Их особо-то и не прессовали, сами накосячили по полной, наплели веревок. Следаки они мастера гнать про поблажки всякие в случае чистосердечного, вот и эти повелись на базары их гнилые и заложили нас, короче.
«Вино хорошее, – подумал Полковник. Он неторопливо допил вино. – Не может такого быть, чтобы я со своими ребятами и не прорвался! Главное теперь – не дать противнику поднять голову, не дать опомниться. Навалиться и придушить. Ехала машина темным лесом за каким-то интересом. Инте, инте, интерес…» – Полковник нажал кнопку.
И хоть мы пошли сразу в отказ, понятно, никакого моря уже не видать, а как только пальцы откатают, нам специнтернат светит. И в тот же вечер мы с детдома ломанулись. Про море уже и не думали, понимали, что менты по дороге повяжут. Ночевали по чердакам, на тех дачах, где хозяева в город уехали. Старались больше одной ночи нигде не задерживаться. Жили нормально, пока бабки были, каждый день в кино торчали, с буфетом. Слушай, доктор, дай курнуть, сил уж нет терпеть!
Тут же в кабинет зашел один из сидевших в холле охранников:
Ладно, пусть покурит. В реанимации Семерки мы курильщикам не отказывали. Считалось, что они так откашливаются лучше. Я поставил ему на пузо лоток, вставил сигарету, чиркнул зажигалкой. Синяк на его лице стал цвета баклажана. Леня жадно затянулся, прикрыл правый глаз, откинулся. Ну, еще бы, повело с непривычки, да еще под опиатами. Нужно будет потом проветрить, а то реанимационные сестры обязательно разорутся.
Оказывается, помимо «Лени», у него еще всякие наколки есть. Они наверняка что-то означают, но я тут не специалист. Вот на предплечье щит с птицей вроде чайки. А на плече руки в кандалах розу держат, колючей проволокой обмотанную. Красиво.
– Звали? – вместе со словом у охранника изо рта вылетело облачко табачного дыма.
Омоновцы куда-то к вечеру свинтили, сказали – через пару часов будут. В их ведомстве тоже бардак. Разве так государственных преступников стерегут? Реанимационная бригада – врач и обе сестры – ужинают. Из их комнатки смех доносится. Ужин в больнице – самое приятное время для персонала. Зато я с Леней могу посидеть и, пока омнопон действует, про его жизнь разузнать. Но сам ему ничего рассказывать не буду. Во всяком случае – пока.
– Что в зале делается?
– К зиме ближе, когда тити-мити кончились, стали перебиваться тем, что на дачах удавалось найти. Там ведь хавка оставалась: крупа, сахар, макароны, консервы иногда. Пару раз даже хрусты находили. Один раз – два рубля, другой – пятерку. И тут под Новый год на одной даче напоролись на скокарей. Вернее, они на нас. Мы там пожрали и спать завалились. А эти тихо дачу бомбанули, зашли, фонарем посветили да нас увидели.
– Гуляют как всегда.
Мы было задергались, думали, хозяева вернулись, хотели в окна выломиться, но потом просекли, что не хозяева они и не мусора. Побазарили с ними малек, а наутро решили вместе босячить.
С той поры и началась моя жизнь воровская.
– У тебя на ком-нибудь взгляд остановился?
Сначала даже весело было, мы дачи подламывали, там же ночевали, сдавали барахло барыгам. Весной дачи уже стремно брать, хозяева стали возвращаться. Начали хаты бомбить. Я и раньше замки открывал на раз, а тут и подавно. А через год я и лопатник мог подрезать, и дурку разбить, и угол отвернуть, учителя уж больно толковые попались. Так еще год прошел, мне шестнадцать стукнуло, кенты поздравили, котлы справили, в шалмане посидели. Кто-то из братвы посмеялся, мол, ты раньше у нас самым младшим был, единственным, кто под УК не попадал, но пахан приказал за метлой следить, а то, говорит, еще сглазите. И ведь и правда сглазили. Пары месяцев не прошло, как приняли меня.
– Две дамы одиночеством маются.
Мы тогда вчетвером пошли, ночью. Палатку решили подломить. Двое на шухере, один на фонаре, я с замками разбираюсь. Да там и замков толком не было, одна груша висела. Я только снял ее, не успел туда влезть, как тут менты! Это ж надо так сгореть! То ли пасли нас, то ли атасник профукал, теперь уж не узнать никогда.
Меня одного повязали, давай сразу колоть на групповку. А я в отказ, начал дурочку гнать, мол, решил водички попить, дяденьки, дверь открыта была. Сначала терпели, потом метелить начали, а я как стойку держал, так и продолжаю. Потом, у меня ни имени, ни фамилии, ксиву не успели выправить, хоть пахан и собирался. Давай им ерша гнать, потому как знал, если то дело мое первое всплывет, как пить дать – добавят. Поэтому не стал ничего про детдом говорить, взяли меня за тыщу километров, в другой области, пришлось записать то, что я им наплел. Я еще тюльку прогнал, что мне пятнадцать, но это не проканало. Короче, получил я на суде треху за свою сто сорок четвертую статью и в зону отправился.
– Проститутки?
Леня докурил, забычковал об лоток, полез за поильником. На часах восемь с копейками, давным-давно дома нужно быть, но как тут уйдешь. Я выкинул окурок в форточку, заодно поменял банку в капельнице. Что там у нас? Ага, альвезин. Постаралась Маринка, вообще он уже сам потихоньку ест, но все лучше, чем физраствор вливать.
– Упаси Бог, я бы про них вам и не вспоминал.
– Я от звонка до звонка чалился. Два года на малолетке пыхтел, потом на взросляк поднялся. Кто на малолетке был, тому взросляк санаторием кажется, такой там беспредел голимый. Откинулся – ни кола ни двора, всех кентов растерял. Зато в последний год в переписку вступил, с заочницей. Вот к ней и отправился.
Сначала думал перекантоваться, пока кентов не найду, а как в натуре ее увидел, так больше ни о чем уже думать не мог. И даже не из-за того, что она моей первой бабой потом стала. А просто сразу понял, до этого не жизнь была, а шняга приключилась какая-то.
– Показывай.
Нам по двадцать было, когда свадьбу сыграли. Я слесарем устроился при МТС, в том же колхозе, где и моя работала с матерью своей. Она ведь только с матерью жила, отец у них много лет назад в реке утоп, по пьяни. И все у нас хорошо сладилось, через год дочка родилась, я работаю, не бухаю, изба справная, чего еще нужно?
Да видно, на роду мне написано сесть на якорь. Где-то через год с одним залетным потележили, он и говорит, что в городе контора одна неприметная, так там маза есть медведя за лапу взять и риска никакого. Я покумекал пару дней, а потом подумал, ну бомбану разок, зато к морю съездим, погуляем, шмотья купим. Не все ж в мазуте ковыряться. И согласился.
Сделали все чисто, сработали в обеденный перерыв, никто и не чухнулся. Шнифер в бухгалтерии стоял, я его за пять минут сработал. Пятнадцать кусков без малого взяли, им наличман накануне привезли, под зарплату.
Недели не прошло, как повязали нас. Сначала подельника выпасли, а через него на меня вышли. Гнилым оказался подельник мой, чуть прессанули, он сразу меня в ломбард и сдал. Я на киче попробовал кружева плести, но на очняке увидел, как он меня мусорам вкладывает, и перестал. Да и бабки при обыске нашли. Он, оказывается, на игле сидел, через это и коланули его.
Короче, получил я шестерик и, вместо моря, на воле жену с дочкой оставил и на дальняк отправился. Надо же самому себе так накосячить, в подельники наркошу взять!
