«Отличный вопрос, – заметил викарий. – Возможно, со временем мы дойдем до него».

Когда я открыла дверь на кухню, мои мысли на секунду вернулись к отцу, потом внезапно к миссис Мюллет, и тут меня парализовало: что, если она тоже член «Гнезда»?

Охваченная дрожью, я замерла на пороге. Эта мысль никогда не приходила мне в голову, хотя я знаю миссис Мюллет всю жизнь.

Почему бы и нет, подумала я. Она целую вечность рядом с отцом, который вполне может быть самым большим из всех больших колес. И кто заподозрит деревенскую кухарку?

Она такая же невидимка, как и я.

Мой язык зачесался от желания спросить ее, что она выяснила на чаепитии «Ворчливых наседок», но что-то в глубине души заставляло меня осторожничать: делиться секретами с неподходящим человеком смертельно опасно.

Что происходит в голове у этой женщины? Когда инспектор Хьюитт явился допросить ее, она была вне себя от волнения из-за того, что ее подозревают, а потом наедине со мной и Доггером призналась, что это была игра. В ее безумном смехе, когда ее охватили воспоминания, крылось что-то более, намного более глубокое, чем ошибка опознания.

Тем не менее мы поклялись защищать ее. Так или иначе, она могла стать орудием убийства. Если только она не рассказала нам всю правду, тогда это будет нелегко.

Я беззаботно проскользнула на кухню. Миссис М. начищала плиту.

– Эгей, Дживс, – сказала я, – что вы знаете об отравлении морепродуктами?

– Видала раз или два, – ответила она. – В пансионе леди Рекс-Уэлс. В таких больших местах случается, да ведь? Морепродукты отовсюду – от Африки до Занзибара. Рыбные ножи, вилки для устриц, всякое столовое серебро. Само собой, тогда все заметают под ковер. Не хотят сплетен. Помнится, как-то раз нас накормили солониной из Ирландии. Ботулизм, как сказал доктор. Очень плохая штука.

– Расскажите мне о морепродуктах, – попросила я, уже наполовину зная ответ.

– О! Это был не фунт изюма! Повариха приготовила масляных моллюсков, привезенных профессором Майбэнком – ну, этот знаменитый полярный исследователь – аж с Аляски. Двенадцать человек вывернуло наизнанку! Двое умерли, и профессор тоже. Об этом писали в «Дейли Мейл».

– Значит, можно смело утверждать, что вы хорошо знакомы с отравлением морепродуктами, – сказала я без нажима.

– Не меньше вашего, думаю так, – сказала миссис Мюллет, парируя мой вопрос. Она не дура.

– Я не видела это своими глазами до майора Грейли, – заметила я.

– Это точно моллюски? Я подозревала. Его тошнило, как из брандспойта.

– Да. Я сделала химический анализ.

– Я так и знала! Так и знала! Так и знала!

Она сделала глубокий вдох и посмотрела мне в глаза.

– Я кое-что вам принесла.

Она порылась в буфете и достала свою сумку – плоский соломенный мешок для походов на рынок по понедельникам, куда можно было вместить все – от чека до курицы. Покопалась в недрах и выудила блокнот.

– У меня не очень получается, но Альф говорит, я делаю успехи.

Она открыла блокнот на первой странице, и у меня перехватило дыхание. Там во всей своей почившей красе был нарисован карандашом лежащий на полу майор Грейли. Она зафиксировала все мрачные подробности: блеск мертвых глаз, чисто выбритый подбородок с тремя пропущенными волосками у челюсти. Его рот был открыт, и из уголка губ извергалась река слюны.

– На тот момент он был мертв недолго, – заметила я. Слюна испаряется.

– Нет, – прошептала она. – Думаю, в нем еще теплилась жизнь, но он уже не дышал.

Она снова сунула руку в сумку и достала круглое зеркальце из бакелита, имитирующего панцирь черепахи.

– Я поднесла зеркало к его губам… – низко наклонившись, она жестами изобразила, как это делала. – Оно не запотело. Я заплакала. Не удержалась.

Даже сейчас при одном воспоминании об этом миссис Мюллет вздрагивала. Я дала ей время прийти в себя и быстро просмотрела остальные рисунки.

– Вот это да, – сказала я, положив руку ей на плечо. – Выдающиеся рисунки. Вы упустили ваше подлинное призвание, миссис М. Но почему?

– Что почему? – спросила она.

– Зачем вы его нарисовали? Разве вам не было страшно?

– Страшно? – переспросила миссис М. – Я ничего не боюсь, с тех пор как стала взрослой. Это перерастаешь.

