14. Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик?

Ты был первым, кто посетил меня в «Улье».

Часть 1

Читал свои стихи, глядя в открытое окно или мне в глаза, улыбался моим картинам, и обоим нам было весело.

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания — исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

Андре Сальмон. Сейчас отыщу. Вот: слышу звук его имени. Вижу бледное лицо. Жму руку.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик?».

Макс Жакоб. Смахивает на еврея. Рядом с Аполлинером[23] он словно другой расы.

На первый взгляд время Петра I уж точно подпадает под богато звучащий термин «точка бифуркации», что попросту означает развилку. Историческую развилку, когда страна выбирает путь дальнейшего развития. Именно в этом русле в России шли дискуссии о Петре, и в XVIII и в XIX веке. Одни говорили: здорово, что Петр ввел Россию в Европу. Другие видели в этом большое зло. К концу XX века страна продемонстрировала, что вопрос гораздо сложнее. Задачи по-прежнему те же, что и в петровские времена. Решение предполагается оттуда же, то есть сверху. За три века основы устройства страны не изменились. И это многое говорит о сути петровских реформ.

Помню, однажды мы пошли с ним вместе пообедать в кафе неподалеку от «Улья».

Итак: «Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов вы видите на экранах.

У меня в кармане – пусто, еле наскреб сорок су. А Жакоб, похоже, рассчитывал, что платить буду я.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Мы ели салат, соус, соль – все на букву «с».

Защитник на процессе — политолог, президент Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

А потом не спеша пошли к нему на Монмартр. У него было много свободного времени, а у меня еще больше.

Сейчас прошу вывести на экран материалы по делу.

Пришли: вот его дом, двор, крохотная каморка, вход сбоку – настоящий витебский дворик. На стенах, сразу за порогом, маленькие картины. О чем мы говорили? На каком языке?

Я мало что понимал. И, честно говоря, мне было страшновато.

Его рачьи глаза блестели и вращались. И сам он все время вертелся, дергался. А то вдруг раскрыл рот и замер. Только дышит с присвистом. Смеется и словно манит, притягивает меня глазами, раздвинутыми губами, руками.


Материалы по делу.
31 декабря 7207 года Россия пребывала в недоумении. В народе поговаривали, что завтра наступит не 7208, а всего лишь 1700 год. Молодой государь, вместо союзников в войне с Османской империей, привез домой из Европы бритву, рубанок и новый юлианский календарь. Реформы и нововведения Петра Iсовпали с рубежом двух столетий и коренным образом изменили историю государства. В России появляются мощные армия и флот. Вместо неэффективной боярской думы учреждается Сенат — прототип кабинета министров, с персональной ответственностью руководителя. Вводится знаменитая «Табель о рангах». Теперь продвижение по службе зависит не от происхождения, а от собственных достижений. Проводятся реформы образования. За 25 лет в стране выпускают в 2 раза больше книг, чем за всю прежнюю историю книгопечатания в России. Всеми силами Петр пытается изменить облик российского солдата, дворянина и помещика. Одним из его первых указов стал запрет на ношение бороды. Но главное — постепенно в правящей среде, а затем и среди остального населения, складывается совершенно иное мировосприятие, иная система ценностей и эстетических представлений. Вольтер позже напишет, что русские за 50 лет смогли добиться того, чего другим нациям не удаётся сделать и за 500. Однако указы царя Петра, нарушавшие привычный уклад жизни, поначалу не приняли не только в российской глубинке, но и при дворе. А интенсивная модернизация не смогла не сказаться на здоровье нации. Как считают многие критики Петра, население России после этих реформ сильно сократилось. По словам историка В. Ключевского: «После Петра Россия стала сильнее, но народ беднее».
Что было бы со страной, если бы не было Петра? Можно ли говорить о том, что петровские преобразования оправдали затраченные средства? И оказалась ли страна в выигрыше от царских реформ?


«Если поддамся, сожрет меня с потрохами, а косточки выбросит в окошко», – думал я.

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос к Млечину и к Кургиняну — в чём актуальность темы? Прошу Вас, сторона обвинителя. Вернее, сам обвинитель. Вам слово, Леонид Михайлович.