Ты бы дал мне еще курнуть, да я покемарю малек, что-то зенки сами закрываются.
Омнопон сделал свое дело, это видно по узкому Лёниному зрачку. У наркоманов со стажем такой реакции не будет. Да и одна ампула таких не усыпит, не обезболит. Я открыл пошире форточку и дал ему еще сигарету, потом выбросил окурок в окно, сходил, сполоснул лоток в рукомойнике, а когда через полминуты вернулся, Леня уже спал.
Глава 2
+ + +
Я миновал столовую, там сидели больные и внимательно смотрели телевизор, где какой-то деятель сокрушался, что навыбирали депутатов, а из-за них такая буча. Хватит, мол, выбирать, будем назначать. Интересно, как это депутатов – и назначать? С другой стороны, чему удивляться? Раньше, в принципе, так и делали.
Что может быть лучше утренней пробежки ранней осенью, когда улицы города еще полупустынны, когда машин на дорогах мало, а пешеходов почти не встретишь! В парках в это время лишь спортсмены бегают да собаководы со своими питомцами прогуливаются.
А меня вообще никогда никуда не выбирали и не назначали.
Да. Почему-то за всю мою жизнь меня никогда и никуда не выбирали и не назначали. Хотя возможностей для этого было предостаточно. Я сменил четыре обычные школы, две музыкальные, кучу пионерлагерей, секций, кружков, был студентом училища, массажных курсов и института, закончил ординатуру. Но меня ни разу не выдвинули даже на самую пустяковую должность. Нет, вспомнил. Давным-давно я был назначен старостой слесарно-механического кружка. Но так как кроме меня там больше никто не занимался, таким достижением не больно-то похвастаешься.
Глеб Сиверов бежал, дыша ровно, спокойно, глубоко. Под ногами шуршала первая золотая листва. В парке кое-где еще висела утренняя голубоватая дымка, шуршали метлами дворники, убирая дорожки, сгребая листья. А листья меланхолично продолжали падать. Глеб бежал трусцой, созерцая утреннее великолепие городской природы.
Сначала по молодости лет было как-то все равно. Но в дальнейшем подобная ситуация стала вызывать удивление и затаенную обиду. Ну а как тут не обижаться, если все вокруг тебя физорги, председатели совета отряда, председатели совета дружины, а я даже звеньевым не сподобился стать. Каких качеств у меня недостает, чтобы выделиться из серой массы? Вроде я не забитый, не маменькин сынок, на гитаре играю, не дистрофик, первое место в лагере по прыжкам в длину занял в своей возрастной категории, а должностями меня постоянно обходят.
«Вот и кончилось лето, первое в моей сознательной жизни не только теплое, но и спокойное, без встрясок, передряг, без нервного напряжения».
И все-таки однажды, в далеком семьдесят третьем, фортуна мне улыбнулась. Абсолютно неожиданно я стал флаговым.
Пионерлагерь «Орленок» был образцово-показательным. Хуже нет оказаться в таком, да еще, как я, на все три смены. Я начал ездить сюда с незапамятных времен, еще до школы, и из меня, шестилетнего, самого младшего во всем лагере, стали быстро и необратимо выколачивать качественное домашнее воспитание фигурной заправкой коек, речовками и песней «Гайдар шагает впереди». И за все четыре первых сезона не было случая, чтобы мне предложили хоть самый мизерный и незначительный пост.
Сиверов почувствовал, что наконец-то после ранения весь его организм, каждая его клеточка, каждая мышца полны сил. Он напоминал себе капитально отремонтированный автомобиль, совершенный и прошедший все возможные испытания. «Мне давно не было так хорошо!» – думал он, сворачивая из парка на свою улицу.
В тот раз в самом начале второй смены, на следующий день после заезда, мы собрались на нашем отрядном месте и давай распределять должности. Так как многие приехали сюда впервые, то решения принимались на глазок. Самый наглый стал председателем совета отряда, самый крепкий – физоргом, самый глупый – барабанщиком. Так же избрали звеньевых и еще какой-то положенный по пионерскому регламенту актив.
Когда процедура закончилась и все потянулись на ужин, наш вожатый Слава Сердечкин вдруг остановился, хлопнул себя по лбу и воскликнул:
– А про флагового-то мы забыли!
«Хорошо становится лишь после того, как было совсем плохо, – с грустью подумал Сиверов, – к сожалению, только так и не иначе. Найти можно лишь то, что потерял. Ощутить счастье обладания – пережив потерю».
Тут он схватил меня за руку, а я был ближе всех, и с облегчением сказал:
– Вот ты-то им и будешь!
Недавнее прошлое вновь вторглось в мысли; сколько ни запрещал Глеб себе о нем вспоминать – не помогало. Особенно невыносимо становилось по ночам, когда сон улетучивался, а Сиверов боялся подняться, не хотел тревожить Ирину Быстрицкую. Лежа в постели рядом с любимой женщиной, простившей его, вернувшейся к нему, он вновь и вновь переживал то, что уже было невозможно изменить, и не понимал самого себя прежнего…
Я оторопел. Отряд уже скрылся за углом столовой, а мне все никак не верилось, что Слава сказал это на полном серьезе. Меня? Назначили? Да еще флаговым?
Ведь нет ничего лучше и почетнее, чем быть флаговым. Кто-то может возразить, что самое почетное – быть знаменосцем дружины, одно знамя чего стоит, оно большое, тяжелое, с желтыми кистями, когда его на торжественной линейке проносят, гимн играет, у знаменосца два ассистента с красивыми алыми лентами через плечо. Но торжественных линеек – раз-два и обчелся. Открытие смены, закрытие, ну иногда еще одна внеплановая случается. А флаговый – он дважды в день со своим флажком на каждой утренней и вечерней линейке должен находиться. И не просто, а самым первым стоять, во главе отряда, и даже на полшага впереди шеренги. При команде «равняйсь» – флажок наклонять, при команде «смирно» – вздымать его вверх, при команде «вольно» – опускать к ноге.
…Он помнил последнюю схватку с Илларионом Забродовым, произошедшую зимней ночью под заснеженным откосом шоссе. Помнил пронзительную мысль: «Я умираю!», когда перехватило дыхание от смертоносного удара в горло. Помнил, как померк свет луны и он окунулся в кромешную тьму.
Мне казалось, что я был лучшим флаговым лагеря. Раньше всех забегал за флажком в пионерскую комнату, старался максимально четко и красиво выполнять все команды и даже выпросил наждачную шкурку в кружке «Умелые руки», час полировал древко флага, чтобы оно стало гладким и приятным на ощупь.
Прошла половина смены, может, чуть больше, и в один из дней, после завтрака, на стадионе, в торжественной обстановке состоялся смотр строя и песни. Это событие традиционно считалось в «Орленке» наиважнейшим и находилось под личным патронажем начальника лагеря товарища Каютова. Товарищ Каютов вообще любил все такое – настоящее, правильное. Чтобы все дети в галстуках ходили и белых рубашках, чтобы салют отдавали, чтобы из репродукторов с утра до вечера песни пионерские.
Когда Глеб вновь открыл глаза и увидел свет, прошло две недели, но тогда он этого еще не знал. Казалось, смежил веки на несколько секунд. Сиверов сразу после ночного заснеженного шоссе увидел ровно побеленный потолок над собой, недостижимо высокий, как зимнее небо, с трудом перевел взгляд на окно. За тонированным стеклом на фоне легких перистых облаков сновали птицы. Тонкая прозрачная трубка соединяла его руку с капельницей.