– Но почему? – настойчиво повторила я.

– Почему я его нарисовала? А-а-а. – Она испустила долгий вздох, потом наконец сказала: – Любовь или то, что когда-то было любовью, то, что от нее осталось, пускает корни глубоко, как тисовые деревья на церковном кладбище. Никогда не знаешь, что там происходит в глубине. Я знала, что другой возможности не будет. Может, звучит не очень разумно, но со временем вы меня поймете.

– Я понимаю. Совершенно точно. Я чувствую в точности то же самое.

Наверное, это первый раз, когда я употребила слова «в точности», и они прекрасно ощущались на языке – как глоток сидра на террасе в жаркий летний день.

Я обхватила ее руками, и она обняла меня в ответ, а потом отстранилась, как будто пожалела о сказанном.

– Значит, они вам нравятся, – сказала она. – Мои рисуночки…

– Они отличные, – сказала я.

На секунду я почувствовала себя полной дурой. Недавно я ворчала из-за того, что должна иметь дело с убийством без тела, а теперь, на моей собственной кухне, прямо перед моими глазами лежит блокнот с зарисовками места преступления – настолько прекрасными, будто они вышли из-под карандаша Леонардо да Винчи.

А потом мне в голову пришла жуткая мысль.

– Вы показывали их инспектору Хьюитту?

– Нет. Он не спрашивал. А кроме того, он почти обвинил меня в убийстве прямо в лицо. Если бы он глянул на мои рисунки, он бы знал, что я была там, как вы это называете? На месте преступления. Что у меня есть… как это называет мисс Кристи?

– Орудие, мотив и возможность, – сказала я. – У вас могли быть все три составляющие.

– Могли быть – это чепуха на постном масле. Могли быть сапоги всмятку. Мoгли быть в рот не положишь.

– Понимаю ход вашей мысли, – сказала я, – но умы Агаты Кристи и инспектора Хьюитта работают иначе.

– Нет, – ответила она, – ничего не знаю про него, но я взяла несколько ее книжек в библиотеке. Альф говорит, они все одинаковы: прозвучал выстрел… а потом триста страниц с плясками нарядных крестьян.

– Можно взять? – спросила я, положив ладонь на блокнот.

– Возьмите, – ответила она, и у нее дернулся глаз, как будто она подмигнула. – Если он мне понадобится, я попрошу.

Я прятала свое сокровище в карман, когда снаружи до меня донесся специфический звук. Мой болезненно чуткий слух улавливает определенные звуки с почти нереального расстояния, и это тот самый случай: прерывистое поскрипывание, как будто пищит птенец.

– Слышу машину викария, – сказала я. – Что он может хотеть от нас?

У старичка «Морриса-Оксфорда» викария были целых два дефектных подшипника, которые то работали, то не работали, в зависимости от передачи, издавая ужасно раздражающий скрип.

– Надеюсь, у него нет плохих новостей, – заметила миссис Мюллет. – С викариями такое случается.

Кухонная дверь распахнулась, и явился викарий в компании Ундины. Она была взволнована, и я поняла это еще до того, как она открыла рот. И викарий беспокойно сжимал руки.

– А! Флавия, – сказал он. – Миссис Мюллет.

– В чем дело? – спросила я. – Что-то случилось?

– И да, и нет, – ответил викарий. – Видите ли, произошел инцидент… на уроке по конфирмации.

– Опять вонючие бомбы? – поинтересовалась я, пытаясь изобразить жизнерадостность.

– Нет, ничего подобного, – сказал викарий. – Просто Ундина… я хотел попросить Синтию отвезти ее домой, но потом подумал, что это несправедливо по отношению к ребенку.

Что бы Ундина ни натворила, это явно что-то из ряда вон. Викарий привык справляться с непослушными детьми и имел дело с множеством прискорбных нарушений христианского братства.

– Понимаете, – заговорил он, – мы выделили время, чтобы пригласить эти юные души в церковь пообщаться со старшими прихожанами. Добрые леди из алтарной гильдии вызвались организовать прием, чтобы, так сказать, принять их в религиозное общество. Мы поем псалмы, чтобы установить музыкальную связь… связь… э-э… с христианской общиной. Это торжественный момент в новой жизни кандидата: разделенная любовь и вера, общение юных и взрослых. Весьма торжественный момент.

– Да, – сказала я.

– Одна леди садится за орган и дирижирует. Мы всегда поем детский псалом – простота и величайшее благоговение. Сегодня это был «Справедлив господь Иисус».