Млечин: Иногда, ей-богу, кажется, что в нашей стране вообще ничего не меняется. Как при Петре сидели и ждали, что батюшка придумает, так и сейчас. Как тогда вся модернизация шла от императора, так и сейчас, мне кажется, о модернизации в стране говорит один только президент Д.Медведев. Как и тогда, так и сейчас, люди замерли, пассивные, в ожидании, что сделают сверху, придет ли что-то сверху. А не придет, может быть, даже станет и легче.

Мансарда Аполлинера – безмятежного Зевса.

Петр, конечно, останется в истории как Великий. И памятник стоит ему в Петербурге. И будет стоять всегда. И он действительно принес, и старался принести в нашу страну, всё, что он мог, хорошего. И это правда, но что именно он принес, давайте задумаемся.

Стихами, цифрами, текучими слогами он прокладывал путь нам всем.

Условно говоря, часы. Увидел нечто, привез часы. Ага! И по сей день, давайте, сейчас в зале посмотрим, у кого какие часы? Все иностранные. И пошло, и поехало! Что-то не растет кукуруза, увидели — давайте будем кукурузу здесь растить. Нет автомобилей — покупаем «Фиат». «Жигули» и по сей день существует, а наших автомобилей как не было, так и нет. Он привнес сюда конечный продукт! И при этом выстроил систему, при которой страна сама, общество само, народ сам по себе ничего не придумывает и не создаёт. А в этом беда! Импортным можно пользоваться, но недолго. Заёмное нужно, но только до того момента, пока сам научишься что-то создавать. Он выстроил жесткую систему, которую называйте, как хотите, хоть вертикалью власти, как сейчас любят. И приказ иногда хорошо. На фронте.

Бывало, выходил из угловой комнаты с цветущим улыбкой лицом. Нос хищно заострен, глубокие глаза излучают страсть.

Сванидзе: Время истекло.

Млечин: Но по приказу открытие, за которое дают Нобелевские премии, не дают. Не позволяют создать. И нет у нас Нобелевских премий. И нет, к сожалению, общества, способного создавать своё.

Огромный живот он носил как полное собрание сочинений, а ногами жестикулировал, как руками.

Сванидзе: Время истекло, Леонид Михайлович.

Млечин: В этом вина Петра. Благодарю Вас, Ваша честь.

У него дома всегда кипели споры.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, защитник, Сергей Кургинян. Прошу.

Вот он подходит к дремлющему в уголке человечку и тормошит его:

– Знаете, что надо сделать, месье Вальден[24]? Надо устроить выставку картин вот этого молодого человека. Вы не знакомы? Месье Шагал.

Кургинян: Возможно, вина Петра и состоит в том, что у нас сегодня нет Нобелевских премий. Но я, наверное, думаю, что с таким же успехом эту вину можно возложить на Владимира Мономаха, или на Рюрика, или на кого-нибудь ещё. Нельзя ли поискать поближе что-нибудь? Это первое.

Однажды мы с Аполлинером вышли от него вдвоем, собираясь поужинать у Бати на Монпарнасе.

Вдруг он остановился на полном ходу и сказал:

Теперь второе. Петр исповедовал концепцию «меркантилизма», согласно которой внутренний рынок очень быстро насыщался внутренними товарами. Рассказы о том, что только завез товары сюда — это сейчас завозят «Мерседесы». Гигантское увеличение чугуна, создание нового типа продукции, новый рост мануфактуры и так далее, определялся тем, что гигантские налоги на ввоз продукции из-за рубежа сопрягались с мерами поощрения внутреннего рынка. Но всё это мелочи.

– Смотрите, вон Дега переходит улицу. Он слепой.

Мне кажется, что намного важнее другое. В течение тысячелетий история занималась — чем? Издержками и приобретениями действий тех или иных великих фигур. Одни говорили — больше издержек, другие — больше приобретений. А потом родилась специфическая субкультура, которая отделила одно от другого. И стала огульно убивать достижения, и подчёркивать издержки. И я лично считаю, что эта субкультура, которую можно называть по-разному: специстория, пропаганда, или вот мне ближе термин «постмодернистский вариант истории». Она представляет собой огромную угрозу. Ибо, обратите внимание, она особо бурно разрастается именно у нас. И если мы это не остановим, мы будем получать то дискредитацию Александра Невского, то Петра, то всей нашей истории.

