Я слал тебе стишки один за другим, словно подбрасывая дрова для большого костра, ты не успевала их прочесть, и они накапливались в твоем телефоне, а я только и ждал уведомления о том, что все они просмотрены, – это означало, что ты снова включила мобильный, твой семинар закончился, и я с нетерпением ждал ответа, но тебе требовалось время, чтобы их прочитать, иной раз ответом было длинное хахахахахахахахахахахахахахахаха в сопровождении вереницы смеющихся рожиц, зардевшихся личиков – тетенька, закрывающая лицо руками, а затем ты просила прочитать их прямо сейчас.

– Это печальная аномалия. Письменные показания из могилы. Свидетельство против вас, которое не может быть подвергнуто перекрестному допросу.

Служба наблюдения правильно воспитала людей. Каждый следит за собой. Обитатели планеты Экз больше не доносят о других. Это — благородные люди с высокоразвитым чувством собственного достоинства. Они докладывают о себе, только о себе, Путник…

Я собирался подарить тебе книгу, я ее даже купил, но после твоего прощального послания оставил в домашней библиотеке. Эту книгу мне предложил мой знакомый продавец, когда я попросил у него сборник эротических стихов. Изначальный язык ее был санскрит, она была написана много веков назад неким Билханой. По легенде, этот Билхана прибыл из Кашмира ко двору средневекового махараджи, который нанял его в качестве наставника для единственной дочери. Билхане предстояло дать ей солидное теоретическое образование, чтобы сделать из нее принцессу, а любовные искусства в то время были важной наукой. Довольно скоро новоиспеченный наставник перешел от теории к практике, и оба отдались плотским утехам. Придворные шпионы застали их за этим занятием, и махараджа приговорил Билхану к смертной казни через посажение на кол, к тому же публичному. Чтобы добраться до эшафота, нужно было преодолеть пятьдесят ступенек, и на каждой из них Билхана останавливался и читал наизусть стихи. Эти стихи были преисполнены дикой, необузданной, но в то же время тонкой эротики, наполнены чудесными образами, позволяющими представить тело, которое отдается страсти, восстанавливается после соития или готовится к нему, в них не было ничего дурного – они не имели решительно ничего общего с вульгарностью моих стишков. Каждое из этих пятидесяти стихотворений начиналось примерно одинаково: “Даже сейчас я помню, как…”, “До сих пор думаю о…”, “До сих пор вижу, как…” Когда же поэт шагнул на последнюю ступеньку и прочитал последнее стихотворение, махараджа, пораженный искренностью, пронизывающей эти стихи, помиловал его и женил на своей дочери.

Синие губы старика расползлись в довольной усмешке.

Ричер посмотрел на Салливан. Ведь, в конце концов, она была его адвокатом!

Прочитав книгу, я понял, что в подобной ситуации меня без колебаний посадили бы на кол, так как моей памяти хватает лишь на пару посвященных тебе куплетов, но даже их оказалось бы достаточно, чтобы вогнать в краску присутствующих на моей казни. Возможно, если бы я запомнил эти неуклюжие строки и, добираясь до эшафота, прочитал их публике, все бы хохотали так же безудержно, как смеялась над ними ты. Если мы и заслуживаем какого-то снисхождения или индульгенции, то лишь за то, что искренне смешили друг друга. В нашей истории было больше смеха, чем эротизма.

— Тебе придется многому научиться здесь, Путник…

– Полковник прав, – сказала она. – Я же вам говорила, что могу заключить для вас сделку с судом. Соглашайтесь.

5

Эпоха варварства! Память лихорадочно листала страницы учебника истории. Атилла, инквизиция, Наполеон… Нет, не то. Последняя война. Сумасшедшее лицо фанатика. Косая прядь волос над остекленелыми глазами убийцы. Диктатор одной из стран Европы. Фашизм…

Она допила кофе, после чего встала, попрощалась и ушла. Ричер посмотрел ей вслед и повернулся к Муркрофту:



Это случилось в далеком XX веке. Люди тогда уже вышли из эпохи варварства. Они обладали высокой, совершенной техникой. Человек уже летал по воздуху и плавал под водой. Было уже изобретено книгопечатание, радио, ракеты, великолепнейшие сложные машины. Существовало первое в мире рабочее государство…

– Вы подадите апелляцию по поводу заключения под стражу майора Тернер?

Micklethwait Craft Meats занимала отличные позиции в рейтингах остинских барбекю. Ни в одном списке она не входила в топ-3, а значит, возле нее не топталась идиотская четырехчасовая очередь, как перед барбекю Франклина, при этом в ней было настолько вкусно, что сложно представить что-то получше. К тому же это было достаточно обшарпанное, обветшалое, но при этом уютное место, такие обычно воспринимаешь как подлинные: старый roulotte[9], походящий на покинутое судно, севшее на мель посреди диких трав, которые топорщились из-под его брюха подобно водорослям, покрывающим киль старого корабля. Четыре деревянных стола для пикника с приколоченными к полу потертыми скамейками и обильной тенью от полудюжины раскидистых деревьев, и все это в глухом cul-de-sac[10], где обжитое граничит с заброшенным, – такой уголок мог бы послужить укрытием для убийцы из фильма ужасов или убежищем, недосягаемым для взрослых, где наконец происходит первый поцелуй главных героев-подростков из инди-фильма.

И вдруг произошло невозможное. Совершенная техника была брошена на истребление людей. Убийцы взлетели на самолетах в небо, убийцы подняли ввысь ракеты и бросили их через Ламанш, начинив взрывчаткой. Убийцы затаились на дне океанов и морей в ожидании жертв.

– Да, на самом деле я собирался это сделать, – ответил полковник. – Я намерен попросить об ограничении передвижения военным округом Колумбия. Полагаю, мне будет сопутствовать успех. Так что очень скоро она выйдет на свободу.

Техасское барбекю – единственное фирменное блюдо, которое этот штат добавил в гастрономию США. Надо непременно отведать и маслянистые ребрышки, которые сами собой отрываются от жаренного в течение восемнадцати часов (как нам сказали) куска, и грудинку, которая тает во рту и сплошь состоит из жира, дыма, соли и перца. Это нехитрое лакомство, поданное на листе вощеной бумаги с солеными огурцами и необжаренными ломтиками пышного хлеба, впитавшими все соки, поедалось руками, которые только после душа переставали пахнуть барбекю. Каждый ел где придется, мы притулились за столом для пикника плечом к плечу с дядьками с татуированными шеями и бородами до пупа.

Радио служило для передачи кровавых приказов, а книги и газеты для оглупления народов…

– Когда вы начнете?

Неужели это повторилось на оранжевой планете?

Ты расспрашивала о ресторанах, которые хотела бы посетить в Испании, и рассказывала мне о мексиканских, которые должен был посетить я, а я говорил, что мы нигде не отведаем ничего вкуснее этого барбекю. Смешно вспоминать, какую сумму я выкладывал за творение какого-нибудь звездного шеф-повара, создававшего настоящее произведение искусства, которое на протяжении лет оттачивалось с точностью до миллиметра в ресторане, где изысканно было все – от освещения до посуды, а потом случайно окажешься рядом с таким фургончиком, где намеренно пренебрегают всеми признаками гастрономической культуры, от освещения до посуды, но именно здесь пробуешь блюдо, затмевающее все остальное, и наконец получаешь истинное наслаждение, которое так долго ускользало от тебя в ресторанах Мадрида, Каталонии, Страны Басков и которое, как мне кажется, каждый обязан испытать, пока жив.

– Я займусь соответствующими бумагами, как только вы позволите мне закончить завтрак.

Старик не давал времени на размышления.

— Ты отдашь нам свое оружие, Путник, и летучий снаряд.

– Когда будет принято решение?

Интересно, если бы я отправился туда один, это жирное мясо было бы таким же вкусным или же вкусовые качества обострились, потому что я был с тобой, смотрел, как ты жадно ешь мясо, вцепившись в ребро обеими руками, посасываешь его до тех пор, пока не заблестит голая кость, бесстыдно восклицаешь “м-м-м-м” и “о-о-о-о”, откусывая жир с грудинки, размазывая соус по носу и щекам, триумфально попирая образ романтического ужина за столиком на двоих с метрдотелем, скатертью и канделябром, который вызывает у меня вящий ужас: в обществе такого канделябра человек просто обязан почувст-вовать себя счастливым, а ужин должен быть чем-то выдающимся, что в большинстве случаев обычно заканчивается полным провалом. Подобные сцены наблюдаешь каждый раз, зайдя в хороший ресторан: неизбежные столики на двоих, долгоиграющие пары, которые пыжатся изо всех сил, пытаясь найти тему для разговора, когда же им приносят заказ, каждое блюдо обсуждается столько, сколько вообще возможно говорить о какой-либо еде, после чего вновь наступает тишина, а затем они спорят, не заказать ли вторую бутылку и не набраться ли – что является наилучшим и, возможно, единственным решением – или же ограничиться первой и таким образом смириться с отсутствием общих тем для разговора. В конце концов за эти мучения один из них выкладывает абсурдную сумму, и они возвращаются домой, думая, что фарс наконец-то окончен, и, если повезет, занимаются сексом, который длится семь минут. Идеал романтического ужина – чудовищное мошенничество, но, несмотря на это, мы старательно заимствуем у гринго ужин на Святого Валентина, который в американском ресторане – самый тоскливый вечер в году.

— Нет, — крикнул я, — никогда!

– К середине дня, полагаю.

— Подумай, Путник, — старик даже не повысил голоса. — Может быть, из глупого упрямства тебе придется сейчас умереть.

– Хорошо.