Поскольку я сама несколько раз пела этот псалом, я хорошо его помнила. Бесконечная растительность в его тексте до сих пор звучала у меня в голове:

     Прекрасные луга, леса еще прекрасней…

– Внезапно наше пение было прервано, – продолжил викарий, – самой безбожной музыкой, иначе не скажешь. Звукоподражанием, оскорбляющим Господа.

С этими словами он сунул руку в карман жилета и извлек любопытный металлический предмет, предъявив его нам. Эта штука болталась перед нашими глазами, словно дохлая крыса.

– Я одолжила у Карла варган, – объяснила Ундина. – Ты должна послушать, как он звучит вместе с органом, Флавия! Просто потрясающе!

В экстазе она сложила ручки под подбородком.

Я вытерла рот, пользуясь этим моментом, чтобы изобразить на лице подобающее неодобрение.

– Пожилые леди так огорчились, – говорил викарий, – что я был вынужден отменить занятие.

– Приношу глубокие извинения, викарий, – сказала я. – Уверена, Ундина тоже сожалеет. Не так ли, Ундина?

– Угу, – подтвердила она. – На всю катушку и от всей души.

Ее глаза в этот момент напоминали глаза голубоглазого тигра – такие же глубокие и опасные. Она меня пугала.

– Что ж, тогда я поеду, – сказал викарий. Он посмотрел мне в глаза, и его взгляд шокировал сильнее, чем слова.

Чары нарушила миссис Мюллет.

– Бегите в свою комнату, мисс, – сказала она. – Я принесу вам чашечку чаю с печеньем.

Викарий потер руки и с напряженной улыбкой удалился. Через несколько секунд мы услышали знакомое поскрипывание дефектных подшипников его «Морриса».

Ундина испарилась, как дым.

– Мы. Вот кому нужен чай, – заметила миссис Мюллет. – А юная мисс пусть остынет у себя и подумает о своих преступлениях.

Я улыбнулась, и миссис Мюллет улыбнулась мне в ответ; потом я хихикнула, и миссис Мюллет тоже, и через секунду мы обе цеплялись за кухонный стол, содрогаясь от хохота.

Потом нас отпустило, миссис Мюллет повторила слово «преступления», и мы опять захохотали.

Никогда в жизни я не чувствовала такой близости с другим живым существом. Сильный и пугающий новый опыт.

– Мне надо наверх, – сказала я. – Отнесу Ундине чай.

Миссис Мюллет покачала головой.

– Я позабочусь об этом, – сказала она. – Бегите и хорошенько изучите мои рисунки.

Именно этим я и планировала заняться. Эта женщина сверхъестественно умна. Такое ощущение, что она обладает всеми силами ведьм из шотландской пьесы, только не хихикает, как они.

Она грандиозна. Да, это слово, которое я пыталась подобрать: грандиозна.





11

Вернувшись в лабораторию, я положила блокнот на стол дядюшки Тара и взяла увеличительное стекло. И снова поразилась проработанности рисунка. Как это бывает у самых талантливых художников, ее зарисовки выглядели так, будто их сделали за пять минут, хотя на самом деле это не так. В них чувствовались благородство и легкость пера, свойственные чернильным рисункам Эрнеста Шепарда в «Винни Пухе».

Например, пальцы покойного майора Грейли – не расслабленные, как можно ожидать у трупа, но слегка согнутые, словно указательный палец снайпера на курке: напряженные в агонии мышцы жертвы отравления – эскиз миссис Мюллет говорил об этом так же ясно, как газетный заголовок.

Она отразила легкую потертость воротника и отпечаток стремительно надвигающейся смерти на коже.

Я облизнула большой палец и перелистнула страницу. Дальше, кроме тела майора, были изображены предметы обстановки: стол, стул, буфет. Банка из-под консервов. Она зафиксировала даже следы рвоты на плитке.

Миссис Мюллет явно побывала там до того, как предприимчивая Мэри Белтер сделала уборку. Побывал ли кто-то еще на кухне коттеджа «Мунфлауэр» между ее визитом и моим, помимо полиции?

Столько вопросов, которые нужно обдумать. Разложить по полочкам. Иногда я хочу, чтобы у меня было две головы, чтобы думать о двух вещах одновременно. Подозреваю, что это величайшее упущение в создании человека.

Внимательно изучая рисунки, я заметила кое-что, не виденное ранее: пятно на полу рядом с рукой мертвеца. Миссис Мюллет набросала его едва заметными движениями карандаша – что-то, по рисунку похожее на вафлю, намек на пересекающиеся линии.

У меня в голове что-то щелкнуло. Следы ног!