Дега шел крупным шагом, один, нахмуренный, мрачный, тяжело опираясь на трость.

Сванидзе: Время закончилось, Сергей Ервандович.

За ужином я спросил Аполлинера, почему он не познакомит меня с Пикассо.

– Пикассо? Хотите стать самоубийцей? Так кончают все его друзья, – ответил Аполлинер с неизменной улыбкой.

Кургинян: И жить мы не сможем!

Сванидзе: После короткого перерыва мы приступим к слушаниям.

«Что за волчий аппетит», – думал я, глядя, как он ест.



Сванидзе: В эфире Суд Времени. В центре нашего внимания Петр I. Первый вопрос сторонам: Можно ли назвать реформы сверху историческим изобретением Петра?

Может, ему нужно столько пищи для умственной работы? Может, эта прожорливость – залог таланта? Побольше есть, побольше пить, а остальное приложится.

Я предоставляю слово стороне обвинения.

Аполлинер ел словно пел, кушанья у него во рту становились музыкой.

Млечин: Если можно, давайте для начала выведем цитату одного замечательного историка, книги Сергея Соловьева «Публичные чтения о Петре Великом». По-моему, доказательство № 1 просто называется.

Вино звенело в бокале, мясо клокотало под зубами. Со всех сторон знакомые, ему приходилось то и дело кивать направо-налево.

Сванидзе: Пожалуйста, первое доказательство обвинения.

О! О! О! Ах! Ах! Ах!


Материалы по делу.
Из книги Сергея Соловьева «Публичные чтения о Петре Великом»: «Необходимость движения на новый путь была сознана, обязанности при этом определились; народ поднялся [и собрался] в дорогу, но кого-то ждали, ждали вождя, вождь явился». Соловьев С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М., 1984. С. 38


В промежутках он опорожнял бокал, запрокинув голову и блистая белоснежной салфеткой.

Покончив с обедом, мы вышли, пошатываясь и облизывая губы, и пошли пешком до самого «Улья».

Млечин: Конечно, это традиция российская, в ожидании кого-то другого, это правда. Были и до Петра люди, которые многое делали для России. Мы тоже не должны себе представлять так, что появился Петр, а до Петра вообще ничего не было, и ничего не создавалось. А можно ли я приглашу первого свидетеля: Андрей Михайлович Буровский, профессор, доктор наук, автор книги о Петре. Андрей Михайлович, будьте добры. Давайте мы с Вами побеседуем. Так что же у нас, реформы сверху — это историческое изобретение Петра? Или до него тоже кое-что было сделано?

– Вы никогда здесь не бывали?

Тут живут цыгане, итальянцы, евреи, есть и женщины. В кафе на углу в проезде Данциг, может, найдем Сандрара.

Андрей Буровский, кандидат исторических наук, доктор философских наук, профессор: А царя Соломона вспомнить не хотите? Начиная с глубочайшей древности, с фараона Нехо, даже с фараона Джосера, то есть за 30 веков до Рождества Христова были…

Захватим его врасплох. Вот увидите: он раскроет рот, точно собрался проглотить пару яиц, и примется рассовывать по карманам исписанные стихами листки.

Млечин: А если к России поближе?

Здесь рядом бойни, рыжие детины безжалостно и ловко убивают моих бедных коров.

Буровский: Владимир, оба Ивана Грозных — и Иван III, и Иван IV. А Борис Годунов? А всё Смутное время? А первые Романовы? Весь XVII век в России — это сплошные реформы. Это специфическая традиция абсолютно любой страны почти на любом витке её истории. Реформы снизу редки. Более того, реформы узурпаторов не проходят — они незаконные. Нужен законный владыка, который деспотически, жестко поведёт страну. Вопрос — куда он поведёт?

Показать Аполлинеру свои картины я долго не решался.