Поэтому натаскивать нас стали дней за десять. Ежедневно по два часа кряду мы маршировали на плацу, отрабатывая все эти приемы мастерства хождения в пешем строю, доводя их до автоматизма. Уже через неделю нами мог бы гордиться сам король Пруссии Фридрих Великий.
«Где я? Почему не умер?» – боль, окатывавшая все тело горячими волнами, заставила тогда поверить Глеба в невозможное – в то, что он выжил.
Наш отряд выступал где-то ближе к концу. Выйдя на середину футбольного поля, мы четко, синхронно, следуя командам старшего пионервожатого Юры, который для этой цели вооружился мегафоном, поворачивались направо, налево, кругом, строились в две шеренги, в три, опять поворачивались налево, опять направо, рассчитывались на первый-второй, на первый-второй-третий, а сотни зрителей смотрели на это с лавочек во все глаза.
Я, как всегда, стоял первым, чуть впереди всех, и мой флажок гордо реял над белыми рубашками и алыми галстуками. Мы не сбились ни разу, не запнулись ни на секунду, никто не подвел. Восхищенный Каютов показывал большой палец Юре, а наш вожатый Слава сиял от счастья и блестел лысиной.
Наконец Юра скомандовал:
Затем зашла девушка в белом халате (Сиверов притворился, что спит), молча сменила капельницу, поправила подушку и бесшумно удалилась.
– Отряд! Напра-во!
Все четко развернулись, я почувствовал это спиной. Впереди меня, далеко за забором желтело поле пшеницы, которое окаймлял лесок, а над всем этим висело синее-синее небо. Полотнище флажка хлопало на ветру.
На второй день с самого утра Глеба ждало еще одно потрясение. Тогда в палату вместе вошли генерал Потапчук и Ирина. Быстрицкая была бледна, накрашенные губы казались приклеенными к ее лицу. Правая рука Федора Филипповича покоилась на перевязи. Генерал ФСБ взялся за спинку кровати, словно боялся упасть от волнения.
– Шагом марш!
С левой ноги, крепко сжимая в руках древко, я повел свой отряд за собой, навстречу этому полю, лесу и пронзительной небесной синеве.
– Песню запе-вай!
«Я же выстрелил в него, а потом, когда вернулся, нашел его бездыханным и коченеющим на морозе… – вспомнил Глеб, перевел взгляд на Ирину, не выдержал, прикрыл веки. – Что я могу сказать ей? Ничего, что бы оправдало меня!»
Я всегда ненавидел петь хором, но в этот раз все было совсем иначе, песня просто сама рвалась из груди:
Мы шли под грохот канонады,Мы смерти смотрели в лицо,Вперед продвигались отрядыСпартаковцев, смелых бойцов!
Потапчук срывающимся от волнения шепотом проговорил:
Вот и я поведу свой отряд, мы смелые бойцы, презирающие смерть, мы пойдем под грохот канонады, и мой флажок укажет всем путь в дыму сражения.
– Внимание, правое плечо вперед, поворот!
Я плавно, как нас учили, начал разворачиваться. Поле и лес постепенно стали уходить из виду, по ходу движения наплывала столовая и один из корпусов. Мы конечно же победили! И меня наверняка похвалит Слава Сердечкин. Он всех похвалит, ну а меня в особенности. Не исключено, что мне в конце смены грамоту дадут. Может, даже сам начальник лагеря Каютов скажет теплые слова, видно же, что и он доволен. И я тогда напишу об этом маме. Вечером. Нет, я напишу сразу, еще до обеда, потому что тянуть с этим точно не будет сил…
– Глеб, честно признаться, я не думал, что ты выкарабкаешься. Ты не хотел жить, так сказал врач. Все объясню потом, когда ты сможешь говорить. Профессор разрешил нам зайти к тебе на пять минут, не больше. Ты в военном госпитале. Запомни, для всего медицинского персонала ты не Глеб Сиверов, по документам он погиб, а Федор Колчанов – майор Ханты-Мансийского спецназа, попавший в засаду под Аргуном. Для «конторы» тебя просто нет. А теперь уступаю тебя Ирине, мы еще увидимся, если захочешь, конечно.
– Флаговый! Куда поперся!!! – раздался вопль где-то очень далеко у меня за спиной.
Это был голос председателя совета нашего отряда Женьки Аржанова. Я похолодел от ужаса и, продолжая идти, медленно обернулся. То, что я увидел, мне будет потом являться в страшных снах.
Женщина подошла к кровати. В ее глазах блестели слезы.
Мой отряд уходил в противоположном направлении и был от меня уже в сотне метров, маршируя перед трибунами, где зрители покатывались от хохота, сползая с лавочек и держась за животы. Смеялись все. Малыши-октябрята, мелкие пионеры, старшие пионеры, вожатые, повара, руководители кружков, пожарный Толя, физрук лагеря по фамилии Деревянко и баянист Виталик. Старший вожатый Юра хохотал, выронив мегафон, даже начальник Каютов утирал слезы. И только Слава Сердечкин сидел словно окаменевший.
Я побежал к своим, споткнулся, упал, едва не выронив флажок, вскочил, снова побежал. Слава закрыл лицо руками. Женька Аржанов, чуть сбавив ход, показывал на меня и крутил пальцем у виска. На трибунах стонали, визжали и рыдали от смеха сотни людей.
– Зачем ты пришла? – беззвучно проговорил Глеб. – И зачем я выжил?
Как я мог забыть, что команда «правое плечо вперед» означает поворот налево, а не направо! О, горе мне! Умирая от стыда, я нагнал отряд. Стараясь не поднимать глаз, встал впереди. Кое-как мы затормозили, все вразнобой, налетая друг на друга, несколько человек упало. Нами уже никто не командовал. Слава встал с лавочки, обреченно махнул рукой, и наш отряд безобразной кучей позорно ретировался с футбольного поля под свист, хохот и улюлюканье.
Мне не устроили бойкот, темную, даже особо-то и не ругали. Я так же, как и раньше, продолжал быть флаговым, никакого удовольствия уже не получая, считая даже не дни, а часы, оставшиеся до конца смены. Стыдно в этом признаться, но я разлюбил свой флажок, хотя он тут совсем ни при чем.
– Молчи, – прошептала Ирина, – да, я думала, что все уже решено и я никогда не вернусь к тебе. Даже поклялась себе, что если ты умрешь, то не приду на твои похороны, не смогу простить гибель дочки. Я похоронила тебя заживо. Мне даже стало легче, когда я узнала, что ты погиб. Это звучит жестоко, и это правда. Но… Она прикрыла лицо ладонями.
Вот такое у меня было первое и последнее назначение. Как вспомнишь, так вздрогнешь. Лучше о чем-нибудь другом думать.
– Не надо, – прошептал Сиверов.
Воспоминания, которые нанизываются как бусинки на нитку, и есть наша жизнь. Обычно в голове крепче всего сидит то, что случается первым в череде событий. Так устроена память. На этом основана выработка условных рефлексов. Впрочем, есть люди, которых никакой опыт ровным счетом ничему не учит. Будто весь смысл их жизни состоит в том, чтобы постоянно опровергать учение физиолога Павлова.
А у меня что за жизнь была? Когда там и что впервые случилось?
Первыми прочитанными строчками был рассказ Толстого «Филипок». Мы живем на даче, мне три с половиной, бабушка учит сестру Асю, вдруг я неожиданно вклиниваюсь и читаю. Бабушка невероятно довольна и вечером рассказывает об этом дедушке.