Стоило подумать о второй голове, как она действительно у меня выросла. Не знаю, что это – шестое чувство или подсознание, но я вознесла хвалу небесам.

И это сработало! Через секунду мой второй мозг выдал еще одну мысль: я уже видела этот рисунок на обуви, и видела его совсем недавно. Но где?

Отрастив вторую голову, мой мозг фонтанировал вопросами. Подтверждает ли рисунок миссис Мюллет, что она не подметала пол в коттедже «Мунфлауэр»? Станет ли человек фиксировать жизненно важную улику на бумаге и потом уничтожать оригинал? Или уничтожит его в любом случае, осознавая, что никто и никогда не заподозрит его в подобной нелогичности?

Иногда ответов нет. А порой их слишком много.

Разумеется, ответ всегда под рукой. Я покажу рисунок Доггеру.



Легкой походкой Мойры Ширер в «Красных башмачках» я слетела по лестнице и выпорхнула во двор. Не хочу привлекать лишнее внимание и показываться на кухне. Но Доггера в оранжерее не оказалось, не было его и в каретном сарае. Я помчалась к огромным лугам, которые мы называем Висто, – это несколько акров земли, заросшей растительностью и украшенной разрушающимися статуями. Когда-то здесь были безупречные георгианские пейзажи.

Доггера нигде не было. Может, у него очередной эпизод? Хотя он не страдал от них уже много месяцев, это может случиться в любой момент, и в таких случаях Доггер превращается в беспомощное создание, воющее на луну. Пытки и плен во время войны надломили его, и я порой задумываюсь, может ли хоть когда-нибудь наступить исцеление. Фурии не дремлют.

В тот ужасный день, когда я наткнулась на Доггера в садовом сарае и обнимала его, пока он приходил в себя, он повторял одно и то же.

«Меня зовут Шалтай-Болтай. Мое звание – капитан. Мой серийный номер…» – прошептал он, перед тем как упасть мешком на пол, и я убаюкивала его, пока он не уснул. Тогда он проспал восемнадцать часов. Я не хотела тревожить его, поэтому принесла подушки и его старое армейское одеяло из дома и укрыла от ночной прохлады. Утром я всем сказала, что он уехал по делам, что было в какой-то мере правдой. Впоследствии он не помнил ничего из этого эпизода.

Сейчас, охваченная беспокойством, я понеслась обратно в его комнату. Постучала, но ответа не было. Я подергала ручку, и дверь медленно открылась. Я вошла и выдохнула. Пусто.

Я уже собиралась уходить, когда мое внимание привлек клочок бумаги. Точно в середине кровати лежала записка.

«Мисс Флавия, я позволил себе позаимствовать “Роллс-Ройс”, чтобы навестить друга.
Искренне ваш,
Артур Доггер».

Старина Доггер. Излучает приличия каждой клеткой. Слов не слишком много и не слишком мало. Он знал, что я буду беспокоиться за него и первым делом зайду в спальню. И не хотел, чтобы эту записку увидел кто-то другой.

Должна признаться, мне сразу стало любопытно, кто этот друг. Единственный друг Доггера, кого я видела, – это Клэр Тетлок, поразительное создание, знавшее Доггера в другой жизни – давным-давно, как они сказали. Но Доггер вряд ли стал бы советоваться с ней по делу об убийстве палача. Или нет? Посмотрим.

Я пришла к выводу, что для себя Доггер представляет такую же загадку, как и для меня. В результате пережитых испытаний его разум то возносился ввысь, то падал на самое дно. И эти два состояния были как две стороны шиллинга – вечно соединенные и обреченные на то, чтобы сменять друг друга целую вечность до самого конца.

– Опять вынюхиваешь, Флавия?

Ундина. Опять.

Я резко развернулась, растерявшись и одновременно недовольная, что не услышала ее шаги. Я что, глохну?

– Я тренируюсь ходить в носках, – продолжила Ундина. – Так удобнее подслушивать. Еще я ищу способы подлизаться к тебе, поэтому помогу найти твоего Астериона. Кто он такой, в конце концов?

– Это мифическое создание, живущее в подземном лабиринте на острове Крит. Попроси Даффи прочитать тебе статью в энциклопедии.

– Мне не нужно просить Даффи. Я сама могу это сделать.

– Я знаю, – сказала я, – но все равно попроси. Она хочет чувствовать себя нужной.

– Ты пытаешься от меня избавиться, да? – спросила Ундина.

– Да, – призналась я. – А теперь иди и преследуй Даффи. У нее слабость к шпионам.

– Не могу, – отказалась Ундина.

– Почему?

– Она со мной не разговаривает.