Дело в том, что в отличие от большинства реформ, которые мы назвали, реформы Петра I— это фикция. Всё, что приписывают Петру: от кукурузы и зеркал, и кончая реформой армии и флота — дело его отца и деда. А конец реформ приходится на правление Федора, старшего сводного брата Петра. Примерно 1680–1681 годы. Тогда, благодаря этим реформам была выиграна первая война с Турцией. Причем блестяще выиграна!

– Вы, я знаю, основатель кубизма. А я ищу другое.

Млечин: Вы совсем отрицаете за Петром звание реформатора, Андрей Михайлович?

– Что же другое?

Буровский: Нет, почему же, в определенной степени, реформы были. Вопрос — какие? Это не те реформы, которые прописаны в учебниках. Это превращение свободной европейской страны в примитивную, восточную деспотию.

Тушуюсь и молчу.

Млечин: Россия была европейской страной до Петра?

Мы проходим темным коридором, где с потолка сочится вода, а на полу полным-полно мусора.

Буровский: Несомненно. Более демократичная, чем Британия.

Круглая лестничная площадка, на которую выходит десяток пронумерованных дверей.

Млечин: Благодарю Вас, Ваша честь.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, сторона защиты. Вопрос свидетелю обвинения.

Открываю свою.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, а вообще бывает другой путь? Кроме того, который описан С.Соловьевым, который восхищен Петром Великим. Тут… Кажется ли Вам, что тут описана классическая схема любого исторического преобразования? По-моему, Вы это и сказали?

Аполлинер входит осторожно, точно опасаясь, что все здание рухнет и его завалит обломками.

Буровский: Нет, я сказал то, что это очень типичная, но не единственно возможная картина.

Лично я не уверен, что теория – такое уж благо для искусства.

Кургинян: Вы не можете назвать другую?

Импрессионизм, кубизм – мне равно чужды.

Буровский: Пожалуйста.

По-моему, искусство – это прежде всего состояние души.

Кургинян: В такое, «додемократическое» время, до XXI века.

А душа свята у всех нас, ходящих по грешной земле.

Буровский: Да, пожалуйста, ради бога. Избрание Романовых на престол.

Душа свободна, у нее свой разум, своя логика.

Кургинян: И что?

И только там нет фальши, где душа сама, стихийно, достигает той ступени, которую принято называть литературой, иррациональностью.

Буровский: Земля избирала царя, а не царь проводил реформы. Земля была главней царя.

Я имею в виду не старый реализм, не символический романтизм, который принес мало нового, не мифологию, не фантасмагорию, а… а что же, Господи, что же?

Кургинян: И что?

Буровский: В Европе примеров такого рода гораздо больше. Начались раньше.

Кургинян: Людовик XIV…

Но школы, скажете вы, только отражают прогресс формы.

Буровский: Вот после Смутного времени, вполне однозначно, Россия стала государством, стала страной, где земля была важней царя. И царь не проводил никаких реформ без согласования с землей, с Земским собором.

Кургинян: Я понял.

Да уже первобытное искусство владело техническим совершенством, к которому стремятся, изощряясь и ударяясь в стилизацию, нынешние поколения.

Буровский: Участвовало в этих Земских соборах, пассивно или активно, примерно 5 процентов населения России.

Этот прогресс формы – все равно что пышное облачение Римского папы рядом с нагим Христом или богослужение в роскошном храме рядом с молитвой в чистом поле.

Кургинян: А что это были за 5 процентов? Вы не уточните?

Буровский: От свободных крестьян…

Аполлинер сел. Он раскраснелся, отдувается и с улыбкой шепчет: «Сверхъестественно…»

Кургинян: Сколько их было?

На другой день я получил от него письмо с посвященным мне стихотворением «Rodztag»[25].

Буровский: Вы имеете в виду, сколько свободных крестьян?

Ваши стихи обрушивались на нас ливнем.

Кургинян: В процентах, Вы же называете проценты.

Верю, вы и сейчас размышляете об акварельных тонах, о новом поприще для живописи, о проклятых поэтах, обо всех нас, кого хоть раз коснулись своим словом.

Буровский: Порядка 30 процентов?

Увяла ли, померкла ли или по-прежнему сияет улыбка, озарявшая его лицо при жизни?