– ..но потом приехал Потапчук и сказал, что ты жив, пришел в себя.., и я поняла.., это было как озарение свыше. Если Бог даровал тебе жизнь, значит, ты нужен ему тут, на Земле. Ты еще не все совершил, что тебе предначертано. Не знаю уж, доброго или злого.., и я должна быть рядом с тобой, должна направлять тебя, у тебя должно быть место на Земле, куда можно возвращаться.
Первая драка. Мне пять лет, нас с Асей привозят с дачи, где мы безвылазно провели три года, и я выхожу во двор на Фрунзенской. В беседке сидят необычно смуглые дети. Индусы. Я приближаюсь к ним с твердым желанием дружить, и тут один из этих смуглых подходит и сильно толкает меня. Остальные радостно смеются. Я стою и не знаю, что делать. Совсем стал дикий, после этой дачной жизни. Мальчишка толкает меня сильнее. Смех детей еще радостнее. Мальчик подходит снова, и тут уже толкаю я, он вдруг падает, встает и с плачем убегает.
Первый человек, который меня поколотил, – болгарин Митко Георгиев. Он был старше на целый год и уже учился в школе. Позавидовал моему ножичку, подкараулил в подъезде и сильно врезал под дых. Митко считался красавчиком и нравился сестре Асе.
Ирина наклонилась, и из разреза платья выскользнул маленький серебряный крестик на тонкой цепочке. Качнулся, чиркнув Сиверова по лицу. Раньше Быстрицкая его не носила. Женщина быстро расстегнула застежку и надела крестик на израненную шею Глеба:
Первыми, кто меня обманул, были дети немецких дипломатов из соседнего подъезда. Они пообещали за старые серебряные дедушкины часы на цепочке новенький автомат, который стрелял красным огнем. Я вынес им из дому часы, не раздумывая, и стал ждать, когда мне отдадут автомат. Ждал целую неделю. Потом напомнил одному из них, самому большому и веселому. Немец подмигнул и засмеялся: «Еще раз про автомат спросишь, у тебя сейчас зубы рядком, а будут – кучком!» Дома, когда я рассказал, все тоже смеялись.
– Пусть он бережет тебя. Не снимай его никогда. У меня больше нет сил противиться судьбе.
Первому матерному слову меня научил Саид. Саид был младшим сыном одного сирийского коммуниста, который жил в соседнем подъезде. Он не только меня, а, по-моему, вообще всех во дворе, включая и проживавших там многочисленных иностранцев, научил виртуозно ругаться матом. У нас не двор был, а какой-то Дом дружбы народов.
Первый восторг высоты. Я выбираюсь на крышу самого большого, пятнадцатиэтажного дома в нашем квартале, подхожу к краю, перелезаю за бортик и стою в сантиметре от пропасти. Ветер свистит в ушах, я вижу на километры вокруг, все такое маленькое, а мне хочется кричать от счастья.
Она поцеловала Глеба в лоб и выбежала из палаты. Потапчук показал на циферблат часов:
Первая поездка в пионерлагерь. Первое публичное выступление. Я признался, что играю на гитаре, и меня просят сыграть на концерте в честь открытия смены. Я играю. Гитара в два раза больше меня самого. Все хлопают и кричат «бис!». Я играю еще. Опять все хлопают. А музыкальный руководитель выходит к микрофону и сообщает, что я еще не хожу в школу. И все хлопают еще сильнее.
Первая школьная оценка – четверка. За упражнение в сложении. А мой сосед, второгодник Женя Барановский, раскрывает свою тетрадку, гордо показывает – у него пятерка. «Я сложение еще в том году проходил!» – снисходительно говорит он. Женя был двенадцатым ребенком в семье. Однажды я встретил его с женщиной и все гадал, мама это или бабушка. Оказалось – сестра.
– Пять минут миновали. Держись. Потом все тебе объясню.
Первая секция – бассейн стадиона «Лужники». Там готовили спортсменов. В буфете продавали кофе, булочки и шоколадки. А меня научили немножко плавать и выгнали.
И это генеральское «потом» растянулось на два месяца. Сиверова успели перевести в подмосковный санаторий, он сносно ходил, опираясь на стильную палочку, подаренную ему Ириной.
Первый глоток алкоголя – полусладкое шампанское. Мы с двоюродным братом Димой случайно находим бутылку в ящике на задворках гастронома и приносим ее домой. Благодарные взрослые разрешают пригубить. Мне очень вкусно.
Первый фильм с голой женщиной – «Анжелика и король» в деревенском клубе села Махновка. Вокруг сидят парни с девками и ржут. Парни курят, а девки лузгают подсолнухи.
Генерал Потапчук приехал один на черной «Волге», Глебу редко приходилось видеть его за рулем. Когда агент по кличке Слепой и Федор Филиппович остались наедине, они несколько минут молчали, глядя друг другу в глаза, припоминали прошлые смертельные обиды.
Первое предательство. Мой друг Миша Кукушкин вдруг начинает дружить с Борей Спектором, а меня как будто не замечает. Все потому, что Спектор курит, а я нет. Через неделю Миша изгоняет Борьку, хорошенько перед этим его поколотив, мы снова дружим, и я спешно учусь курить.
Первый уход за младенцем. Годовалый парень Федя, мой единственный друг в тот месяц, что я провалялся в Морозовской больнице с ложным крупом. Нянькам надоели мои постоянные просьбы сменить мокрые Федины штаны, и они учат меня справляться с этим самостоятельно.
– Не жалеешь, что стрелял в меня на Воробьевых горах? – наконец спросил генерал.
Первая потеря. Умер дедушка Никита. И я все равно не до конца понимаю, что этого не исправить. Меня не берут на кладбище, я сижу дома и только путаюсь под ногами у тех, кто занимается приготовлением к поминкам.
Первая бутылка, которую мы покупаем в складчину и пьем у меня дома на четверых, называется «Портвейн Ереванский» и стоит два рубля шестьдесят две копейки. После распития мы отправляемся гулять по окрестностям. Нам всем по тринадцать лет и пить портвейн невероятно увлекательно.
Первое появление в качестве музыканта на школьных танцах – начало восьмого класса. Три месяца репетиций, волнений, но все проходит отлично, и нам хлопают.
– Ни тогда, ни даже теперь.
Первый раз я ассистирую на операции, мне пятнадцать. Ночь, ветеринарная лечебница на улице Юннатов, оперируют собаку Вовки Антошина. Фельдшерица шьет огромную рваную рану, мы с Вовкой помогаем. Через неделю рана загноилась, начался сепсис, и собаку усыпили.
Первый провал в институт. Август восьмидесятого, я сижу под плакатом «Мягкий шанкр» в здании анатомички Первого Меда и сдаю химию. Экзаменатор, зевающий мужик с хитрой рожей, говорит, чтобы я приходил на следующий год.
– Да, Глеб Петрович, ты был вправе думать, что я предал тебя. Потом я уже имел возможность детально проанализировать твое и свое поведение, тоже месяц в больнице отвалялся, в потолок смотрел. Вот на белом потолке взглядом и писал, строчку за строчкой, по полочкам все разложил. Ты, Глеб, был прав со своей точки зрения, я – со своей. Каждый из нас знал больше другого, но никто не знал всей правды. Нас умело развели. Такова уж природа «конторы» под названием ФСБ. Никому нельзя всей правды знать, на том и стоим.
Первые сутки в качестве медбрата в реанимации. Первый умерший. Молодой парень, студент МИФИ. Бежал по лестнице в метро «Каширская», боясь опоздать на поезд, споткнулся, ударился головой об ступеньку.
Я еще не знаю, что проработаю тут почти десять лет. И у меня столько здесь будет первого. Первая подключичка, первая интубация, первая трахеостома…
Первые три слова моего сына Ромы. «Арбуз», «пятка» и «карман». Очень скоро он начнет говорить «Папа – дурак». И мне будет от этого невероятно смешно.