– Неужели? – удивилась я. – И что же случилось?

– Разве ты не помнишь происшествие на День Святой Троицы?

– Как я могу забыть! Ты заорала «Бу!», когда мы пели «Приди, святой дух». Викарий попросил тебя удалиться. Тебе должно быть стыдно.

– Что ж, но мне не стыдно. Я сказала им, что меня заставила это сделать Даффи. Сказала, что это шутка и они ничего не понимают.

Я вздохнула.

– Что же ты за человек такой?

– Я умная и сообразительная девочка. У меня доброе сердце и не такая уж и недостойная душа. Я однажды сказала это архиепископу Кентерберийскому. Прямо в лицо.

У меня сердце замерло.

– Ты видела архиепископа Кентерберийского?

Ундина кивнула.

– На приеме в саду. Ибу представила меня со словами: «Моя маленькая стигма».

Я едва сдержалась, чтобы не обнять ее. Каким же чудовищем была Лена де Люс? И каким чудовищем вырастет ее дитя?

Но вместо этого возразила:

– Ты шутишь. Никто не будет так говорить.

– Ибу так и сказала. И когда мы ушли, она заявила, что, по словам сэра Артура Шипли, даже архиепископ Кентерберийский на пятьдесят процентов состоит из воды.

Сэр Артур Шипли, насколько я помню, – первейший в мире авторитет по паразитарным червям.

– Вот что тебе скажу, – начала я. – Как насчет того, чтобы пособирать для меня бледные поганки? Они очень нужны мне для одного эксперимента.

На самом деле я ни в чем таком не нуждалась, но прозвучало искренне. Я твердо верю, что бледные поганки украшают комнату, и поэтому всегда держу эти чудеса природы у себя в комнате в небольших вазочках для услаждения взора. Ундина радостно убежит, размышляя о злодеяниях, я останусь одна и спокойно продолжу расследование.

– И в процессе сбора, – продолжила я, – не суй пальцы в рот. Кстати, я подумала, возьми перчатки из оранжереи, понятно тебе?

– Эгег-ей! – воскликнула она и испарилась. Топот ее ног вскоре стих, и этот звук мне что-то напомнил, но я никак не могла вспомнить, что именно.

Почти сразу я начала беспокоиться. Кто в своем уме посылает ребенка собирать смертельный яд? Но потом я решила, почему нет. В жизни каждой девочки случаются моменты, когда ей нужно доверять; моменты, когда ей нужно дать хоть немного свободы. Это все равно что первый раз сесть на велосипед или обнаружить, что можно ехать без руля. Я и сама это делала, так ведь? Хотя это стоило мне синяка под глазом и поездки в Лондон к этому ужасному дантисту на Фарриннгтон-стрит.

К счастью, «Глэдис» хоть и влетела в изгородь, но не пострадала, и реальный ущерб был нанесен только моим зубам и отцовскому кошельку.

Я дотронулась до лица и почувствовала, как мои губы складываются в улыбку. Ундина сделает все на отлично, и меня не посадят за человекоубийство.

Я подошла к восточному окну и выглянула наружу почти с любовью. Фигурка Ундины с плетеной корзиной в руке стремительно удалялась по направлению к деревьям.

Упоминание о сэре Артуре Шипли (как странно, что она запомнила его имя) навело меня на мысль о том, что сэр Артур не только был дважды вице-канцлером Кембриджского университета, но и автором нескольких дюжин публикаций по зоологии. Как минимум одна их них, «Жемчуг и паразиты», имелась в библиотеке дядюшки Тара. Несмотря на заманчивое название, я пока не нашла времени прочитать ее. Если только я найду ее сейчас…

Книги дядюшки Тара были расставлены по формату, потом по цвету и наконец по алфавиту, что кажется мне весьма разумным. По моему опыту, визуальный образ книги – это первое, что приходит на ум, затем вспоминаешь цвет, а потом уже название и (или) автора. Каталогизация – искусство жонглирования, которым обладают немногие. Во всяком случае, так утверждает моя сестрица Даффи.

Насколько я помню, это книга в темном переплете из грубого промасленного льна цвета прогорклого оливкового масла. Да, вот она: «Жемчуг и паразиты».

Сэр Артур хорошо начал, сходу на первой странице процитировав сэра Эдварда Арнольда:



А вы не знаете, как это жалкое бесформенное существо устрица раскрашивает свою крошечную раковину в цвета Луны?

И не успели вы переварить этот лакомый кусочек, как он цитирует поэта Томаса Мура:

     Как дождинки-слезинки капали в море, Где родились жемчужинки в нежном уборе.