Кто, как не мы, начиная с мерзотных газетных приложений, то и дело публикуем одну и ту же статейку, советуя парам время от времени устраивать романтический ужин, который поможет разжечь страсть. Толстуха из 418-го, которая никогда не была замужем, как минимум пятьдесят раз тиснула один и тот же текст во всех приложениях и обзорах, одаривая публику опасными и никчемными советами, потому что даже она знает результат романтических ужинов при свечах. На самом деле никому не известно, как разжечь страсть, это изначально паршивая затея, мир был бы другим, если бы кто-то знал решение этой проблемы. Скорее всего, он стал бы невыносимым местом, заваленным использованными презервативами, где люди скачут как макаки, начисто позабыв о том, что следует заботиться о детях, следить за ядерными реакторами, делать пересадки органов, ровно класть кирпичи. Ты лучше меня знаешь, что пафос и патология имеют один и тот же греческий корень – pathos, то есть “страдание”; древние греки разжигание страстей напрямую связывали с разжиганием страдания, что, безусловно, означает патологическое поведение. Мы же желаем этого с яростью, тоской и той же беспомощностью, с какой заключенный мечтает выйти на свободу, тем не менее осуществить желание не в наших силах, по крайней мере с действующей партнершей: чтобы это произошло именно с ней, что-то должно случиться, кто-то из близких обязан умереть, нас должны уволить с работы, мы должны заболеть, спалить собственный дом, выжить в аварии, потерять все, предать друг друга, нажраться аяхуаски, экстази, гормональных препаратов, рвать мясо руками среди бородатых толстяков с татуировками на шее, а может, все разом. Но романтический ужин ничего не спасет, проверено.

6

– Хорошо или плохо, это не ваше дело, майор.

Я понимал, что это бесполезно, что я не смогу убить человека, но инстинкт самосохранения сработал, и рука рванулась к рукоятке лучевого пистолета.



Муркрофт еще минуту собирал крошки тоста с тарелки, а потом поднялся из-за стола:

Надо мной распахнулся люк. Я не успел ни встать, ни отскочить в сторону. Все было рассчитано. Боль обожгла спину…

После барбекю мы снова уложили свои погрузневшие тела на гостиничный матрас, который нам с таким трудом удалось покинуть и на который мы с такой радостью вернулись. Гостиничные матрасы неизменно наводят на размышления. Каждый раз, когда я ложусь на свою кровать, я не могу отделаться от мысли о людях, которые совершали на нем ежедневное путешествие из тьмы к свету. Думаю обо всех бессонницах, ночных кошмарах, слезах, жгучих желаниях и половых актах, которые они пережили. На гостиничном матрасе желание, как правило, разгорается с новой силой, и, лежа на нем, ты оказываешься вдали от дома, то есть от страха, что в комнату в любой момент ворвутся дети, от обязанности готовить семейный завтрак или убирать после него кухню, от угрюмого взгляда супруга, который скорее заглянет к тебе в мобильный, чтобы выяснить, от кого сообщение, чем пожелает доброго утра. Лежа на гостиничном матрасе, легко вообразить, что ты наконец-то любим, нередко он становится последней надеждой потрепанной жизнью супружеской пары, мечтающей хотя бы отчасти вернуть все то, что навсегда утратил матрас домашний. Интересно, что бы сказал о нас наш матрас, умей он говорить, заслужили бы мы того, чтобы войти в его бурную историю, или стали бы просто рутинным воспоминанием?

– Удачного вам дня, майор.

«Кресло привинчено к полу», — вспомнил я, теряя сознание.

С этими словами он покинул зал. Шел полковник слегка вперевалку, и Ричер подумал, что он больше гражданский человек, чем военный. Но совсем неплохой, наделенный состраданием.

Я предложил отрезать пару крошечных кусочков от этого матраса, пусть они станут сувениром и фетишем, но тебе это показалось ненужной заморочкой, к тому же у нас под рукой не было режущих инструментов, и ты испугалась, что, воспользовавшись ножиком из домашнего бара, я в конечном итоге распотрошу твой матрас и за него придется платить, да еще и объяснять причину странного инцидента.

…Черные небеса пролетают за иллюминаторами «Одиссея». Черное космическое небо с алмазными остриями звезд. И вдруг огромный голубой шар заслоняет полнеба. Земля-родина моя, красавица в синем плаще океанов!



Я подсчитывал все наши коитусы, я вел ежедневный учет и изнывал от непреодолимого желания заявить о них миру. А поскольку рассказать было некому, в конце концов рассказал тебе: накануне я побил свой дневной рекорд на этом матрасе и теперь надеялся побить его снова. Ты посмотрела на меня с внезапным разочарованием: малыш Луисито, ты ведешь себя как подросток, думаешь только о том, чтобы побить рекорд, как будто мы на Олимпийских играх, а что потом? Побежишь хвастаться своим корешам? И тогда я испугался, что у нас в отношениях наметилась трещина, а все из-за моей навязчивой идеи подсчитать минуты удовольствия. Я пытался объяснить тебе, что на самом деле меня удивляют не наши телесные подвиги, но взаимная готовность к постоянному контакту, открытость тела к приятию другого тела, постоянное желание быть внутри другого, прильнуть к другому кожа к коже, рот ко рту, рука к руке, волосы к волосам, не в силах перестать прикасаться друг к другу ни прилюдно, ни наедине. Давно забытый эротизм.

Все ближе ее прохладная зеленая кожа с голубыми прожилками рек. Затихающий грохот двигателей. Космодром…

Саманта Дейтон. Сэм.

Страстных людей я называю рабами пафоса, мне нравится думать о них именно так: эй, великий любитель пафоса, расскажи-ка нам что-нибудь о своих патетических похождениях, дай позавидовать нам, убогим женатикам, ползающим как улитки по нескончаемому эмоциональному плато, поведай о вершинах, о безднах, которые ты достигаешь верхом на матрасе. Любители же пафоса не описывают, но воспевают свои коитусы: никогда прежде ничьи тела и умы не соединялись с такой самоотдачей, с такой страстью и с такой любовью, как на их матрасе. Подобно тем рассеченным надвое существам, которых описывает Аристофан в платоновском “Пире”, они ищут свою вторую половинку, а найдя ее, уже не могут отлипнуть и готовы умереть от голода и полного бездействия, потому что не в силах существовать отдельно друг от друга.

По серым, выжженным плитам бежит к «Одиссею» Мария. А за ее белым платьем неуклюже, как медвежонок, топочет мальчишка. Сын!

У них своя игра, тебе не понять, о чем они говорят, это как действие наркотика или вкус деликатеса, который ты ни разу не пробовал: такое не опишешь словами, это нужно испытать. Любитель пафоса уверен в том, что его половой орган уникален и неповторим – так рассуждает новоиспеченный родитель о своем первенце, и оба вызывают у меня одинаковое раздражение своими рассуждениями об уникальности опыта.

Четырнадцать лет. Мы еще поговорим об этом.

А я считал, что больше никогда их не увижу. Мы знали, что «Одиссея» на Земле встретят наши внуки, а может, и правнуки.

Любители пафоса смотрят на тебя с состраданием: тебе не дано говорить на языке страсти, ты не способен понять или оценить важность того, что с ними происходит. Это невыносимо. Они не верят, когда ты напоминаешь им, чем заканчивается всякая страсть, не оборванная смертью, кинжалом Джульетты или гадюкой Клеопатры. Ты чуть ли не радуешься, когда спустя годы они достигают одного из предсказуемых финалов: у них появляется ребенок и темные круги под глазами, с помощью курсов бальных танцев они пытаются оживить первобытный огонь, устраивают себе романтические приключения, заказывают столик на двоих в роскошном ресторане. У Йейтса есть стихотворение “Мимолетность”, в котором он все это изложил банально и бесстыдно, с эффектным использованием осенних и пафосных образов. Я безжалостно предлагаю его каждому, кто, будучи убежден в бессмертии пожирающего его чувства, греет мне уши рассказами о страстях:

Какие там внуки! Теория относительности — выдумка! Ученые ошиблись! Я обнимаю Марию. Я подхватываю на руки сына. Его волосы пахнут солнцем, молоком, хлебом.

Ричер прошел в северную часть комплекса и остановился около гауптвахты, где обнаружил на посту другого капитана. Не Вайса, с которым он разговаривал накануне вечером. Этот был чернокожим, худым, точно карандаш, и с орлиным лицом. Он едва умещался на стуле, явно слишком маленьком для него. Джек сказал, что он хочет встретиться с майором Тернер, но дежурный заглянул в зеленую тетрадь и отказал в свидании.

Почему я снова в рубке «Одиссея»? Немыслимая перегрузка. Метеоры, дырявя обшивку, врываются в космолет. Словно пули, они проходят сквозь меня. А я еще жив. Вцепившись в штурвал, я веду космолет. К Земле. К Марии. К сыну.

Без труда не вынешь рыбку из пруда.

  Твои глаза, что никогда не уставали от моих, В тоске под веками поникшими опустились, Потому что наша любовь убывает.  И вот она: “Хоть наша любовь убывает, давай постоим У длинного озерного предела еще раз Вместе, в этот нежный час, Когда уставшее и бедное дитя, Страсть, ко сну  отходит.  Как далеко, кажется, те звезды, и как далек  Наш первый поцелуй, о, и как старо мое сердце”.  Задумчиво они бродили по попадавшей листве.  Неспешно он, придерживая ее за руку, молвил:  “Страсть постоянно изнашивает наши  странствующие сердца”.  Они в кругу лесов, и желтая листва Летела, как слабеющие метеоры в полумраке,  и однажды  Хромой и старый кролик прохромал через дорожку. Осень перед ним была: теперь они стояли Снова у одинокого озерного предела. Обернувшись, он увидел, как она заталкивает  мертвые листья,  Собранные в тишине, влажные, как ее глаза, В корсаж и волосы. “Ах, не скорби, – он сказал, – Что мы устали, ведь другие любови ждут нас; Ненависть «на» и любовь «сквозь» безжалостные   часы.  Перед нами лежит вечность; наши души – Любовь и бесконечное прощание”[11].