Кургинян: Крестьян? А остальные?

Я проводил целые дни на площади Конкорд или в Люксембургском саду.

Буровский: Посадские люди, служивые люди. Священники, их было много — полмиллиона.

Разглядывал Дантона и Ватто, срывал листья.

Кургинян: Аристократия вообще не участвовала в принятии решений?

О, вот бы оседлать каменную химеру Нотр-Дама, обхватить ее руками и ногами да полететь!

Буровский: Аристократии было очень мало. Всего 100 боярских родов. Россия как раз до Петра — классическая страна, где очень мало аристократии и почти нет чиновников.

Подо мной Париж! Мой второй Витебск!

Кургинян: То есть Россия — это демократическая страна?



Буровский: Несомненно!

Я много раз говорил: никакой я не художник. А кто же – да хоть корова, не угодно ли?

Кургинян: И при Иване Грозном тоже?

Кому какое дело? Я даже собирался так и изобразить себя на визитной карточке.

Буровский: Да, конечно! Несомненно!

Похоже, в то время корова была главным действующим лицом в мире. Кубисты рассекали ее на куски, экспрессионисты терзали кто во что горазд.

Кургинян: Понятно. Давайте зафиксируем, что Вы считаете страну демократичной при Иване Грозном…

Неожиданно предчувствия воплотились в реальность на Востоке.

Сванидзе: Время истекло, поэтому завершайте.

Собственными глазами видел я в галерее Канвейлера, как покоробились картины Дерена, Хуана Гриса и других. От них отставали краски.

Кургинян: …и на этом поставим точку. Спасибо.

Буровский: Не только при Иване Грозном. А вот теперь — точку!

Уезжая в Берлин устраивать свою выставку, я словно увозил с собой провозвестия грозовой эпохи.

Сванидзе: Сторона защиты. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Мои картины, без рамок, теснились на стенах двух комнатушек, где располагалась редакция журнала «Штурм», штук сто акварелей были навалены на столах.

Кургинян: Пожалуйста, на экран наше доказательство.

Это было на Потсдамер-штрассе, а рядом уже заряжали пушки.


Материалы по делу.
Из книги Федора Достоевского «Дневник писателя»: Царь Иван Васильевич употреблял все усилия, чтобы завоевать Балтийское побережье, лет сто тридцать раньше Петра. Если б завоевал его и завладел его гаванями и портами, то неминуемо стал бы строить свои корабли, как и Петр, а так как без науки их нельзя строить, то явилась бы неминуемо наука из Европы, как и при Петре.


Что делать, если мировые события видятся нам только через полотна, сквозь слой краски, точно сгущается и дрожит облако отравляющих газов?

В Европе грянула война. Пришел конец кубизму Пикассо.

Кургинян: Я обращаю внимание, что Достоевский — почвенник, как мы знаем. Он не западник. И что он отдает должное Петру, это первое. И что его позиция абсолютно созвучна той, которая говорилась в доказательстве защиты [читай «обвинения» — прим. стенографа], за которое мы очень благодарны: страна ждала вождя; она созрела для вождя. Исторические преобразования были необходимы, они начались.

Теперь, я хотел бы передать слово Павлу Александровичу Кротову, доктору исторических наук, профессору Санкт-Петербургского государственного университета.



Павел Кротов, доктор исторических наук, профессор СПбГУ: Спасибо.



Кургинян: У нас основной вопрос, можно ли назвать реформы сверху историческим приобретением Петра?

Какая-то Сербия, что за важность! Истребить всех этих босяков!

Кротов: Петр не вписывается в обычные ординарные рамки. Вот, выдающийся историк С. Соловьев сказал: «…народ поднялся и собрался в дорогу, ждали вождя, и вождь явился». В моем представлении всё было наоборот. Народ был пассивен. Народ, может, и ждал вождя, но он… куда его поведут, туда он в реальной обстановке России XVII века и шёл. И вот явился Петр. И из страны слабой, отсталой, которую открыто не уважали, сделал великую державу. Сделал за два десятилетия. Создал флот, которого не было.