«Некоторые восточные народы, – пишет он, – верят, что жемчужины – это капли дождя, падающие в устричные раковины, распахнувшие зев, дабы проглотить их».

Дальше он продолжает свои рассуждения перед тем, как перейти непосредственно к ядам, и даже по беглом прочтении я поняла, что сэр Артур знает, о чем говорит.

Я листала книгу в поисках информации об отравлении двустворчатыми моллюсками, когда до меня донесся далекий крик. Если бы не мой исключительно острый слух и если бы не прозвучало мое имя: «Флавия! Флавия! Флавия!» – то могла бы не обратить внимания.

Я бросилась к окну и глянула на Висто.

К дому катилась стена бурлящего черного дыма. Словно ниоткуда подул восточный ветер, раздувая огонь на траве. Я слегка приоткрыла тяжелое окно, чтобы крикнуть: «Иду! Иду!» – и снова его захлопнула. Кирпичная стена и толстое стекло задержат огонь, а открытое окно нет.

Я понеслась вниз по лестнице, по дороге схватив две метлы из чулана. Вылетела из кухонной двери, словно безумная Мэг Питера Брейгеля во главе армии женщин, собирающихся разграбить ад. Я помчалась по Висто по направлению к остро пахнущему дыму, размахивая метлами, как будто слабое движение воздуха от них могло погасить пламя.

Когда я добралась до Ундины, у нас обеих покраснели и слезились глаза. Она пыталась вытирать слезы локтями.

– Возьми! – прокричала я, сунув ей метлу в руки. Второй метлой я начала сбивать пламя, словно чистила самый грязный ковер в мире. Ундина начала повторять за мной, и вскоре мы колотили по горящей траве, словно парочка немецких кузнецов.

Огонь был уже на полпути к дому, опережая нас. Если он доберется до каретного сарая, на чердаке которого до сих пор хранится старое сено, нам конец. Щетина наших метел почернела и загорелась, деревянные ручки тлели.

– Не останавливайся! – крикнула я Ундине. – Это весело!

Она криво улыбнулась, не вполне поверив мне.

Теперь мы трудились молча, пока я пыталась осознать происходящее. Мы словно в фильме ужасов. Две девочки с метлами сражаются с ужасной бедой. Думать некогда.

Шарк! Шарк! Шарк!

Удивительное дело, но в моменты опасности человеческий мозг может веселиться – возможно, это антидот к опасности.

Где-то на задворках моей памяти, видимо, под действием метлы, открылся маленький чуланчик, и оттуда выскочили слова Льюиса Кэррола. Я прокричала Ундине:



– Если бы семь (шарк!) горничных с семью (шарк!) швабрами

Подметали его полгода,

Как ты думаешь,

Смогли бы они навести порядок? – спросил Морж.



И Ундина отозвалась:



– Я в этом сомневаюсь! – ответил Плотник (шарк!).

И прослезился.



– О, Устрицы! Идите к нам![48] – прокашляла я, почти в слезах.

И снова устрицы? Устрицы, кругом устрицы. Что все это значит?

В этот самый момент я увидела, как к нам торопится Доггер. В руках у него был насос, которым он начал разбрызгивать красную огнетушительную жидкость на языки пламени. Он выглядел как человек, который точно знает, что делает, и который всю жизнь тушил пожары.

Когда Ундина сделала последние несколько взмахов метлой, и мы сложили наши орудия, Доггер быстро расправился с последними языками пожара. Вскоре остались только мы втроем и дым.

– Отличная работа, – заметил Доггер. – Быстро найденное решение и идеальное исполнение. Снимаю шляпу.

Мы с Ундиной изобразили глубокий поклон перед невидимой аудиторией, взмахивая воображаемыми шляпами в лучших традициях Карла Пендраки. Единственная разница заключалась в том, что мы кланялись не в шутку, мы были смертельно серьезны и потом как можно дольше наслаждались воображаемыми аплодисментами.

– Как это началось? – спросила я Ундину. – Ты видела кого-нибудь в лесу?

– Я слышала мотор, но ничего не видела. Может, браконьеры?

Доггер повел нас в дальнюю часть Висто, к окраине леса. Отсюда начиналась сгоревшая трава, теперь от нее осталась длинная извилистая линия. Несмотря на недавний дождь, ветер и солнце на Висто иссушили траву.

Но это было не все.

– Бензин, – сказал Доггер. – Запах чувствуется. Но мы и так это знали, верно? Поняли по черному дыму.

На самом деле я не догадалась, но все равно согласно кивнула. Доггер прав: дым от травы обычно серый.