…Холодная вода омывает лицо. Я вижу кувшин, который держит маленькая красная рука. Пятого пальца на этой руке нет.

Поэтому Ричер вернулся к тому месту, где он припарковал одолженный у Лич автомобиль, и поехал назад, в штаб 110-го подразделения. Он поставил синий «Шевроле» рядом с двумя другими, вошел в здание и отдал ключ владелице машины. Она опять нервничала, была напряжена и сдержанна – ничего криминального, но достаточно заметно.

Но когда я сам любил тебя во время сиесты на том же матрасе, на котором проснулся любимым и надеялся любимым уснуть, будучи на самом деле не чем иным, как тупым орудием природы, как мало я отличался от презираемых мною любителей пафоса. Я заговорил на их языке, я их понял, и все же на моем фоне все они казались мне самозванцами, потому что в такие моменты существует только одна правда, твоя собственная, и она не может сравниться ни с какой другой. Пусть спросят у матраса, который, даже обретя способность говорить, не смог бы рассказать историю лучше той, что вершили на нем мы с тобой. Матрас бы нам аплодировал, думая про себя, что никогда прежде не был свидетелем ничего подобного – ни он сам, ни любой другой матрас в этом отеле, на всей земле. В общем, в конце концов я стал самым плачевным примером любителей патетики.

– Что? – спросил Джек.

4. ШКОЛА ОЗДОРОВЛЕНИЯ МЫСЛЕЙ

– Подполковника Моргана нет, – сказала сержант.

При виде человека, страдающего анорексией, невольно задаешься вопросом, неужто этот ходячий мешок с костями кажется себе в зеркале толстым. Со мной не может случиться столь радикального искажения самовосприятия, говорил я себе. Но охваченный страстью не сильно отличается от него своим эгоцентризмом: когда в зеркале отражается его жизнь, он не видит уже ни дома, ни детей, ни партнера, ни работы. Он готов рискнуть всем, что у него есть, – детьми, домом, партнером, удовлетворяя настоятельную потребность отправить эротически-нежное сообщение в WhatsApp в три часа ночи человеку, которого знает всего семь дней и которого в конечном итоге возненавидит, потеряв ради него все. Вот каков я сейчас, вот во что превратила меня страсть, и хуже всего то, что я не хочу исцеляться, потому что жизнь без страсти кажется мне не жизнью, а прозябанием, отсчитыванием дней в ожидании того, чтобы что-то произошло, чтобы наступила пятница, миновало лето, чтобы мне поручили репортаж из экзотического города, чтобы Паула была в хорошем настроении, чтобы мой сын в субботу утром забил гол, чтобы Кармен попросила меня ее пощекотать, чтобы позвонил друг и пригласил поужинать, чтобы позвонил некто и сказал: что-то случилось, кто-то умер, кто-то с кем-то сбежал, кого-то выгнали из дома.

Оранжевый квадрат пустыни огорожен забором из тонкой проволоки. Ветер пересыпает песчинки, день и ночь шуршит ими на сутулых спинах барханов. Колодезь шахты. Ржавые глыбы руды. Длинные, пузатые трубы место ночлега и отдыха заключенных.

Я буду скучать по времени, проведенному с тобой, по семи дням за последние годы, когда каждая секунда обретала предельную полноту, когда мы ожидали лишь того, что происходит между нами, и мне этого хватало, я забывал о том, что произойдет через час, через неделю, через год, в течение всей моей жизни: существовал один-единственный мир – тот, который был перед моими глазами.

Если быть точным, то надо признать, что слова «заключенный» нет в языке обитателей планеты. Мы именуемся «воспитанниками службы наблюдения». А тюрьма в оранжевой пустыне называется совсем поэтично: «школа оздоровления мыслей».

– Звучит так, будто это очень плохо.

7



Как тюрьму ни называй, она остается тюрьмой. За проволочной оградой мерно вышагивают роботы. Идеальная стража. Не спят, не едят, стреляют без промаха. Наилегчайшее прикосновение к проволоке включает радиосирену.

– Он нам нужен.

Радикальная смена образа – великая штука. Человеку нужен костюм. Он позволяет стать другим, подчеркивает важность события, дает нам возможность совершить ритуал, придать обычному дню торжественность, заставляет говорить по-другому, двигаться по-новому, открыть в себе новое “я”. Терпеть не могу людей, которые презирают костюмы, галстуки, сутаны, митры, смокинги и всегда одеваются одинаково, подчеркивая свою простоту, свою подлинность. Испания кишмя кишит политиками нового поколения, которые надевают джинсы и клетчатую рубашку на все случаи жизни, они хотят показать: я такой же, как вы, я ничего из себя не строю, я всегда одинаков, я настоящий, я не стремлюсь возвыситься над плебсом, щеголяя в галстуке. Такие люди ничего не понимают, они естественны исключительно в своей глупости. Нужно переодеваться по каждому поводу, переходить от одного “я” к другому, пока не отыщется “я”, подходящее для данной ситуации, помогающее выжать из случая все, что он может тебе предложить. На ком клобук, тот и монах, клобук необходим для того, чтобы монах чувствовал себя таковым и действовал соответствующим образом. Я понял это еще в детстве, помню, как зашел в комнату старшей сестры, когда ее там не было, надел ее нижнее белье, юбку и почувствовал себя кем-то другим, принялся пританцовывать, напевать, позировать перед зеркалом, мигом научился двигаться и говорить по-другому. А еще помню, как надевал костюм кузена, церковного служки, и чувствовал, что могу говорить с Богом на равных, или как однажды в воскресенье надел платье стюардессы авиакомпании “Иберия”, моей тети, и подавал кофе всей семье, как будто мы летим в Нью-Йорк. Все начинается с правильного костюма.

– Представить не могу зачем.

С тех пор как мы впервые робко поцеловались, у нас вошло в правило после захода солнца снова отправляться танцевать тустеп в “Белую лошадь” – это была наша единственная традиция за все семь вечеров. Хочется описать подробно, как мы пошли покупать себе ковбойские костюмы, костюмы настоящих завсегдатаев хонки-тонка. Ковбойские сапоги, тяжелую блестящую металлическую пряжку, вышитую рубаху, шляпу, галстук боло. Чтобы стать другим, дать передышку уставшему “я”.

Побег отсюда невозможен. Это мне радостно сообщил Главный Учитель школы оздоровления. Он рассказал, что лучевой пистолет, который у меня отобрали в канцелярии Правителя, не смог облегчить штурма ракеты. Я любезно объяснил Главному Учителю, что для взлома обшивки нужна лучевая пушка. Детонаторы не дадут роботам подойти к ракете, а лучевой пушки на оранжевой планете нет. Главный Учитель не менее любезно заявил, что служба наблюдения не торопится и, когда мне надоест пребывание в пустыне, я сам передам ракету службе наблюдения. С помощью такого оружия, пояснил Главный Учитель, служба наблюдения обезопасит свой народ от пришельцев из космоса, а при необходимости колонизирует другие планеты…

– Он командир.

Мы зашли в магазин Allens Boots на Саут-Конгресс-авеню, ultimate store сувенирных ковбоев, и принялись выбирать себе прикид. Терпеть не могу шляться по магазинам и делать покупки, по возможности всячески этого избегаю. Но в тот день у меня имелся грандиозный план, лучший план в мире: мы просыпаемся обнаженными после сиесты, скидываем простыни, пропахшие сексом, долго моемся в душе и идем за ковбойскими костюмами, бесценными атрибутами, которые превратят остаток нашего дня в чудесную романтическую комедию. Сантандерец и креолка в столице Техаса, упакованные в фольклорные костюмы, в которых щеголяют те, кто танцует и живет по-ковбойски.

Возмущенный протест не произвел впечатления. Главный Учитель вежливо пожелал мне доброго здоровья и хорошей работы. Он добавил, что готов возобновить переговоры в любой час дня или ночи… Робот личной охраны Главного Учителя передал меня роботу-конвоиру…

– Нет, ваш командир – майор Тернер.

Костюмы обошлись недешево, хорошие сапоги – вообще дело дорогое, равно как и хорошие шляпы, а если добавить ремни и рубашки, то выходит около 400 долларов. Мы понимали, что по возвращении домой будет непросто оправдать подобный размах. Мы оба представили одно и то же: чемодан открывается, костюм извлекается на свет божий, любовь моя, я потратил 350 евро на настоящий ковбойский костюм, обрати внимание на качество, оно того заслуживает. Повисает неловкая пауза. Но думать об этом было недосуг, нас ждала “Белая лошадь”. Одной только шляпы было мало, она лишь дополняла новый образ, для абсолютного преображения требовалось переодеться целиком. На мгновение у меня в голове пронеслось все, на что можно было потратить в Мадриде 350 евро: купить Кармен планшет, оплатить несколько ужинов на выходных, поменять колеса на мотоцикле, приобрести две пары футбольных бутс для двоих старших. Не было оправдания подобной расточительности. Но ковбойский костюм был в приоритете, не мог же я завалиться с тобой на танцы в “Белую лошадь”, не надев настоящего ковбойского костюма. А ты не могла меня сопровождать, не потратив столько же на женский костюм. У нас одна и та же проблема: мы – слабое звено семейной экономики, наши супруги зарабатывают вдвое, втрое или вчетверо больше нас, они-то и содержат семью, а мы, существа привилегированные, занимаемся любимым делом: ты чертишь проекты фантастических зданий, которые редко доходят до реализации, я пишу колонки в газету, иногда вдохновенно, иногда через силу, но трачу на них обычно не более часа, а платят за них с каждым годом все хуже. Имеем ли мы право тратить по 400 долларов на ковбойский костюм, чтобы смотаться вечерком поплясать тустеп? Отец нашептывает мне с того света, что такого права у меня нет. Но я считаю, что, даже если мы не в силах монетизировать свой труд, у нас все же есть право удовлетворить этот каприз. Я мастер поумничать и поострить, чтобы другим было что обсудить за завтраком, а ты даешь людям шанс помечтать о местах, где они хотели бы прожить жизнь. Надо избавиться от чувства вины: да, твой муж – банкир, моя жена – директор крупного культурного фонда, они отлично зарабатывают и все же вряд ли дают миру больше, чем мы. Не стоит страдать угрызениями совести, эта жизнь была бы невыносимой без таких людей, как мы с тобой. Можно иногда себя побаловать.