Поджечь Россию и нас с нею вместе…

Сванидзе: Если можно, завершайте, время уже закончилось.



Кротов: Регулярную армию, из той, которая бежала от одного слуха, что идут шведы. В общем, новую столицу за двадцать лет сделал, которая стала крупнейшим городом на Балтике. И одним из крупнейших портов. И всё это делал — я завершаю — вопреки, а не благодаря. То есть, я завершаю цитатой. Историк… публицист петровский Посошков сказал, думаю, он более прав, чем С. Соловьев: «Ты, государь, на гору один тянешь за десятерых. А под гору — миллионы». Ему приходилось преодолевать сопротивление миллионов. Восстания, бунты, заговоры. Но он сделал своё дело. И это дело продолжается и поныне. И Россия — она была великой, и она останется, благодаря Петру. Она вышла тогда…

Я не почувствовал в Берлине, что меньше чем через месяц начнется кровавая комедия, которая превратит весь мир, а заодно и Шагала, в невиданный театр, где развернется грандиозное действо, разыгранное целыми народами.

Сванидзе: Спасибо.

Никакое предчувствие не остерегло меня от поездки в Россию.

Кротов: Пожалуйста.

Я собирался съездить месяца на три: на свадьбу сестры и чтобы увидеть ЕЕ.

Сванидзе: Прошу Вас, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Ваш вопрос свидетелю.

Мой четвертый, и последний, роман почти выветрился за четыре года жизни за границей! В Париже осталась только связка писем.

Млечин: Павел Анатольевич, давайте с Вами продолжим этот разговор. Разве Петр не подмял под себя города, где были зачатки демократии, о которой говорил Ваш коллега профессор, сидящий напротив. Не подмял, и не лишил возможности людей присоединиться к нему в реформировании. Разве не в этом вот историческая-то проблема России, что ждем: придет император-реформатор и потащит один вверх — хорошо, а не придет — все вниз покатились. Разве не как раз это-то Петр и не сделал? Всё подчинил. Разделил на губернии. Лишил даже того минимального демократического начала, которое уже было в России, которое могло бы развиваться, как и в других странах. Вы не согласны со мной?

Еще год – и все, скорее всего, было бы кончено.

Кротов: Я, конечно, не согласен с Вами. Дело в том, что…

В Берлине я пробыл недолго и двинулся в Россию.

Млечин: Почему — конечно?

– Смотри, вот она, Россия, – сказал я своей спутнице-француженке, сойдя на перрон вильненского вокзала.

Кротов: Ну, потому что я принципиально другой позиции придерживаюсь. Она основывается на всем моем, ну, наверно, 30-летнем опыте изучения Петра Великого. И я хочу сказать, что Вы не учитываете, в каких условиях Петр начал. Подмял под себя города? Города были слабые. И вот, протопоп Аввакум, лидер старообрядчества, сказал: как положено испокон века, так и должно быть, — я своими словами говорю. Вот народ что думал. Не надо реформ. Надо сохранять Святую Русь, как тогда говорилось. И Петр пошел, разорвал с традицией.

И еле успел удержать носильщика, который чуть не улизнул с моими вещами.

Млечин: Извините ради бога, я Вас нисколько не прерываю. Разве в городах не развивалось то, что важно так — русская культура? Да, они были слабые. Так их придушат. Ребеночек рождается слабый, так ты его придуши сразу! А может дать ему возможность развиться? Смотришь, и олимпийский чемпион по тяжелой атлетике!

На перроне не пробиться – царь, пожелавший посетить Одессу, остановился здесь проездом и принимает делегацию на вокзале.

Кротов: Петр I это и дал! Он создал Петербург…

Мне вспомнилось, как нас, школьников, водили за город приветствовать государя, прибывшего в Витебск, чтобы принять парад войск, отправлявшихся на фронт (шла Русско-японская война).

Млечин: Где ж дал! Где города? Во что они превратились? Эти города в России.

Вышли мы затемно.

Кротов: …и 483 корабля пришло в Петербургский порт! Заморских, с моря — в 1723 году. Порта не было еще двадцать лет, примерно, назад, двадцать ровно. А тут крупнейший на Балтике порт. Петр перенес торговлю из Архангельска в Санкт-Петербург. Петербург стал крупнейшим уже на Балтике, самым красивым городом, за двадцать лет.