– И, – поддержала Ундина, – пожары начинаются в одной точке, а не длинной линией. Во время войны нас этому научили.

– Разве ты уже родилась во время войны? – пошутила я, но по-доброму, отдавая должное ее недавним пожарным подвигам.

– Справедливо заметить, – сказал Доггер, – что во время последней войны мы многому научились, особенно по части зажигательных устройств.

– Кто мог такое сделать? – спросила я и сразу же поняла, что знаю ответ. Но вопрос оставался: что из большой картины известно Доггеру? Колеса внутри колес?

– Ответ вполне может найтись в лесу, – сказал он. – Прогуляемся?

Ступая по траве почерневшими от пепла ботинками, мы двинулись в сторону деревьев. Эта часть Букшоу когда-то была королевскими охотничьими угодьями, но сейчас сохранились только остатки еще более старого леса. Редкие тенистые дорожки среди деревьев сузились до пешеходных тропинок. В куче листьев под упавшим дубом обнаружились зигзагообразные следы и отпечаток сапога.

– Неровный ромб или овал с рисунком кожуры ананаса, – сказал Доггер. – Очень приметно.

Я боялась вымолвить хоть слово. Я уже видела отпечатки этих сапог.

И даже догадывалась, кто их носит.

– Нам лучше вернуться, – сказала я, оглядываясь на темные стволы деревьев и почерневший Висто. Внезапно меня охватило беспокойство, и мне стало неловко находиться на открытом пространстве.

Доггер глянул на небо.

– В течение часа пойдет дождь. Земля намокнет. Мы будем контролировать ситуацию из оранжереи.

Удивительно, что порой для создания уюта хватает нескольких мешков с картошкой, брошенных на перевернутое ведро. Над головой по стеклу стучал дождь, заливая нас странным водянистым светом.

Ощущение, как будто меня опустили в самую глубокую океанскую впадину в батискафе профессора Пиккара[49]: все ниже и ниже, дальше от мирских забот, в объятия воды. Неудивительно, что здесь так хорошо прорастают семена. Никогда не чувствовала себя так уютно и безопасно.

Но как же странно, подумала я, что чувствую себя в максимальной безопасности в доме, сделанном из стекла, и в обществе других людей. Удивительное изменение – и тревожное, по всей видимости. Я отбросила эту мысль.

Ундина налила нам чаю. Я никогда раньше не замечала, какая она красивая. На секунду перед нами появилась ее покойная мать – не такая, какой она была при жизни, а такая, какой она могла бы быть.

– Тебе нравятся мои волосы? – поинтересовалась Ундина, разглаживая взъерошенные локоны.

Ее личико было измазано сажей, и, хотя я подозревала, что сама выгляжу не лучше, мне было наплевать. Внешность – ничто для друзей, и даже сопливый нос дороже золота в банке.

– Разве здесь не мило? – продолжила Ундина, рассматривая наш уютный пузырь.

Мы с Доггером синхронно кивнули и глотнули чаю.

– Нет ли у тебя где-нибудь «Пик Фринс»? – невинно приподняв брови, спросила она. Что сразу дало мне понять, что она шныряет по оранжерее, когда никого из нас тут нет. Доггер действительно держит упаковку этого печенья на полке с цветочными горшками. «На случай, если нас навестит Ее Величество», – однажды сказал он.

И однажды был случай, когда я ему поверила. Ходило множество рассказов о том, как покойная бабушка королевы неожиданно объявлялась в разных поместьях, требуя, чтобы ее накормили, и расправляясь с помощью трости со случайными ростками, пробивающимися сквозь древние кирпичи. Она тихо испустила дух несколько месяцев назад, и я лениво задумалась, осталась ли хоть какая-то трава у ворот Святого Петра?

Я улыбнулась, когда Ундина резко нарушила мои мысли:

– Думаешь, это был Астерион?

Я не хотела разговаривать об этом – ни сейчас, ни когда-либо. Я не могу это допустить.

– В греческой мифологии, – сказал Доггер, – Астерионом звали Минотавра, мужчину с головой быка, живущего в Кносском лабиринте.

– Правда? – Ундина выпучила глаза. Описание Доггера впечатлило ее куда больше, чем мое.

– Некоторые верят, – продолжил Доггер, – и я, пожалуй, склонен с ними согласиться, что миф о лабиринте зиждется на смутных ощущениях об извилистой структуре человеческого мозга. Возможно, кто-то изучал мозг врагов, павших в битве.