– \" – Иногда не стоим, а лежим, – грустно усмехнулся Глеб Сиверов, – до сих пор не могу поверить, что вы живы остались. Я же артерию проверял, у вас кровь остановилась, дыхание пропало.
Первая институтская оценка. Меня вызывают на первом же семинаре по биологии. Повторение школьной программы. Первый закон Менделя. Ерунда. Я отвечаю, но неожиданно наш Андрей Максимович свирепеет и с воплем: «Засунули тебя в институт, а ты и учиться не можешь!» – вдруг выводит мне единицу. Все под впечатлением. Ведь известно: как встретишь, так и проведешь. Кол в качестве дебюта – это что-то небывалое.
Первый страх высоты. Август девяносто первого у Белого дома. Пытаясь обойти толпу у баррикады, я побежал по мокрому, скользкому граниту парапета подземного перехода и уже в самом конце, вдруг посмотрев вниз, увидел далеко под собой ступеньки лестницы, и у меня моментально ослабли ноги.
– И об этом я думал, – Потапчук не знал, куда пристроить руки от неловкости, – ты профессионал экстра-класса, убивать умеешь, а со стариком генералом оплошал. Почему контрольный выстрел в голову не произвел?
Первый день в качестве врача. С утра до вечера единственно чем занимался – возил каталки с больными. В перевязочную, на рентген, в операционную. Стоило ли столько раз поступать и столько лет учиться?
Вот, пожалуй, и я всю свою жизнь вспомнил. Негусто.
– Лишнее…
«Сникерсы» и граждане великой державы
– Мы оба оплошали. Я – поскольку бронежилет не надел, думал, если ты уж и выстрелишь, то непременно в голову. А ты – даже не в сердце, в правое легкое мне пулю всадил. Рука у тебя дрогнула, не хотел ты меня убивать.
Ладно, пора уж и домой. Вроде в буфете еще ужинают, вот чай попью и двину.
В буфете оказалось неожиданно шумно и сильно накурено. Ага, понятно. Помимо сестер Юли с Галей и врача Володи Чеснокова, здесь сидели эти два битюга омоновца. Вот как они преступников стерегут. Лёне бы сейчас веревочную лестницу – и поминай как звали. Хотя он еще слишком слаб для упражнений в духе герцога де Бофора.
– Не хотел, – признался тогда Сиверов, – но по-другому не получалось.
Я вошел на середине какого-то интересного разговора. При моем появлении все замолчали, но буквально через пару секунд продолжили. Я плюхнулся на свободный стул, Юля налила мне в кружку кипяток и протянула коробочку с появившимся недавно в Москве чаем «Пиквик». Вот ведь удобная вещь на дежурстве! Эх, был бы такой чай десять лет назад. Вернее, двенадцать. Я выбрал себе черносмородиновый и стал топить пакетик.
– Ты скажи, у тебя дети есть? – возобновил прерванную тему один из омоновцев и, заметив утвердительный кивок Чеснокова, продолжил: – Ты им «сникерсы» покупаешь?
– Я уже в коме находился, когда ты ко мне подошел. Сердце остановилось. Спасло меня то, что мороз стоял и шапка у меня с головы слетела, я головой в снег упал – природный холодильник. Если бы летом дело было, считай, пропал, откачать бы врачи откачали, но мозг не восстановился бы. Лежать бы мне теперь овощем и под себя нужду справлять. Мороз мне голову спас. Меня в больницу только через полчаса после остановки сердца доставили. Молодец и федеральный директор: когда ему доложили, он распорядился мое воскрешение засекретить, вроде как погиб я от твоей руки. Потому организаторов спецгруппы «Святой Георгий» так быстро и взяли.
– Случается! – согласился тот. Было заметно, что все малость поддали, включая и Юлю с Галей. – Лично мой больше «Марс» предпочитает, на него рекламу сейчас крутят.
– Ага, – навалился на стол омоновец, немного расплескав мой смородиновый «Пиквик». – А у меня дочь, восемь лет! Так она не видит ни хрена этих ваших «сникерсов»! Потому что папка у нее не бандит, не коммерсант сраный!
– Развели нас с вами тщеславные генералы, Федор Филиппович, как последних лохов.
– Даже я могу «сникерс» себе купить, – заявила Юля, подвинув ко мне сахар, – подумаешь!
– Сами виноваты, – вздохнул генерал, – иногда надо не фактам, а сердцу доверять.
– Ты! – мрачно усмехнулся омоновец, посмотрев на Юлю. – Ты можешь! Небось на два «сникерса» только и хватает!
Он посидел, помолчал немного, играя желваками.
– За Быстрицкую вам спасибо, – Глеб опустил глаза, – это вы ее мне вернули.
– Раньше я с семьей на море мог съездить, у нас телевизор был цветной, двухкассетник, шмотки, жрали нормально! – принялся перечислять он и вдруг жахнул кулачищем по столу, хорошо я успел кружку поднять. – Какую страну загубили, падлы!
– Так кто же ее загубил, – в наступившей тишине спросил я. – Что за люди такие? Или, может, марсиане высадились?
– Не я, – усмехнулся генерал в седые усы, – Всевышний так распорядился. Видать, и мне и тебе помирать рано. А вам с Ириной еще долго вместе жить.
– А то ты сам не знаешь! – обрадованно повернулся он ко мне. – Горбач-сука! С него все началось. Как он пришел, все разваливаться стало, к хуям собачьим.
Чесноков согласно кивнул, Галя с Юлей равнодушно курили, второй боец разглядывал что-то на полу.
Потапчук порылся в кармане, извлек связку ключей.
– Если бы Андропов не умер, у нас бы до сих пор все отсасывали! – убежденно сказал омоновец. – А сейчас? Америке продались за доллары эти вонючие, всё сдали, ничего себе не оставили!
Он тоже закурил. Костяшки его пальцев были все в мелких шрамах. Значит, частенько доводилось ему кулаки применять. Такой если врежет, сразу окочуришься.
– Твою конспиративную мансарду тогда при штурме разворотили и засветили. Держи ключи от новой, оформлена она как мастерская художника-живописца, ни одна живая душа о ней в «конторе» не знает. И пейзаж из окна открывается не хуже, чем в прежней.
– Нынче кто хорошо живет? – вдруг спросил он меня и тут же сам ответил: – Бандиты да коммерсанты. Да еще чурки всякие. Всех русских из своих республик повыгоняли, а сами лямку они тянуть не собираются, можешь быть уверен. Только торговать могут, только накалывать.
– Вы уверены, что я и дальше буду с вами сотрудничать?
– Мы еще с этими чурбанами наплачемся, – неожиданно подал голос и второй боец. – Смотри, что кругом творится! На Кавказе в особенности. В Чечне той же. Нам они теперь не подчиняются, что хотят, то и творят, всех из тюрем повыпускали, склады армейские разграбили, никто там работать не желает, только нефть могут воровать да поезда грабить. Я по армии знаю, если их сразу не загасить, потом говна не разгрести!
– Ну а кто гасить-то будет? – искренне поинтересовался я. – Вы так говорите, как будто я им дал добро, чтобы они поезда грабили. Мне это не больше вашего нравится. Вы хоть при оружии, а мы?
– Дело твое, Глеб. Неволить не стану. Сам решай.
Однажды, когда я уже уволился из реанимации, как-то ночью вошли шестеро. Поднялись по эстакаде с улицы на второй этаж, было лето, а летом ворота не всегда закрывают. Шестеро наглых, здоровых молодых парней. Наверное, решили дружбана своего проведать, да ошиблись дверью. Когда их попросили выйти, объяснив, что тут реанимация, они достали пушки и стали тыкать всем в лицо.