– Но ее тоже тут нет.

День в школе оздоровления мыслей начинается с радиостишков. Только на этот раз к воспитанникам обращается не Верховный Водитель (очевидно, разговаривать с заключенными ниже его достоинства), а Правитель службы наблюдения. Старческий голос, усиленный радиорупорами, гремит над пустыней: «Эй, воспитанник, подъем! Мы в столовую идем!».

– Что случилось?

Роботы оделяют нас чашкой похлебки. В мутной воде разболтаны аминокислоты, витамины, углеводы… Учитывая мой рост и вес, мне наливают двойную порцию.

Куда предосудительнее отмазка, с помощью которой мы намеревались объяснить близким наше приобретение. Это и есть настоящая подлость, и не подумай, что я не успел насладиться ею несколько мгновений. Мой костюм наверняка подойдет твоему мужу, зато Пауле, которая меньше тебя, твой был бы великоват. Но даже если предположить, что он сядет на Паулу идеально, унизительно дарить вещи, которые ты надевала ради меня, сообщив Пауле, что я потратил 400 долларов на сувенир из Техаса, чтобы увидеть ее в ковбойском наряде, и подспудно вспоминать вечер, когда в нем щеголяла ты. Мы почти уже все решили, не в силах удержаться от смеха и в то же время чувствуя себя виноватыми. Это было слишком жестоко. Подарить жене рубашку, которая обтягивала твое тело, подчеркивая грудь, или, что хуже, подарить твоему мужу брюки, на которых любой эксперт из криминальной полиции мигом нашел бы засохшую сперму и кристаллизованный пот после трехчасового тустепа. Прихлебывая текилу, ты рассуждала о том, что теперь у тебя появится стимул потрахаться, поскольку секс у вас не чаще раза в месяц и бедняга не знает, что и предпринять, чтобы поднять тебе in the mood for love[12]. Ковбойский костюм покажется ему отличной идеей, и он никогда не узнает, что в своих фантазиях ты трахалась не просто с ковбоем, а со мной, то есть с ним, переодетым в меня, переодетого ковбоем, который собирается танцевать со своей ковбойшей тустеп в хонки-тонке.

После завтрака вновь звучит бодрый радиоприказ:

– Наши парни в Афганистане во второй раз не вышли на связь. Прошло сорок восемь часов с тех пор, как мы разговаривали с ними в последний раз. Необходимо что-то предпринять. Но Моргана нет.

Я попытался представить, как преподношу твои вещи в подарок Пауле. Твой муж сойдет с ума от счастья, когда ты достанешь из чемодана надеванный костюм, ему и в голову не придет ничего дурного, так и будет считать, что ты решила пощекотать воображение и желаешь его видеть в сексуальном прикиде, но с Паулой все будет иначе, первым делом она все обнюхает, внимательно осмотрит, чист ли костюм, выглажен ли, завернут ли, и вскоре обнаружит волосинки, следы пота, запах духов, а то обстоятельство, что размер явно не ее, выкрутит ее подозрительность на полную катушку; я, конечно, могу сказать, что костюм приобретен в секонд-хенде, но тогда ей покажется странным, с какой стати я потратил 350 евро на ковбойский костюм с чужого плеча из секонд-хенда – страшно представить, кто его надевал.

«Ну-ка, мигом, подтянись! В две шеренги становись!»

Ричер кивнул:

Становимся. Нас считают. Потом группами спускаемся в шахту. Узкие коридоры штолен. Кайло, лопата, тачка — каменный век. И равнодушные голоса автоматических весов, на которые мы вываливаем из тачек руду:

Но выдавать за подарки супругам то, что на самом деле было подарком самим себе, не просто рискованно: это означает всякое отсутствие уважения. С этого начинается подлость, думал я, она начинается в тот момент, когда мы втягиваем наших партнеров на свою орбиту как объекты злой шутки, понятной лишь нам двоим, когда обман становится частью интрижки. Потому что раньше никакого обмана не было, в глазах наших близких мы по-прежнему оставались людьми, не способными на все то, на что оказались способны, мы ускользнули из нашей обычной жизни, ушли от самих себя, оказались в некоем не-месте, где они никогда не бывали, где нас никто не видит, во времени, заранее вычтенном из времени, которое мы должны другим. Мы ничего не испортили, все оставалось на своих местах. Но вернуться назад в нашу обычную жизнь с ковбойской одеждой в подарок для наших супругов смахивало бы на сюжет фильма “Муха”, где в камеру для телепортации, куда залез главный герой, влетает муха, он заражается ее частицами и превращается в монстра. В конечном итоге мы бы возненавидели друг друга за это. Поэтому я оставил свой ковбойский костюм в самолете. Вернувшись домой, я рыдал как идиот, заявив, что купил для всех подарки в ковбойском магазине и забыл пакет в самолете. Я делал вид, что звоню в авиакомпанию и компания отвечает, что не может его найти. Войдя в роль, я буквально рвал на себе волосы. Кармен сказала, что главное – это намерение, и поцеловала меня. Она даже не догадывалась, насколько права.

– Видимо, он готовит задницу, понимая, что ему ее скоро надерут. А это не быстрое дело.

8

«Прошел час, до нормы вам осталось…», «Прошло два часа, до нормы вам осталось…», «Норма выполнена, до конца урока осталось…». Последняя фраза звучит в подземелье редко. Чаще весы сообщают: «Урок кончился, до нормы еще осталось…»



Он прошел в коридор первого этажа ко второму кабинету слева – номер 203 – где находился дежурный офицер. Тот был на месте и сидел за своим громадным столом – это был красивый южанин с обеспокоенным лицом.

Когда мы наконец вылезаем на поверхность, жадно хватая побелевшими губами воздух, нас встречает ночь. Фиолетовые луны, посвист ветра в песках, мерный лязг железных шагов. И снова радиорупоры потчуют нас несгибаемым оптимизмом: «Все тревоги и сомненья рождены, ребята, ленью. Мы трудились не ленясь, ужин ожидает нас».

Зрелище потрясало. Рой летучих мышей – чуть ли не миллион, как утверждает Википедия, – вылетел из потайных пазух моста на Конгресс-авеню, обычного бетонного моста, не имеющего ни малейшей архитектурной ценности, – и застил закатное небо, подобно черной туче, плывущей над озером Леди Бёрд. Искусственным озером, как сообщает Википедия: в свое время его выкопали для охлаждения старой электростанции, которая сегодня переоборудована в торговый центр, – такой вот прекрасный фейк. Наблюдение за вечерним полетом крупнейшей городской колонии летучих мышей над озером занимает важнейшее место в списке достопримечательностей, которые обязан увидеть посетитель Остина. Этот мост полностью противоречит романтическим представлениям о смотровой площадке, откуда можно любоваться закатом, отражающимся в зеркальной воде, киношными сумерками, которые мы видели тысячу раз. Тебя очаровывала непринужденная манера, с какой Остин при всей своей невзрачности, отсутствии монументальной архитектуры и скудной истории гордо демонстрирует то, что делает его уникальным. Тебя завораживала театральная зрелищность тучи летучих мышей с их ультразвуковыми сигналами, рассекающих покрасневшее небо над пикапами техасцев, которые нарочно пересекали шесть полос необъятного моста, над шлемами тучных туристов из внутренних районов Техаса, совершающих sightseeing tour[13] на сегвеях, над нашими ковбойскими шляпами, свежеприобретенными в Allens Boots в восьми кварталах от моста.

– Морган сообщил вам, куда он уехал? – спросил Джек.

Чашка похлебки. Тесные ложа из эластичного пластика. И хотя мы за день устаем так, что у людей не хватает сил даже на перебранку с соседом, радио радостно внушает: «Спи. Ночные разговоры любят лодыри и воры. Честный гражданин планеты мирно дремлет до рассвета».

– В Пентагон, на совещание, – ответил капитан.

Так изо дня в день. Гнетущее однообразие. Жестокое равнодушие механизмов. Продуманная, выверенная годами система. Разумное существо превращается в животное: работа, еда, сон, работа, еда, сон…

– С ума сойти. Отсюда отлично видно соотношение частей и целого, пейзажа и наблюдателя, обязательно расскажу об этом на моих занятиях, – вот что ты сказала. – Это прямо находка! Во всем чувствуется волшебная, целостная гармония. Теперь представь себе Венецию с ее ужасающим эстетическим несоответствием между городом и такими же точно толстяками в спортивных костюмах – не помню, как называют в Мексике спортивный костюм, – их sightseeing tour начисто разрушает очарование города, надежду на утешение красотой или идеальную декорацию для любовного романа. И так по всей Италии, итальянцам давно пора объявить новые визовые требования, в которых четко прописано, какая одежда допустима, и отнимать на пограничном контроле бейсболки, толстовки, кроксы, флисовые куртки и прочее шмотье на молнии, а тем, кто не запасся ничем более-менее приличным, выдавать напрокат одежки от Валентино или Лоро Пиано как условие въезда в город. Неотесанных туристов, уродующих себя татуировками, избыточным пирсингом, нелепыми прическами и волосами, выкрашенными в дикие цвета, гнать восвояси без каких-либо объяснений, а особо упорствующим вдогонку давать пендаль. Может, хоть это помогло бы избежать безмерного разочарования Италией с ее визуальным шумом, которым нагружает тамошние пейзажи весь этот сброд, – кажется, в своем ловком жонглировании мексиканским сленгом ты употребила какое-то более смачное словцо, – при этом они абсолютно органичны на мосту на Конгресс-авеню, где без них прямо-таки не обойтись, особенно в этот волшебный час, когда небо кишит летучими мышами, а люди в исполинских пикапах возвращаются в американскую глубинку к своим домашним драмам.