Я задержала дыхание. Доггер намеренно уводит разговор от опасности, с которой мы столкнулись, или он на самом деле ничего не знает об отце? Беседа начала напоминать мне ходьбу по канату, и я шла осторожно, качаясь между мифологией и перспективой внезапной, неожиданной насильственной смерти. Это случилось с майором Грейли и могло произойти с нами тоже.

– Можете догадаться, чем его кормили, этого минотавра? – спросил Доггер, глядя в глаза Ундине.

– Сосисками! – воскликнула она.

– Нет, – улыбнулся Доггер. – Каждые девять лет ему присылали людей. Четырнадцать мальчиков и девочек. Или это были девять мальчиков и девочек каждые четырнадцать лет?

Благослови тебя господь, Доггер, подумала я.

Ундина задергалась от волнения. Подобные мерзкие факты интересуют девочек в определенном возрасте, но у мальчиков этот интерес не проходит никогда.

– Какая часть Минотавра была быком? – уточнила она.

– Только голова, – ответил Доггер. – В остальном он был человеком.

– Батюшки! – сказала она. – Дыхание быка! Должно быть, это было ужасно для тех мальчиков и девочек.

– Да, – согласился Доггер, – полагаю, так и было.

– Дыхание быка! – повторила она. – Мы можем дистиллировать его и продавать как одеколон. «Вечер на Кноссе». Мы будем как сыр в масле кататься.

Повеяло незримым присутствием Карла Пендраки.

Но когда разговор ушел в сторону от каннибализма, я увидела, что Ундина заскучала. Она встала со своего ведра и начала бродить по оранжерее, перебирать различные предметы и озираться в поисках чего-нибудь еще интересного.

Она начала возиться с викторианской вазой, стоявшей раньше в спальне моей матери Харриет. Доггер всегда ставил в нее свежие цветы.

– Смотрите! – внезапно сказала она. – Дождь закончился.

Мы так погрузились в историю о быке и лабиринте, что даже не заметили.

– Теперь я пойду за грибами, – объявила она. – После дождя они будут расти как водоросли.

– Ты перемажешься, – заметила я. – Обуглившаяся трава – это страшная грязь.

Ундина резко хохотнула.

– Я уже в грязи, – сказала она, и это правда. С этой логикой не поспоришь. Ее платье и джемпер были испачканы сажей, лицо выглядело как у театрального шута. Миссис Мюллет будет вздыхать и вздымать руки к небу.

Маловероятно, чтобы поджигатель до сих пор скрывался в лесу. Доггер улыбнулся, и это означало разрешение.

Ундина бросилась к двери, потом остановилась и оглянулась.

– Ибу просто обожала бледные поганки, – сказала она, как будто ей это только что пришло в голову. – Она называла их «мои прыщавые мастера уговоров» и смеялась.

У меня кровь застыла в жилах, и я не удивлюсь, если Доггер тоже похолодел.

– Удачной охоты, – выдавила я. – Не забудь корзинку.

Когда она ушла, повисло долгое молчание. Доггер первым нарушил его.

– Она скучает по матери, – сказал он наконец.

Я смогла только кивнуть. Я тоже скучала по матери, но сейчас не время поднимать эту тему.

Я все еще грелась в теплом свете дружбы, но вскоре оно сменилось ощущением, будто все рушится.

Пришло время рассказать правду. Всю правду. Я не помню, когда я последний раз это делала. Словно адвокат защиты в Олд Бейли, спрятавший длинные пальцы под лацканы пиджака, я привыкла скупо делиться лишь теми фактами, которые требовала ситуация.

– Доггер, – начала я, – мне надо кое в чем признаться. Я была не до конца честна с тобой.

– О? – удивился Доггер.

Должна ли я рассказать ему и нарушить слово, или мы продолжим жить дальше с невидимым клином, вбитым между нами?

Я бросилась в омут с головой.

– Миссис Мюллет призналась мне, что в молодости майор Грейли ухаживал за ней. Но пожалуйста, Альф не должен узнать. Он безумно ревнив.

Доггер ненадолго уставился в затуманенное окно, потом посмотрел мне в глаза.

– Да, – сказал он. – Я знал об этом.

– Она тебе тоже рассказала?

– Логика требует, чтобы я молчал, – сказал Доггер.

Вот оно что: кожура еще одного банана, которую нужно переступить. Еще один спор – за и против, секреты и добродетельная дружба.

– Жизнь – это не терновый куст, да, Доггер?

– Да, мисс Флавия, это наверняка.

– Я ужасно хочу показать тебе кое-что, – внезапно сказала я, охваченная приступом дружелюбия. – Сбегаю в дом и принесу. Подождешь здесь?