– Подумаю, но ключи возьму сразу.
– Ты хоть знаешь, с кем говоришь? Мы – чеченцы! Мы вас землю жрать заставим! – отрекомендовались ночные гости.
Они обрезали телефонный шнур и начали экскурсию по отделению.
– Не держи на меня зла, – прочувствованно сказал генерал, – есть хорошее русское правило: кто старое помянет, тому глаз вон.
– Это что? Больные? А чем болеют? Заразным? Если я от них заражусь, клянусь, вы мне все ответите! Может, их добить? И вам легче, работы меньше будет!
Они неспешно прогуливались мимо коек, ржали, приставляли пушки к головам пациентов, отпускали развязные замечания по поводу сестер, лазили по шкафам, доставали лекарства, по складам читая названия и небрежно швыряя их обратно.
– Согласен. Кто помянет, тому вон. У нас с вами больше хорошего, чем плохого было. Не к чему прошлое ворошить.
– Еще слово скажешь – мы сейчас по очереди всех ваших медсестер на твоих глазах заделаем, – пообещали они дежурному врачу, когда он попытался это пресечь.
– И вспоминать о нем незачем, – обрадовался генерал.
Через полчаса, устав изгаляться, они ушли. Насладившись чужим страхом и унижением.
Все это время одна из сестер, которой удалось пробраться в соседнее послеоперационное отделение, названивала в милицию, сообщая, что по реанимации расхаживают вооруженные люди и угрожают персоналу и больным. Сначала там бросали трубку, а потом и вовсе перестали подходить. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Тогда стало понятно: милиция и бандиты превратились в подельников. И никто никого не защитит.
– Вспоминать – незачем, но помнить надо, – многозначительно произнес Глеб, и мужчины обнялись.
И потом уже никто из них не напоминал другому о несчастливой зиме, когда Сиверову пришлось стрелять в Потапчука. Глеб пошел на поправку. Он вновь ощутил вкус к жизни, которая дается человеку только один раз…
– Так кто гасить будет? – повторил я свой вопрос. – Ладно там Чечня, она далеко, вы хотя бы здесь начните! Смотрите, что кругом! Рэкет, наркота, пол-Москвы со стволами ходит. Ведь когда ОМОН создавали, говорили, для борьбы с организованной преступностью. Вот и боритесь. А то вы больше палками демонстрантов лупите.
Прошли весна, лето. Боль в теле и в душе улеглась.
Они оба насупились, заерзали.
– Ты что думаешь, – произнес тот, который ругал Горбачева, – нам самим нравится? Да ни хрена! Так же, как и этого черта стеречь.
Утренняя пробежка – тоже часть жизни.
Он показал пальцем на потолок, имея в виду Леню.
Черную «Волгу» с тонированными стеклами и антеннами спецсвязи Глеб заметил сразу же, как свернул в проезд. Машина стояла у тротуара, задняя дверь приоткрыта, водителя на переднем сиденье не было. Из салона тонкой голубоватой струйкой, хорошо различимой в утреннем свете, поднимался дымок. «Значит, что-то случилось, если Потапчук курит в такую рань и появился без предупреждения. Как он угадывает, дома я или нет? В конце концов, у него такая профессия – все знать. Не зря же он генерал ФСБ!»
Не сбрасывая скорость, Глеб пробежал мимо машины, специально, чтобы позлить Федора Филипповича. Тот от растерянности выронил окурок. В ветровом стекле движущейся навстречу машины Глеб увидел, как генерал выскочил из своего автомобиля и от удивления раскрыл рот. Лишь после этого замахал руками, – так машет человек на льдине удаляющемуся вертолету, уже смирившись с тем, что летчик его не заметил.
– А давеча кто под пули лез? – насупившись, вступил второй, кивнув на чашки на столе. – Это тебе не чаи с бабами гонять да языком чесать!
А в данный момент чем, интересно, они оба занимаются, вместо того чтобы на посту стоять?
Сиверов остановился, повернулся и несколько раз взмахнул руками, а затем вприсядку, как заправский спортсмен, двинулся к Потапчуку.
– Да уж! – поддакнул Чесноков. – Это ж надо, чтоб в Москве такая пальба случилась! Раньше о таком и помыслить нельзя было!
– Здравия желаю, товарищ генерал, – глядя на Потапчука снизу вверх, произнес Сиверов и, не поднимаясь, подал руку.
– Раньше! – завопил первый омоновец, как будто только этого и ждал. – Раньше порядок был! Попробовал бы кто-нибудь поперек власти вякнуть! Сейчас все Сталина ругают, кому не лень! А он во как всех держал! – И он сжал свой покрытый шрамами кулак, аж кости захрустели.
– При Сталине нормальная житуха была! – согласился второй. – А что сажали, так это правильно! Да и теперь бы не помешало.
– Издеваешься над стариком, разыгрываешь меня? Сделал вид, что не заметил?
– Ну не скажи! – вдруг возразил обычно покладистый Чесноков. – Вот у меня мать всю жизнь в деревне прожила. Так при Сталине там ни у кого паспортов не было. Даже в райцентр без справки из сельсовета нельзя было поехать! Лебеду жрали! Одни валенки на пятерых! Деда за полведра колхозной картошки в лагеря отправили, он там и сгинул. Крепостным и то лучше жилось!
– Важная машина, заметил сразу. Одну цифру в номере поменяли?
– Зато великая держава была! В войне победили, в космос полетели! Патриотизм был! Русских людей везде уважали! – гнул свое омоновец. – Когда по Красной площади техника шла на парадах, все эти бляди у себя в Америке сидели и бздели!
Все же невероятно интересен загадочный русский патриотизм. Самым главным русским патриотом выступает рябой косорукий грузин, который русский народ выкашивал миллионами. Отчего у патриотов на подсознательном уровне портится настроение, вот они на людей и бросаются.
– Да, поменял, – сказал Потапчук, открывая дверцу. Глеб юркнул в машину. – Как ты думаешь, Глеб, почему я жду тебя здесь?
– А скажите, пожалуйста, – спросил я и отодвинул свой чай, – если сравнить две страны, к примеру, Индию и Бельгию? Бельгия – всего ничего, население небольшое, сама маленькая, за полдня захватить можно. А Индия – территория будь здоров, население почти миллиард, культура древнейшая, ядерное оружие есть, космос осваивают.
Сиверов пожал плечами:
– Ну? – недоверчиво спросил омоновец, чувствуя подвох. – К чему это?
– Это элементарно, Федор Филиппович. Такое утро, такая погода чудная, где же я могу быть, как не на пробежке? Кстати, зря вы с утра курите.
– А к тому, что нищий в Калькутте, из тех, что валяются в канаве с дрисней, разве чувствует свое превосходство над бельгийцем? У которого хороший дом, «порш», винный погреб и отпуск на Карибах? Чувствует ли себя этот нищий, исходящий холерной диареей, гражданином великой державы? Греет ли его мысль, что соседи по региону трясутся со страху перед индийской ядерной бомбой? И будет ли бельгиец страдать от комплекса неполноценности из-за того, что его страна не выводит спутники на орбиту и даже Франция и то ее не боится?
– Да херню ты городишь, доктор! – нахмурился боец. – Мы же не Индия!
– Не хотел, – признался Потапчук, – думал, продержусь часиков до двенадцати. Но ты долго не появлялся, я занервничал, закурил.
– Точно, в Индии собственный народ под разговоры о всеобщем счастье под корень не истребляли. В Индии Мхатма Ганди, а у нас товарищ Сталин.