И никакой надежды на побег.

– Больше он ничего не сказал?

К несчастью, человек умеет приспосабливаться к окружающему. К несчастью потому, что лучше умереть, чем утратить способность мыслить. Перестать быть человеком.

Ты выразилась как-то иначе, но смысл твоих слов был именно таков, я захлопал в ладоши, аплодируя и тебе, и толстякам на сегвеях, и летучим мышам, меня восхищало, как ловко ты помогла мне увидеть в этих разрозненных явлениях гармоничные и неотъемлемые элементы пейзажа. Жаль, что я не записывал твои рассуждения, ничто не доставляло мне большего удовольствия, чем это отталкивание от земли и взлет, возможные благодаря твоим описаниям, ты заставляла взглянуть на все твоими глазами и увидеть мир иначе. Мало кто умеет доверить другому воспользоваться своей оптикой.

– Никаких подробностей.

Я знал, что в оранжевой пустыне воспитываются поэты, которые не посмели ограничить себя воспеванием хорошей работы, крепкого сна и подвигов Верховного Водителя. Что среди горнорабочих есть ученые, чья мысль не пожелала остановиться, повинуясь приказу. Я видел, что здесь, в круглом колодце шахты, в проволочном квадрате тюрьмы, эти люди смирились. Инстинкт сохранения жизни заставил их думать только о необходимом, жить сегодняшним днем.

– Вы ему звонили?

Это был наш закат, именно в нем причудливый пейзаж нашего романа обрел свое абсолютное воплощение. Этот вид навсегда соединился в моей памяти с воспоминаниями о тебе, а заодно и со многими другими пейзажами, которые мы никогда не увидим вместе и в которых я ощущал твою близость, наблюдая за умиранием дня под пылающим небом в безмятежном уголке, откуда глазам открывается широкий простор. В тех местах, где я никогда тебя не увижу, я множество раз заставлял мир исчезнуть, останавливал время и представлял, как ты шагаешь ко мне, шагаешь издалека, из такого далека, что сначала кажешься смутным силуэтом идущего человека, непонятно, мужчины или женщины, но по мере приближения обретаешь цвет, становится понятно, что ты женщина, затем – что это действительно ты, а не один из семи миллиардов других людей, обитающих на планете. Как странно, говорю я себе, этого не может быть, а когда я прихожу к выводу, что это все-таки ты, меня наполняет счастье: она, это невероятно, тем не менее это действительно она, говорю я себе, пока ты еще не приблизилась настолько, чтобы я мог отчетливо прочитать выражение твоего лица, как бывает на последнем отрезке пути, когда человек уже рядом, но еще не достаточно близко к тому, кто следит за его приближением; когда же нас разделяют всего несколько шагов, я вижу твою сияющую улыбку, отслеживаю, куда устремлен твой взгляд – смотришь ли ты на меня или же себе под ноги, робко и неуверенно, как всегда после долгой разлуки, и наконец ты подходишь вплотную, я перестаю различать твое лицо, потому что ты слишком близко, и ты целуешь меня. После долгого поцелуя я показываю тебе пейзаж и перечисляю названия всего, что его наполняет: мыс, холм, маяк, пляж, скалы, обнаженные отливом, я рассказываю тебе о том, что этот пейзаж – часть моего детства, моей биографии, очень типичный кантабрийский пейзаж, и эта фантазия повторяется всякий раз, когда я приезжаю навестить родителей в Сантандер, совершаю прогулку по местам моих летних каникул, моих первых шагов и там помещаю тебя в очередной идеальный закат, в чудесный пейзаж, который покажется тебе частью меня, я хочу соединить тебя с ним, видеть тебя на его фоне, слышать, как ты рассуждаешь о нем, рассказываешь мне все, что о нем думаешь, возвращая его обновленным, я хочу, чтобы ты одолжила мне свой взгляд и я мог по-другому увидеть все то, что, как мне кажется, и так уже знаю наизусть.

В редкие минуты отдыха мои рассказы о межзвездных полетах, о субсветовой скорости космических кораблей, о далекой Земле на миг зажигали глаза людей любопытством и вдохновением. Но равнодушный голос автоматических весов или радиоприказ обрывали разговор. И люди снова становились биологическими роботами. Но все-таки я не мог забыть эти редкие минуты вдохновения…

– Конечно, звонил. Но его не смогли найти.

9

Я все чаще ловил себя на том, что, спускаясь в шахту, думаю только о вечерней чашке похлебки. А подымаясь, мечтаю о забытьи, которое приносит сон. Отчаянье и усталость…

– У него есть мобильный телефон?



– Выключен.

— Ты не смеешь отчаиваться, Путник! Ты не смеешь быть примерным воспитанником службы наблюдения! Ты должен отстоять себя, Путник!

В наше время у любых отношений имеется свой саундтрек, по крайней мере, тенденция такая существует. Есть песни, которые становятся основной темой начального периода, когда любовь переживается как кино, мы стараемся отыскать эту песню и назвать ее нашей, она способна воплотить и удержать в себе дух времени, как капля смолы поглощает присевшего на нее мотылька, а через миллионы лет превращается в диковинный драгоценный камень, полупрозрачный янтарь с мотыльком, заключенным в нем навсегда.

Он не говорил — заклинал. Он вскинул ораторским жестом руку, изрезанную рубцами, в грубых наростах мозолей. Уродливую и прекрасную, как ветка старого дерева, руку горнорабочего. Под морщинистым, безбровым лбом блестели глаза. Это были глаза человека, и я впервые не заметил, что они треугольные.

– Как давно он уехал?

Мы обрели свой саундтрек, когда после летучих мышей отправились на поиски лучших бургеров в Остине, выбранных нами после тщательного сопоставления списков, выпрыгивающих в тот миг, когда кто-то набирает в интернете Best burger in Austin. Желанные бургеры обитали в заведении под названием “Эль Камино”, сумрачной берлоге, оформленной наподобие храма майя из папье-маше с его доколумбовыми глифами и монстрами, где еду подавали густо татуированные парни с двадцатью семью пирсами на физиономии.

– Почти час назад.

Над стойкой красовалась готическая гаргулья, напротив высился громадный как шкаф музыкальный автомат с разнообразной и довольно причудливой подборкой, хотя песни он воспроизводил в случайном порядке, шизофренически чередуя трэш-метал с соулом, бибоп с психобилли, стоило отзвучать Megadeth, как раздавался Майлз Дэвис, за ним – The Coasters, далее – Кертис Мэйфилд, The Cramps, а Рахсаан Роланд Кёрк сменялся The Saints… Обычно диджей-микшеры склонны к менее резким контрастам, чем эта ужаленная махина, но в целом подборка звучала неплохо. Музыкальные критики используют выражение all killer no filler, рассуждая про альбомы, где каждая тема – музыкальный шедевр и нет ничего лишнего, так вот этот музыкальный автомат был именно таков: all killer no filler.

Зыбкое марево горизонта. Багровое солнце катилось через пески.

– Что вы хотите, чтобы он сделал?

— Из оранжевой пустыни невозможно бежать. Здесь смиряются или умирают. Но ты, Путник, не смеешь отчаиваться! — заклинал старик. — Отчаянье — путь к смирению. Молчишь?.. Молчишь? Думаешь, я — соглядатай или сумасшедший? Выслушай меня, Путник…

Мы не сразу догадались, что странные посудины, из которых двое парней за стойкой что-то посасывали через трубочки размером с водопроводную трубу, и выглядевшие как рога изобилия с торчащими через край кусочками сельдерея, полосками жареного бекона, солеными огурцами, оливками размером со сливу, были на самом деле не чем иным, как “Кровавой Мэри”. Ингредиенты, едва не выпадающие через край, едва умещались в низком стакане. Это зрелище вызвало у нас приступ хохота, ты заявила, что перед нами идеальное воплощение двух великих техасских заповедей: more is more и size matters. Мы заказали одну “Мэри” на двоих, одного рога изобилия было явно достаточно, чтобы накормить до отвала пару человек. Это было хорошим предзнаменованием: каков же здешний бургер, если аперитив имеет такие размеры? Истыканный пирсингом бармен подвел нас к оконцу в самом темном углу заведения, где заказывали бургеры. Больше всего это место смахивало на котельную старого парохода. В оконце двое толстяков в пропотелых черных футболках, липнущих к телу, с ушными мочками, изуродованными широченными тоннелями, присматривали за огромными бургерами, потевшими на раскаленной решетке так же обильно, как они сами. Я подумал, что ввергнутые в преисподнюю души поджаривают на таких же углях такие же парни. Мы заказали два бургера, которые, несомненно, должны были стать лучшими в нашей жизни, в ответ нам недружелюбно буркнули, что заказ потребует столько времени, сколько необходимо – we don’t make no fast food here. И мы отправились пить из рога изобилия у музыкального автомата.

– Подтвердил требование организовать поиски, разумеется. Сейчас на счету каждая минута. А у нас там много людей. Первая пехотная дивизия. И отряд особого назначения. Вертолеты, дроны[6]…

Я кивнул. Пусть говорит — хуже не будет. Самое страшное уже произошло: моя идиотская прогулка по планете закончилась тюрьмой. Астронавты не могут обыскивать одну планету за другой, чтобы отыскать мой труп. Ведь они считают меня погибшим, а на поиски уйдут годы… Свою ракету для космического разбоя я не отдам. Я сдохну среди этих проклятых песков, а ракета, ощетинившись детонаторами, будет стоять в оранжевом лесу. И никого к себе не подпустят. За это я ручаюсь!

