносторонне образованным, хорошо знавшим русскую и западноевропейскую литературу. Дружба с этим недюжинным человеком, заброшенным судьбой в глухую провинцию, европейски элегантным, ироническим, очень одиноким, осталась в памяти поэта как одно из ярких впечатлений детства и, несомненно, сыграла большую роль в формировании его таланта. Любовь к классической поэзии, любовь к языку, знакомство с мировой поэзией, первые попытки переводить стихи иноплеменных поэтов — все это рождалось под влиянием учителя. И, может быть, именно эта дружба ребенка со взрослым на всю жизнь оставила в поэте убеждение, высказанное им позже в стихах и статьях, что ребенок всегда тянется к взрослым, что ему интереснее жизнь взрослых, чем жизнь детей, потому, что ребенок всегда мечтает поскорее вырасти, стать большим, жить, как большие.

– Смейтесь сколько хотите, Дейнс, – жестко сказал Мансфилд. – Все кончено. Фиби Уорд. Эвелин Макаллистер. Шарлотта Бродёр. Их тела нашли в реке неподалеку.

И в дальнейшем судьба была щедра к мальчику, одарив его встречами с замечательными людьми русского искусства. Из провинциального захолустья — подростком — он, как в сказке, был перенесен в северную столицу — в Петербург, учился в одной из лучших гимназий, жил в доме, где бывали художники, писатели, артисты. Одной из первых его жизненных удач была встреча с В. В. Стасовым, известным критиком-искусствоведом. Стасов водил мальчика в музеи, в оперу, где пел Шаляпин, на концерты знаменитых музыкантов; в Петербургской Публичной библиотеке, где работал тогда Стасов, будущий поэт проводил целые дни, рассматривая старинные книги и гравюры, слушая горячие споры об искусстве.

– Уверяю вас, инспектор, я совершенно серьезен, – ответил Дейнс. – Вы правы. Все кончено. Вы победили. Победителю и флаг в руки. – Он скупо улыбнулся. – Но прежде, чем меня уволокут в наручниках, нужно решить с преемником. – Он посмотрел на Итана. – Ты знаешь, что делать.