– Что стряслось?
– Ты Сталина не трогай! – с угрозой произнес тот. – Сталин нашу страну создал! За нее миллионы погибли.
– Да забери ты его себе! – Я потушил окурок и поднялся. – Такую страну создал – дунули, плюнули, и ее в три дня не стало. И тогда одни валенки на пятерых, все по коммуналкам, и сейчас. Здоровый лось, «сникерс» дочке купить не в состоянии. За это стоило миллионы губить?
– Собственно, пока ничего не стряслось, хотел тебя увидеть.
Я сполоснул кружку и отправился в подвал одеваться, а то скоро комендантский час наступит, а мы всё о судьбах мира.
– Вы меня вчера видели.
Дождь зло хлестал по стеклам вагона на перегоне между «Автозаводской» и «Коломенской». Справа тянулась огромная территория ЗИЛа, проплывали еле различимые в темноте силуэты бетонных построек. Не люблю осень. Вернее, люблю, но другую – теплую, прозрачную, с шуршащим пергаментом опадающих листьев. Но, как правило, таких дней – всего ничего. Обычная осень – холодная, грязная, дождливая, сплошное уныние. Знаю по себе, когда погода нагоняет грусть, чтобы не свалиться в депрессию, нужно срочно подумать о чем-нибудь веселом.
– Видел, – сказал Потапчук, – вот поэтому я сегодня здесь.
– Где ваш водитель, Федор Филиппович?
Ну а так как я все свой лагерь вспоминаю, нужно там что-нибудь веселое раскопать. Хотя и так ясно что. Колю Долбитикова, понятное дело. Вот уж правда – пионер-легенда.
Как Коля Долбитиков стал пионером-легендой
– Я его за газетами отправил, что-то долго его нет.
Для того чтобы пионеру прославиться, необходимо наличие военных действий. Это я вам серьезно говорю. У меня целая книжка была про пионеров-героев, мне ее сам Володя Чубаровский на день рождения подарил.
– Те газеты, что мне нужны, только за два квартала отсюда можно купить.
Так вот, все пионеры из этой книги стали героями во время войны. Марат Казей, Леня Голиков, Володя Дубинин, Зина Портнова, Валя Котик.
Исключением являлись, пожалуй, только эти двое – Павлик Морозов и девочка Мамлакат, фамилию которой я не помню. Они стали героями в мирное время. Правда, подражателей у Павлика Морозова потом стало столько, что подвиг его малость девальвировался. А Мамлакат была рекордсменкой по сбору хлопка, а где его, этот хлопок, теперь возьмешь? Разве что шматок ваты в изоляторе.
– Ему полезно пешком ходить, совсем спортом не занимается. Прилипнет скоро к сиденью. У меня такое впечатление, что он живет в этой машине, скоро тараканов здесь разведет. Крошки вечно от печенья валяются, пепел от сигарет, хотя говорит мне, что не курит.
А Коля Долбитиков смог. Не вату в изоляторе стащить, а стать… ну, пусть и не героем, зато легендой точно. Причем за одно лишь первое свое пионерское лето. Столь стремительную известность он получил в основном благодаря непростым отношениям с начальником лагеря Мэлсом Хабибовичем. Не подумайте уж чего-нибудь этакого, сейчас постараюсь вспомнить и рассказать.
– Почему вы его к порядку не призовете?
Терпенье и труд все перетрут. Не зря так говорят. Вот и он не зря дней десять точил эту железяку, которую нашел у котельной. Приходилось, правда, ее прятать, да и самому хорониться от вожатых и от старших ребят. Вожатые просто отняли бы железку, ну и наорали бы, да только он за свою жизнь давно привык. На него все всегда орут. И дома, и в школе, да и здесь, в лагере. А старшие пацаны, те норовят еще и по шее ему накостылять, да и к этому, честно говоря, он тоже давно приспособился.
– Понимаешь, чем он хорош, Глеб, так это тем, что он в любой момент в машине; когда бы я ни позвонил, он тут же отвечает. Другого такого мне не найти. А сам я водить отвык, не та реакция, да и по должности не положено.
А все потому, что он не хочет жить скучно, вот и приходится все самому выдумывать, не виноват же он, что не все могут по достоинству оценить его стремление украсить серые будни. Вот позавчера, к примеру, всего-то спер незаметно в кружке «Мягкая игрушка» ножницы и, пока все занимались всякой ерундой, разучивая глупые песенки на отрядном месте, незаметно отрезал углы от всех подушек в корпусе.
Зато как же здорово получилось! Уж кому-кому, а ему прекрасно было известно, что каждый тихий час вспыхивают нешуточные подушечные баталии, но просто драться подушками – все фигня, а когда из них вылетают перья, которых за минуту становится в палате по щиколотку, это да! Прибегают вожатые, санитарки, начинают дружно вопить. Да неужели это не весело?!
– Понятно, – сказал Сиверов, поглядывая, как пальцы генерала вертят портсигар, постукивают по серебряной крышке. – Ладно уж, курите, я потерплю, можете не стесняться.
Правда, потом его разоблачили, как всегда, наорали и даже обозвали. А один пионервожатый по фамилии Щеткин сообщил ему, что он имбецил, но что это означает, не объяснил. Ну и пусть. Зато теперь он решил заняться чем-то посерьезнее, например, вооружиться. Поэтому Коля и наточил о кирпич эту тяжелую плоскую железяку до остроты бритвы и после полдника прикрутил к ней проволокой деревянную ручку. Нож получился знатный, большой и тяжелый. Нужно бы его испытать.
Кидать нож в забор было совсем неинтересно. А вот метнуть его в дверь того маленького домика рядом со старым корпусом – то, что надо! Для чего он и поднялся сегодня за сорок минут до подъема. Нужно же успеть и к тайнику сбегать, и ножик в дверь покидать.
– Не стану, надо вырабатывать силу воли.
Он подошел к домику, прикинул на глаз расстояние и отошел еще на пару шагов. Сейчас в самый раз, между ним и дверью метров пять, нож успеет хорошенько разогнаться, прежде чем долетит и воткнется. Коля в последний раз подбросил свой тесак в ладони, наметив точку в центре двери, а затем подобрался весь, как перед прыжком, и метнул.
– Может, правильно, – пошутил Сиверов. Генерал перешел к делу:
В тот момент, когда нож вылетел из его руки и со свистом понесся к цели, дверь домика вдруг распахнулась и на пороге появился начальник лагеря Мэлс Хабибович.
+ + +
Вставать за час до подъема мог позволить себе только сильный духом человек, именно таким и был Мэлс Хабибович. Вот и сегодня он поднялся, умылся, заварил чайку, выпил чашечку, закурил, надел тренировочный костюм, подошел к двери и широко ее открыл, чтобы впустить в дом утро нового дня. Одновременно с этим раздался звук удара, не совсем обычный, а такой – немного звенящий.
– Помнишь Смирнова Семена Семеновича, майора?
В нескольких метрах от избушки стоял пацан лет двенадцати и смотрел на Мэлса Хабибовича, приоткрыв рот от восторга.
Мэлс Хабибович периферическим зрением заметил какое-то мельтешение в районе левого виска, скосил глаза и замер. В трех сантиметрах от его брови в косяке двери торчал здоровенный нож, при этом слегка вибрируя. Мэлс Хабибович, как я сказал, был сильный духом человек, он собрал в кулак всю свою волю, оценил обстановку и принялся вытаскивать нож. Ему, мастеру спорта, это удалось не сразу. Потом он подошел к мальчику, который и не думал убегать, а продолжал все так же светиться от счастья.