Возбужденные, заспанные мальцы сбивались в стайки и тянулись через заснеженное поле. Потом нас выстроили вдоль железнодорожного полотна.

Млечин: Ну, посмотрите, что произошло со старыми русскими городами? Тверь, Псков, Новгород! Посмотрите, что с ними произошло. А ведь это было — центр русской культуры. Здесь развивалась Россия.

Так, стоя на снегу, мы долго ждали императорского поезда.

Сванидзе: Время закончилось. Завершайте, пожалуйста.

Во избежание покушения на августейшую особу состав остановили посреди поля.

Млечин: И куда это все делось? Разве не Петр придавил все это?

Наконец появился царь, очень бледный, в простой военной форме.

Кротов: Россия совершила скачок. Во всех отношениях. В том числе и в городской жизни.

Издали было плохо видно, мы тянули шеи, но нас поставили тесно, как баранов в стаде, не пошевельнуться.

Сванидзе: Очень коротко, если можно.

Вдруг из цепочки школьников выскочил мальчик и побежал к царю, размахивая над головой петицией.

Кротов: И реформированы были практически все области. В том числе и городская жизнь. По крайней мере, не была угнетена. И он дал самоуправление городам. В 1699 году были созданы бурмистерские избы. Прав было, конечно, маловато, но…

Тут же вокруг Николая сомкнулось облако князей, министров, генералов – сияющий сонм вельмож в парадных одеждах. Статные, крепкие, с седыми шевелюрами или лысинами, грудь в орденах, суровые и улыбающиеся, пешие и конные – они составляли царскую свиту.

Млечин: Вот именно, первых секретарей райкомов, председателей горисполкомов, прав было море. Благодарю Вас.

Падал снег. Издали и совсем рядом слышались возгласы «ура!» из тысяч глоток. Национальный гимн застывал на холоде и превращался в жалобные завывания. Оркестры играли одновременно в нескольких местах.

Сванидзе: Спасибо, коллеги, спасибо. Короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Царь, облепленный снегом, принимал парад, по временам приветствуя проходящие войска.



Полк за полком дефилировали перед ним и шли прямиком на фронт.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Тема наших слушаний: «Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик».



Вопрос сторонам: Была ли возможность у Петра I проводить реформы другими методами?

– Что за свинский город! А мы еще, как назло, застряли тут на вокзале! – говорил я спутнице. – Вот не повезло, особенно тебе… Ну да ничего, я устрою тебя в поезд. Доберешься до Царского, найдешь своего сенатора, который ждет не дождется гувернантку.

Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович.

Кургинян: Россия — великая. Мы не спорим, что она великая. Она бы могла быть более великая. Но если Петр завел страну в тупик, то одно из двух. Либо её из тупика кто-то вывел. Тогда кто? И второе. Если она заведена в тупик и её никто из него не выводит, то она не может быть великой.

Выходит, это Россия?

Теперь вопрос еще один. Есть такой уклад, абсолютно традиционалистский, из которого выйти уже невозможно. Это превращается в застой, а потом застой в такое всяческое удержание традиций вопреки всему. Чем выше этот уклад, тем больше усилий нужно, чтобы вывести из него. Конечно лучше, чтобы усилия были не так велики. Но иногда кажется, что вот только таким способом её можно выводить.

В общем-то я ее плохо знал.

Теперь, пожалуйста, можно на экран доказательство. Доказательство № 6.

Да и не видел. Новгород, Ростов, Киев – где они и какие?

Сванидзе: Доказательство № 6 защиты.

Нет, правда, где?

Я всего-то и видел Петроград, Москву, местечко Лиозно да Витебск.


Материалы по делу.
Из речи царевича Алексея о своем отце Петре I: «Близкие к отцу люди будут сидеть на кольях, и Толстая, и Арсеньева, свояченица Меньшикова; Петербург недолго будет за нами.»


Но Витебск – это место особое, бедный, захолустный городишко.