Наше кино крутилось своим чередом, я наслаждался, будучи одновременно актером и зрителем, я старательно играл роль, но покидал свою оболочку, чтобы с изумлением наблюдать за собой со стороны, удивляясь, как такое произошло: я здесь, в этом заведении, вместе с тобой. Мне хотелось выбросить все из головы и перестать быть наблюдателем, следуя завету Пессоа: когда человек счастлив, он об этом не задумывается. У нас была сцена, у нас были костюмы, вокруг были другие актеры, не хватало лишь музыки. Мы достали из бумажников несколько долларов – если бы понадобилось, я бы выложил тысячу, но хватило и пяти, – чтобы оплатить тему, способную стать в этом месте, в это время той самой янтарной смолой, поймавшей крылатое мгновение, которое застынет и навсегда останется нашим, как древний драгоценный камень, не теряющий своего очарования. Мы долго спорили, какие выбрать темы – ты называла их “ролики”, что гораздо благозвучнее, – которые сотворили бы чудо густеющей янтарной смолы, выбор был велик, но все же ограничен. Ты выбрала Cosmic Dancer Тирекса, Let’s Get It On Марвина Гейва, Wonderful World Сэма Кука и Play With Fire Роллингов – все эти песни я обожаю и знаю наизусть, а поскольку выбрала их ты, мне хотелось немедленно сплясать под них с тобой или против тебя, в обжимочку, как ты говорила. Я же хотел выбрать одну, мне нужна была только одна тема, в музыкальном автомате я уже заприметил свою серебряную пулю, которой предстояло застыть в янтарной смоле: это была песня Сонни Роллинза You Don’t Know What Love Is, ее я оставил напоследок. Это и был главный саундтрек моего фильма. Композиция не предназначалась специально для танцев, это была инструментальная версия песни, которую ты прежде не знала, но, вернувшись домой, услышала в исполнении Дины Вашингтон, а когда разобрала текст – который прослушала столько раз, что в конце концов выучила наизусть, – сразу же убедилась в том, какая она смоляная и затягивающая и как плачет саксофон Сонни Роллинза, отрываясь от мелодии и устремляясь ввысь.

– Но вы не знаете, где находятся ваши парни и какое задание они получили.

— Я старый человек, Путник. Отец мой еще помнил время, когда радио не выкрикивало примитивных стишков, а Великие Правители называли себя владельцами. Владелец шахт, владелец заводов, владелец домов… Это было очень давно, Путник.

А позже, в плейлисте топовых песен года, который выдал тебе Spotify, обнаружились те, что выбрала ты в тот вечер. Меня порадовало, что ты не раз возвращалась к тому дню и знаешь дорожку, которая туда ведет: тот самый саундтрек. У меня нет цифрового анализа подборок, прослушанных мною в этом году (меня ужасает сама мысль о том, что за мной следят с помощью музыки), не я ли столько раз гордо объявлял себя тем самым человеком, который по-прежнему коллекционирует винил и разъезжает на старых мотоциклах, починяемых у себя гараже, – по сути, два снобоватых и до тошноты хипстерских увлечения, за которые я с некоторых пор краснею: они стали настолько заурядным явлением и так раздражают меня в других, что, завидев кого-то на старом мотоцикле или с виниловым диском под мышкой, я мечтаю сжечь в одном большом костре свой проигрыватель и все три мотоцикла, а потом предаться публичному самобичеванию, моля о прощении. У меня имеются четыре версии этой песни, и все относительно давнишние, она всегда мне нравилась, но эти версии я храню у себя прежде всего потому, что это джазовый стандарт, эталон жанра, мелодия, которая была и будет переиграна тысячу раз, но некогда она для меня ничего не значила, она была лишена каких-либо личных воспоминаний. Так было раньше. В прошлом году даже мои дети выучили текст этой песни наизусть и кричали “Все, хватит!” каждый раз, когда я ее ставил, однако у них имелось бы больше оснований для криков, знай они, что эта песня – замочная скважина, через которую я пытаюсь заглянуть в ту другую жизнь, в которой нет их отца и их тоже нет, и я больше не я, и мой дом больше не мой дом.

Дежурный кивнул и показал пальцем на потолок, имея в виду офицеров, сидящих на втором этаже:

Отец мой — ученый. Он создавал для армии Верховного Водителя роботов солдат. Да, вот этих, которые теперь стерегут нас.

– Данные о миссии находятся в компьютере майора Тернер, который теперь стал компьютером подполковника Моргана. Вход туда запаролен.

10

Тогда на планете было три государства, Путник. В лесах за южной границей жили свирепые Випы. И Верховный Водитель торопил ученых: ему нужна была железная армия воинов-автоматов для борьбы с Вилами.

– Контрольная радиосвязь осуществляется через авиабазу в Баграме?



На восточной границе за каменными плоскогорьями стояли редкие города Эдов. Мирный, немногочисленный народ.

– По большей части обычные сведения и данные. Баграм присылает нам расшифровки. Но если возникает что-то срочное, они связываются с нами напрямую. В этом кабинете имеется телефонный аппарат для засекреченной связи.

Они достигли совершенства в поэзии, живописи, скульптуре. Они верили не в превосходство машин, а в волшебство разума и рук человека.

– Что последнее они вам передали? Рутинные сведения или что-то срочное?

Я живу в городе с максимальным количеством баров на душу населения по стране, где на душу населения приходится максимальное количество баров. Возраст давит на меня все сильнее, заставляя признать свое поражение и в конечном итоге перестать общаться с людьми посредством спорта, домашних ужинов, книжных клубов, загородных поездок, мастер-классов по переплетному делу, уроков танцев и всего прочего, что приходит в голову моей жене. Я не поддаюсь дрессировке и, насколько это возможно в условиях буржуазного существования, стараюсь общаться – или не общаться – с людьми в барах. Интервью я по возможности тоже провожу в барах. Большинство моих колонок стряпаются там же. Бары, специализирующиеся на жареных ушах и шкварках, бары для таксистов, бары, где можно поиграть в мус и высосать коктейль через трубочку, бары с морепродуктами, где пол усеян оливковыми косточками, закусочные с музыкой, кафешки, чью тишину оглашает лишь жужжание кофеварки, сомнительные притоны с зеркалами, искусственной кожей и без окон, бары для жаворонков, где завсегдатаи – старики, которые пьют на завтрак анисовку и коротают время за игральными автоматами. Во время командировок я хожу в бары каждый вечер, даже если я один, особенно если один. Мне нравится гулять в одиночестве по городу, куда приезжаю впервые, и наблюдать за незнакомой жизнью, сидя в баре. Мне это так же интересно, как туристам – посещение знаменитых музеев. Зато, не будь у меня хобби коллекционировать бары в каждом новом городе, в котором я оказываюсь, я бы, скорее всего, не повел тебя в “Белую лошадь” и мы бы не поцеловались. Так что скажи мне спасибо за эту страстишку, которая в нашем коротком сосуществовании была добродетелью, а в жизни, к которой я возвращаюсь, – пороком. При этом вряд ли меня можно назвать алкоголиком, я всего лишь разбираюсь в барах и мечтаю зарекомендовать себя как эксперт международного уровня в этой области, чтобы во всеуслышание заявить, что “Белая лошадь” в Остине – лучший бар в мире хотя бы потому, что именно в нем с нами случилось то, что случилось, и это, поверь, не совпадение, это место нарочно спроектировано таким образом, чтобы в нем что-то происходило.

А в нашей стране начался серийный выпуск военизированных роботов. Механические солдаты, от которых отскакивают пуля и штык, разбили армию Випов.

– Рутинные.

Верховный Водитель заявил, что Вины неполноценны.

“Белая лошадь” порождает определенные ожидания еще до того, как ты оказываешься в ее стенах, достаточно названия “Белая лошадь” – чего еще можно ждать от ковбойского бара и жанра (хонки-тонк), – чтобы в голове немедленно зароились мысли о приключениях. Подобно площадкам для петушиных боев, борделям, аренам для боя быков, бильярдным, таблаос для фламенко, после закрытия непосредственно в твоем родном городе танцевальных залов с девками хонки-тонк – одно из заведений, которые практически гарантируют, что в них с тобой приключатся самые неожиданные вещи, обещают самую экзотическую фауну в необычных нарядах и в измененном состоянии сознания, выкрикивающую фразы, которые ты немедленно захочешь записать в свой блокнот, стать их носителем, повторять в других барах, на званых обедах, козырнуть ими в статье или даже превратить в мемы или пословицы, чтобы они обрели свободу и продолжили жить в чужом исполнении. Посетив же “Белую лошадь”, я делаю вывод, что самое необычное в хонки-тонках – это то, что люди приходят туда танцевать, потому что они умеют танцевать в паре, в обнимку и в координации с остальными парами на площадке, ибо именно это называется “уметь танцевать”, и непременно под живую музыку, а после двух-трех танцев меняются партнерами и танцуют с незнакомцами, так что в конечном счете хонки-тонк – что-то вроде ядра сопротивления в западном мире, где люди с некоторых пор не танцуют, а дергаются, прыгают и судорожно раскачиваются с поднятой рукой в толпе одиночек, не сводя глаз с кабинки диджея и следуя ритму цифрового барабана.

– Хорошо, – сказал Ричер. – Свяжитесь с Баграмом и узнайте, откуда велась последняя радиопередача.

Они, даже побежденные, якобы угрожали цивилизации планеты Экз. По приказу Верховного Водителя Вины были истреблены. До последнего ребенка.