– Смирнов, – медленно проговорил фамилию Сиверов. – Это было так давно, что нормальный человек забыл бы его еще пять лет тому назад.
– Тебя как зовут? – пытаясь оставаться спокойным, спросил он мальчика. – Ты из какого отряда?
Только сейчас Мэлс Хабибович сообразил, что он стоит рядом с ребенком с огромным тесаком в руке. Не дай бог, кто увидит! Он с раздражением отбросил нож.
– Значит, помнишь, – подытожил Потапчук. – Как он тебе?
– Так как тебя зовут?
– Меня зовут Коля! – радостно объявил паренек. – Коля Долбитиков! Я из третьего отряда!
– Тогда был нормальный, на четыре с плюсом. Но тогда время было другое, условия иные и люди были другими. Прошли годы, вроде не так уж и много, но многое изменилось и люди изменились, хотя, генерал, я думаю, что человек не очень меняется. Просто некоторые черты характера он перестает прятать, они начинают вести его, а другие черты характера гаснут. Но все равно они в человеке остаются. И если человек был мерзавцем хоть на один грамм, этот грамм в нем сидит, как осколок в сердце, и никакие операции не помогут, воспитывай его не воспитывай. Но я что-то расфилософствовался, – остановил сам себя Сиверов. – Вы же не с этим приехали?
– Ты вот что, Коля Долбитиков… Ты иди… иди в палату к себе пока! – сказал Мэлс Хабибович.
– Ага! – кивнул Коля. – Только это… можно я ножик заберу?
– Именно с этим. Мне было важно знать, помнишь ли ты Смирнова, твое мнение о нем мне небезынтересно.
Мэлс непроизвольно вздрогнул и отрицательно покачал головой:
– Нет, нельзя, Коля, с ножиком в палату нельзя! Ты попроси своих вожатых, чтобы меня нашли. Хотя нет, не надо. Я их сам найду, ступай!
– Я вас в чем-то укрепил, Федор Филиппович?
Ну, Коля и пошел, счастливо улыбаясь, испытание прошло на славу, теперь он научился делать ножи.
– Скорее да, чем нет.
А Мэлс Хабибович смотрел ему вслед и думал… Не знаю, честно говоря, что он там думал, но с Колей Долбитиковым ему еще придется встретиться. И не раз.
Взамен конфискованного ножа Коля решил сделать лук со стрелами. Все-таки нож имеет ограниченный радиус действия, а выстрелить из лука, да еще так метко, как те индейцы, про которых Боря Генкин недавно в клубе крутил фильм, – мечта многих. Правда, изготовление оружия не терпит халтуры, поэтому Николай решил действовать основательно. Для начала он стащил в кружке «Умелые руки» десяток-другой больших гвоздей. И зачем в этом кружке были гвозди, непонятно.
Спрашивать у генерала его мнение о бывшем подчиненном Сиверов не стал, хотя позволить себе подобный вопрос мог. Генералу не мог нравиться майор, ушедший со службы по собственному желанию. Смирнов же написал рапорт, из которого ровным счетом ничего не было ясно – по семейным обстоятельствам. Что стоит за формулировкой «семейные обстоятельства»? Может стоять все, что угодно: и жажда денег, славы, и неудовлетворенность существующим положением, и ощущение собственной ущербности. Если человек написал рапорт, то уговаривать его остаться – дело гиблое, навредишь сам себе, ведь полагаться на такого человека уже нельзя.
Действительно, руководитель кружка, Колин тезка Николай Васильевич, только и делал, что учил всех изготавливать в безумных количествах изображения Мишки – талисмана будущей Олимпиады. Улыбающегося медвежонка рисовали, выжигали, выпиливали. Ни одного гвоздя за три смены забито так и не было.
– Я Смирнова Глеб, пять лет не видел и ничего о нем не слыхал – ни хорошего, ни плохого. Ушел человек из конторы и исчез, – Потапчук секунд двадцать молчал, вертя в руках отполированный пальцами портсигар. – Но я не верю в случайные встречи.
А Коля эти гвозди для начала старательно расплющил камнем, затем хорошенько их наточил и уже потом прикрутил каждый гвоздь проволокой к оструганной палочке. Но самое главное, в каждую палочку Николай вставил вороньи перья, иначе это не стрелы, а полная ерунда. А лук и вовсе получился на загляденье, из молодого дуба, внушительных размеров, когда он стоял, то был выше Коли. Он с трудом согнул его, вставив одним концом в щель в заборе, и намотал тетиву, крепкую веревочку для которой стащил в тех же «Умелых руках».
– Я тоже не верю, Федор Филиппович, – сказал Сиверов.
Первая стрела была им запущена в небеса, она подлетела высоко, выше макушек деревьев, и даже скрылась из виду. А вторую Коля решил выпустить в ту здоровую ель, которая росла у дорожки между старым и новым корпусом.
Он отошел подальше, с трудом натянул тетиву, прицелился хорошенько и выстрелил. Стрела, коротко просвистев, воткнулась в дерево на всю длину шестидюймового гвоздя.
– И вот три дня тому назад я случайно встретил майора Смирнова…
За елью, пригнувшись, Мэлс Хабибович завязывал себе шнурок. Он почувствовал странный звук, как будто дятел ударил в дерево стальным клювом. Выйдя из-за ствола, он понял, что это за дятел.
Длинная стрела со зловещим черным оперением торчала в дереве, а в сторонке у дорожки стоял его старый знакомый Коля Долбитиков из третьего отряда и так же восхищенно улыбался. Мэлс начал вытаскивать стрелу, почему-то для него стало очень важным прежде всего вытащить эту стрелу, и так же, как с тем ножом, ему пришлось попотеть. Наконец справившись, Мэлс изломал стрелу на мелкие кусочки и приблизился к Коле. Видимо, он хотел что-то ему сказать, но в последний момент передумал и просто вырвал у него лук.
* * *
Наступив на один конец, Мэлс Хабибович сломал лук пополам, а разорвать тетиву так и не смог. Коля Долбитиков сделал лук на совесть. Не совладав с упрямой веревкой, Мэлс забросил обломки в кусты. Повернувшись к Коле, он решил все-таки сказать пару ласковых, но, посмотрев ему в глаза, почему-то опять передумал.
За три дня до встречи генерала Потапчука с Глебом Сиверовым произошло на первый взгляд малопримечательное событие. Это потом оно разрослось до размеров лавины. Погода тогда стояла отличная, не в пример последним дням лета, когда жара мучила город. Прошли дожди, появились первые желтые листья и наступили идеальные дни – ни жарко, ни холодно, ни влажно, ни сухо, воздух такой, что его просто не замечаешь.
На ближайшем педсовете Мэлс предложил было от Коли избавиться, в том смысле, чтоб отправить его от греха в Москву, к родителям, но что-то там было неблагополучно с родителями, и Колю оставили до лучших времен.
Лучшие времена не заставили себя долго ждать. Коля задумал сделать катапульту. Если нож и лук со стрелами он мастерил несколько дней, то катапульта у него вышла за считанные минуты. У склада нашлась пустая железная бочка, а за баней – широкая и длинная доска. За четверть часа он прикатил к бассейну бочку и притащил доску. Не хватало только снаряда. А вот и он, конгломерат из нескольких кирпичей, склеенных цементом, лежит возле забора у нового корпуса, тяжелый такой бульник, замучишься переть.
Федор Филиппович, не изменяя многолетней привычке, приезжал на службу даже в выходные. Но воскресенье, в отличие от субботы, для работы он использовал лишь наполовину – до обеда. Покончив с бумагами, Потапчук доехал до набережной и отпустил дежурную машину. По выходным его возил сменный водитель.