Кургинян: Это позиция традиционалистской «демократии», которую здесь защищали. Вот это — то, что было альтернативой. Говорят, а вот тогда бы у нас началась демократия. «Будут сидеть на кольях…» И этот будет сидеть, и этот, и этот. Петербург — к черту. Вот в чем позиция…

Там остались девушки, к которым я не смог подступиться – не хватило времени или ума.

Млечин: Нельзя ли уточнить, что произошло с самим Алексеем? Кто на кольях-то оказался, в конечном счете?

Там десятки, сотни синагог, мясных лавок, прохожих.

Кургинян: Нет. На кольях…

Разве это Россия?

Млечин: Уточните, пожалуйста.

Это только мой родной город, куда я опять возвращался.

Кургинян: С Алексеем что произошло, не знает никто.

Млечин: Да-да-да.

И с каким волнением!

Кургинян: Он умер.

Именно в этот приезд я написал витебскую серию 1914 года. Писал все, что попадалось на глаза. Но только дома, глядя из окна, а по улицам с этюдником не ходил.

Сванидзе: Прошу прошения, у меня есть два замечания. Царевич Алексей умер при очень странных обстоятельствах в тюрьме. И, по общему мнению, был задушен. Кем? Когда? Другой вопрос. Но он перед этим был приговорен к смертной казни по приказу своего отца Петра I.

Мне хватало забора, столба, пола, стула.

Второе. Никаким он, к чертовой матери, демократом не был. Шла при дворе борьба за власть. На стороне царевича Алексея была часть приближенных его отца. А именно круг, связанный с Долгоруковыми и Голицыными. Противостояли ему другие приближенные его отца, в частности Меньшиков. Он поссорился с отцом. Был он заточен. И вот, задушен.

Вот сидит перед самоваром, откинувшись на спинку стула, дряхлый старик.

Теперь прошу Вас продолжить.

«Кто вы?» – спрашиваю глазами.

– Как? Вы меня не знаете? Никогда не слышали о проповеднике из Слуцка?

Кургинян: Нет, я не могу просто продолжить, поскольку эта длинная филиппика должна иметь ответ.

– О, в таком случае зайдите, пожалуйста, ко мне. Нельзя ли вас просить… Как бы это сказать?..

Сванидзе: Длинная…? Это не филиппика, это замечание по поводу цитаты из Алексея и вашего диалога.

Как объяснить, чего я хочу? Вдруг он повернется и уйдет?

Кургинян: Ну, можно назвать её — давайте не будем спорить, филиппика это или замечание. Скажем — замечание

Но нет, согласился, усаживается на стул и моментально засыпает.

Сванидзе: Скажем, замечание.

Видели портрет старика в зеленом? Это он.

Кургинян: Но, на это замечание невозможно не отвечать.

Вот еще один старик проходит мимо нашего дома. Седой, смурной. С котомкой.

Сванидзе: Нет, я прошу прошения. Филиппика — это обвинительная речь, Сергей Ервандович…

«Да может ли он открыть рот, чтобы попросить подаяние?» – думаю я.

Кургинян: Хорошо, хорошо.

А он и правда молчит. Просто входит и стоит у порога. Стоит и стоит. Если ничего не подадут, уходит, как пришел, без единого слова.

Сванидзе: …а никаких обвинений в моей речи не было.

– Послушайте, – окликаю я его, – зайдите-ка ненадолго. Садитесь. Вот сюда. Какая вам разница – посидите, отдохните. А я вам дам двадцать копеек. Только наденьте молитвенные одежды моего отца и сядьте.

Кургинян: Это моя оценка. У Вас — другая. Можем по-разному относиться, но не отвечать я не могу.

Видели моего молящегося старца? Это он.

Сванидзе: Пожалуйста, отвечайте. Дело в том, что Вы завели разговор о демократических взглядах Алексея — я впервые об этом слышу.

Кургинян: Пожалуйста-пожалуйста. Пожалуйста, я завел разговор о том, о чём считаю нужным.

Хорошо, если удавалось поработать спокойно. А то однажды попался тип – древнего и трагического вида, похожий на грозного ангела. Но я не мог выдержать больше получаса… Уж очень от него воняло…