До нашего знакомства я ни разу в жизни не переступал порог хонки-тонка, но до фига слышал об этих заведениях, и они были частью моей мифологии воображаемых ночей, причудливых мест, где я никогда не был, меккой, ожидающей меня в будущем. Хонки-тонк – слово звучное и напевное, накрепко прилипающее к памяти существительное из песен о плохих парнях. Впервые я услышал его еще подростком благодаря Роллингам и их знаменитому Honky Tonk Women, который, кстати сказать, был первым риффом, разученным мною на электрогитаре кузена. В то время не было способа выяснить, что это, черт возьми, за хонки-тонк. Интернет еще не изобрели, в англо-испанском словаре, который пылился у нас дома, слово отсутствовало, и никто из моих сантандерских знакомых, даже школьная учительница английского, не мог толком объяснить, что означает хонки-тонк, бар ли это, район Мемфиса или же так называют женщин, способных одурачить двух бывалых парней, таких как Кейт Ричардс и Мик Джаггер; ты же помнишь текст песни: …the lady then she covered me with roses, she blew my nose and then she blew my mind, it’s the honky tonk women[14]. Наслушавшись Honky Tonk Women, что бы ни означало слово хонки-тонк, я немедленно возжелал посетить место, где появляются honky tonk women, эдакое подобие Одиссеевых сирен, которые водят тебя за нос и морочат голову своими предложениями.

Победить немногочисленных Эдов не составляло труда. Верховный Водитель объявил их вырожденцами, лентяями-народом, который ни во что не верит. Роботы вторглись в мирную страну за широкими плоскогорьями.

– А они могут это знать?

По мере того, как я все серьезнее увлекался музыкой, термин появлялся чаще, и в конце концов в одной из десятков биографий музыкантов, которые я накупил двадцать лет назад, только-только приехав в Мадрид, и о которых с тех пор не вспоминаю, я вычитал, что хонки-тонк – типичная забегаловка на юго-западе Соединенных Штатов, где местные вживую играют кантри-рок, танцуют тустеп и где происходят безумные истории с безумными персонажами в широкополых шляпах, любителями пистолетов, наркотиков и как следует оттянуться. Охота посетить хонки-тонк и попасть в типичную тамошнюю передрягу стало моей подростковой мечтой, крепко въевшейся в мозг, но угасшей и почти забытой с годами; однако желание пробудилось, стоило газете предложить мне командировку на усыпляющую конференцию по цифровой журналистике в Остине, штат Техас, потому что в моем воображении Техас в первую очередь означал хонки-тонки, где вооруженные бородачи в шляпах наигрывают первые аккорды “Ла Гранж” ZZ Top. Есть в мире места, прочно ассоциирующиеся с музыкальными клипами и обретающие реальность – гиперреальность, – всякий раз, когда ты мысленно в них переносишься, слушая музыку, годами служившую их воплощением.

Многих огорчило бесцельное истребление. Многие осуждали жестокость Верховного Водителя. И тогда, Путник, оставшиеся без дела роботы-солдаты стали стражами службы наблюдения. Тогда в центре оранжевой пустыни была вырыта шахта, огороженная проволокой.

– Связисты обычно в таких вещах разбираются. По звуку и качеству сигнала. Иногда чисто интуитивно. Попросите их сделать предположение в радиусе пяти миль.

На следующий же день после приезда в этот город я тщательно проинспектировал интернет, набросал для себя карту местных развлечений и разыскал все местные хонки-тонки, а главное, подталкиваемый неведомой силой – не иначе как духом-защитником хонки-тонков, зорко следящих за тем, чтобы у каждого неофита имелся танцевальный партнер, – пригласил тебя на первый хонки-тонковый завтрак, и ты, сама того не подозревая, стала женщиной, описанной в третьем куплете Honky Tonk Women, той самой песни, которую Мик и Кейт так и не дописали, но, быть может, завершили бы в нынешние времена, увидев нас в тот вечер. Вот он:

Верховный Водитель и Великие Правители — так они себя стали называть раскинули огромную сеть соглядатаев. Внушалась, вбивалась, вколачивалась мысль, что любое сомнение в правоте Верховного Водителя и Великих Правителей — измена этой планете.

Дежурный капитан снял трубку, а Ричер вернулся к столу, за которым сидела Лич:

  And asked her if she’d join me for a dance,  She had to teach me how to move my body  I saw this married lady in Austin, Texas,  She held my waist and then she stole my heart[15].

Можно посетить известные музеи, знаменитые парки, памятники архитектуры, но побывать в песне, погрузиться в нее так же просто, как Мэри Поппинс попадала в рисунок мелом на тротуаре, – такого со мной не случалось, да и с тобой, наверное, тоже, тем не менее именно это происходило каждый вечер в “Белой лошади”, как на том рисунке, где мы оба в ковбойских костюмах.

Доблестью стали считаться слежка и доносы. Желание самостоятельно мыслить, а следовательно, стремление к тишине и одиночеству объявлено самым мерзким пороком. Радио повсюду расставило свои орущие рупоры. Продажная журналистика теперь называется литературой. Какофония — музыкой. Соглядатай стал героем планеты.

– Звоните в Пентагон в течение десяти минут, требуйте всех, кого вы знаете. Давите на них как только сможете, пусть найдут Моргана.

Я — старый человек, Путник. Половина моей жизни прошла здесь, под конвоем роботов, которых когда-то создал мой отец. А попал я сюда потому, что, несмотря на приказ Верховного Водителя, продолжал жить как человек, а не придаток машины. Я хотел искупить невольную вину отца перед народом планеты Экз. Я начал конструировать роботов — врачей, учителей, нянь. Не владык, а помощников человека.

Женщина сняла трубку телефона. Джек встал рядом с нею, готовый ждать, сколько потребуется.

Через десять минут ей ничего не удалось выяснить, но майора это не удивило. В Пентагоне семнадцать миль коридоров и почти четыре миллиона квадратных футов офисных площадей. Каждый день там работает около тридцати тысяч человек. Пытаться найти там кого-то определенного – все равно что искать иголку в стоге самого засекреченного в мире сена.

Меня арестовали. Чертежи и модели уничтожили.

Внутри Honky Tonk Women все показалось мне до странности знакомым, как бывает при первом посещении знакового памятника или музея, чьи экспонаты ты сотни раз видел на репродукциях. Вспомни это место, ты тогда еще сказала, что ни один архитектор не смог бы его нарисовать – подобный уровень диспропорций и асимметрии невозможно воспроизвести на чертежном столе. Снаружи – обычная деревянная хижина с едва подсвеченной вывеской “Белая лошадь”, выполненной типографским шрифтом в стиле ковбойских фильмов, площадка, забитая пикапами, небольшая дверь, охраняемая одним из тех парней, которые страдают ожирением и одновременно перекачанностью, рано лысеют и носят гриву до плеч, вызывая смех и ужас, – таких выпускают только в американской глубинке плюс еще, пожалуй, в некоторых странах Восточной Европы. Внутри довольно темно, два или три круглых столика примостились на краю танцплощадки с неровным деревянным полом, на котором, крепко прижавшись друг к другу, кружатся в танце пары всех возрастов и любых кондиций, подобно обезумевшим светилам на небосводе; в дальнем углу – крошечная сцена с задником из искусственного красного бархата и зеркал, на ней кантри-рок-группа с длиннобородыми музыкантами, контрабасом и слайд-гитарой наигрывает размеренные, двудольные ритмы тустепа. Возле туалета угадывается дверь, рядом – табачный автомат доцифровой эпохи, который преспокойно работает, но никто не несет за него ответственности в том случае, если однажды он проглотит твои деньги; а через эту дверь попадаешь в промежуточное пространство между танцполом и внутренним двориком, где разрешается курить и где все курят, тем же, кто бросил, хочется закурить снова, вот ты и закурила, и я вслед за тобой, к тому же ментоловые, а это несчитово, сказала ты, потому что все, что здесь происходит, не может произойти больше нигде. В помещении за табачным автоматом находится вечно занятый бильярд, а также смахивающий на пьедестал табурет чистильщика обуви, который наводит блеск на остроносые сапоги завсегдатаев и новичков вроде нас, купивших свои сапоги несколько часов назад, а значит, не нуждающихся в его услугах, но я их все же почистил потому что важен не блеск, важно посидеть на табурете, попивая виски и глядя с высоты на странное коловращение, а перед табуретом стояло старое малогабаритное пианино, расстроенное и ветхое, с запавшими клавишами и написанным от руки плакатом: please play me. Любой желающий садился за несчастный инструмент и наигрывал популярные мелодии, фальшивя в той или иной степени; иногда музыкантам удавалось собрать вокруг себя спонтанных бэк-вокалистов, а потом другие случайные люди усаживались за пианино. Тебе захотелось меня испытать: вот и посмотрим, не обманщик ли ты, – на что я ответил, что не играл уже много лет, ложь, вскричала ты с поднятым виски, ты лжешь, твоя младшая дочь дает тебе уроки, и ты снова начал играть, на что я ответил, что мне всего лишь хотелось тебя заинтересовать, чтобы ты возжелала меня сильнее, потому что типы вроде меня, поздно научившиеся играть на инструментах, делают это только для того, чтобы с ними пофлиртовали или предложили косяк, и когда-то девчонки в первую очередь давали тем, кто играет в группе, перепадало им и много других ништяков, но я так и не научился играть прилично, все закончится катастрофой, нас выгонят пинками; ну и пусть, воскликнула ты, но если ты мне сегодня не сыграешь, я не пущу тебя в свою постель, хочу петь во все горло, оторваться по полной, этого требует тело, надо выплеснуть весь яд. Я встал возле пианино и в ожидании своей очереди присоединился к окружавшему меня хору, распевавшему сменяющие друг друга Imagine и Blue Moon, пока наконец не сел за инструмент, с трудом вспоминая, как это делается. Надо было подобрать что-то простое на одних аккордах, ранчеру например, отлично, ответила ты, ранчера – лучший способ как следует проораться, к тому же она простая, для основной темы хватит и четырех аккордов. Как насчет “Возвращения”? – спросила ты, а я сказал, что начинать с нее не стоит, слишком уж она скандальная, я пока недостаточно пьян, на что ты ответила, что этому заведению очень к лицу небольшой скандал, где, как не здесь, устраивать скандалы, напомнила мне текст, влила в меня остатки своего виски, поцеловала, прикурила мне сигарету, и я вдарил по клавишам, а ты заголосила: “Возвращайся, возвращайся, воооооооозвращайся, я хочу снова в твои объятия, я доберусь до тебя, где бы ты ни был, я знаю, что теряю, я умею терять, я хочу вернуться, вернуться, вернуться…”, и на втором круге припева я завопил поРичер вернулся в 203-ю комнату, и дежурный офицер доложил:

А донесла на меня собственная дочь. Ей ведь с малолетства внушали, что сомнение в мудрости Верховного Водителя, малейшее неповиновение его приказам — измена, гнуснейший порок, преступление. Порой я даже не сержусь на нее: ведь ее воспитывала служба наблюдения…

громче твоего, а к нам присоединились двое мексиканцев, случайно оказавшиеся поблизости. Люди редко удивляются тому, что происходит в “Белой лошади”, но накачанный толстяк, дежуривший у дверей, заглянул внутрь, чтобы посмотреть, все ли дело в песне и не нарушает ли кто-то общественный порядок, it’s alright, it’s just a Mexican song, that’s how you sing it[16], сказала ты, и на физиономии его изобразилась гримаса, похожая не то на одобрение, не то на ладно-на-этот-раз-я-сохраню-тебе-жизнь. Мексиканская ранчера ничем не противоречит этому месту неподалеку от границы, где половина населения – мексиканцы, сказала ты, к тому же после твоих истошных воплей никто не посмеет с тобой связываться, у нас контрабандистский роман, сказала ты, мы – беглецы-прелюбодеи, а я, поднося руку к карману, каждый раз сожалел, что при мне нет пистолета, потом мы заказали еще виски, мы были героями песни, ранчеры или кантри, The Ballad of Camila & Lui. Мы были теми героями, о которых я грезил в детстве, мечтая по ночам о хонки-тонке, а над нами нависала опасность, которую таит в себе исполнение подростковой мечты для человека с пробивающейся сединой.

— Ты должен помочь моему народу, Путник, — продолжал старый ученый. Роботы — машины. В этом их сила и в этом — слабость. Мы должны перехитрить их…

— А сколько лет Верховному Водителю? — заинтересовался я. — Ведь он вел войны еще при твоем отце…

– Радиорубка Баграма предполагает, что наши ребята находятся в двухстах двадцати милях от них. Возможно, в двухстах тридцати.

— Этого никто не знает, Путник. Служба наблюдения объявила, что он бессмертен. Врачи нашли особое средство, которое позволяет Верховному Водителю всегда оставаться молодым…

— И вы этому верите? — изумился я. — Вы — узники оранжевой пустыни, ученые и поэты, изобретатели и исследователи…

– Начало положено, – ответил Джек.

11

Старик, побледнев, боязливо оглянулся.

– На самом деле не очень. Мы не знаем, в какой стороне.



— Сомнение в бессмертии Верховного Водителя карается смертью, Путник.

– Если сомневаешься, сделай самое безумное предположение. Я всегда действовал в соответствии с этим принципом.

Предпоследние дни – самые лучшие. Они не отравляют жизнь ощущением трагедии, которое обычно испытываешь накануне прощания, близостью неминуемой разлуки. Еще никто не целуется вперемешку с рыданиями, не цепляется друг за друга, не занимается любовью с отчаянной жадностью в предчувствии скорого расставания, голоса еще не стихли, глаза не остекленели, сдерживая слезы, которые омрачат их завтра. Мы забрались в твою постель, зная, что впереди у нас еще целый день и следующая за ним ночь, мы вернулись поддатые, трахались прямо в ковбойских костюмах, а потом, еще раз, обнаженными. Уснули, крепко обнявшись, как умеют только влюбленные, которые ухитряются выбрать удобную позу, когда два тела плотно соприкасаются друг с другом, но конечности при этом не затекают. Как давно ты ни с кем так не засыпала? Маленький сын не в счет. Сон – это мир уединения, у его дверей мы прощаемся, и каждый остается совершенно один, как бы крепко мы ни прижимались друг к другу. Самое сложное не в том, чтобы с кем-то переспать. Самое сложное – проснуться вдвоем, увидеть, что жизнь вновь набирает силу, взошло солнце, предстоит прожить еще один день, но кто-то развалился в твоей постели и покидать ее не собирается, или ты все еще валяешься в его постели, а может, это ваша общая постель, не твоя и не его, в общем, главное испытание – то мгновение, когда люди просыпаются вместе.

Третье донесение соглядатаев:

– Афганистан – большая страна.

Помню, как просыпался в чужой постели и мне хотелось сбежать до того, как проснется женщина, лежавшая рядом. Если это происходило в отеле, где я остановился, или в моем собственном холостяцком доме, я притворялся спящим, чтобы облегчить бегство женщине, с которой познакомился накануне вечером, притворялся изо всех сил, храпел как боров, чтобы побыстрее от нее избавиться, чтобы ей самой захотелось на волю. С восходом солнца все воспринимается по-другому – чужие выделения, запах из-под мышек, несвежее после сна дыхание, нижнее белье. С тобой было иначе, я просыпался – и все оставалось прежним, чары не рассеивались, ты все так же приятно пахла, а кожа и волосы сохраняли ту же привлекательность, что и накануне, и я испытывал смесь желания и ужаса оттого, что, когда ты проснешься, я покажусь тебе никчемным, ограниченным, вонючим и жалким, каким я чувствовал себя сам на пороге нового дня, опасаясь, что не сумею предложить тебе ничего нового.

Поведение и здоровье Путника пока не вызывают беспокойства. Работает, ест, спит хорошо. С охраной и другими воспитанниками вежлив.

– Я знаю. И, исходя из того, что я слышал, не слишком приятная, причем везде. А какие районы хуже всего?

В жизни, к которой я скоро вернусь, так же сложно просыпаться с кем-то рядом, убеждаться в том, что все осталось таким же, как прежде, и толком не понимая, что изменилось – обогатилась ли твоя жизнь еще одним днем или стала на день короче, так же сложно смотреть на партнера без иллюзий, пытаясь угадать, в каком настроении он проснется, – так выглядываешь в окно, проверяя, какая на дворе погода, и уже перед самым подъемом лихорадочно вспоминаешь, чем может порадовать новый день, а если в голову ничего не приходит, стараешься быстро что-нибудь придумать и говоришь себе, что сегодня я пообедаю в таком-то баре, позвоню такому-то другу, покрашу бензобак на одном из мотоциклов или поставлю детям такую-то песню, когда они проснутся. Да, Камила, это важный момент: требуется срочно изобрести причину, чтобы бодро встать с постели, потому что никто не придумает ее за тебя, если же причина не находится, ты начинаешь день без нее, драгоценные секунды не воротишь, рутина волочет тебя, как конвейерная лента, и к вечеру снова вытряхивает в постель, а утром ты снова просыпаешься рядом с тем же человеком, не способным наполнить твой день вдохновением, которое ты сам так и не сумел найти.

– Горы. Граница с Пакистаном. Области, принадлежащие племенам пуштунов. Примерно на северо-востоке. Жуткие места.

Больше всего в нашей истории меня удивляло совместное пробуждение, когда я обнаруживал, что ты все еще здесь, сон позади, но ничего не изменилось и ты по-прежнему со мной, твоя веснушчатая грудь все так же дышит, а я лежу рядом, под нами все та же кровать, и отель никуда не девался, и Остин за окном по-прежнему на своем месте, и я не перестаю чувствовать то, что чувствовал, глядя на тебя спящую, оставалось лишь убедиться, будешь ли ты смотреть на меня так же, когда твои черные глаза наконец откроются. Я затаивался и ждал, мне не терпелось узнать, что ты сделаешь в первую очередь по пробуждении, обнимешь меня и продолжишь дремать еще какое-то время или будешь молча смотреть, прежде чем кто-нибудь из нас что-нибудь скажет. Кто заговорит первым – ты или я? Может, ты расскажешь мне сон, как вчера после сиесты, или, как было накануне утром, примешься неторопливо и подробно описывать завтрак, который ты бы мне приготовила, окажись мы в Мексике, на что я запальчиво возразил, что ты подвергаешь меня танталовым мукам, а ты, как в ранчере, заткнула мне рот поцелуями, и так прошло много, много часов? Мы никуда не спешили и начали планировать день прямо в постели, а не после душа, смыв с себя остатки минувшей ночи, побрызгавшись одеколонами и приведя себя в дневной вид. Позже, когда я встал, меня снова охватило вдохновение, мне предстояло увидеть, как ты будешь причесываться, одеваться, какой наденешь новый аксессуар и какую одежду, мной еще не виденную, достанешь из чемодана.

– Именно в такие и посылают людей из Сто десятого, – кивнув, сказал Ричер. – Свяжитесь с командиром базы и попросите его организовать воздушный поиск, начиная от точки, находящейся в двухстах двадцати пяти милях к северо-востоку от Баграма.

Считаем целесообразным дальнейшее пребывание Путника среди воспитанников службы наблюдения. Успешные переговоры возможны после достижения полной безнадежности и отчаянья Путника.

Мне не нужно, чтобы так повторялось каждое утро, об этом я не прошу, я прекрасно понимаю, как мимолетны эти неспешные совместные пробуждения, у меня так бывало с Паулой, ты напомнила наши с ней совместные утра. Испытав их однажды, трудно вернуться к жизни, где этого никогда больше не случится. Повторяю, Камила: у нас был отличный вариант, четыре дня в году. Хотя, возможно, ты поступила мудро, оставив все как есть. Я не собираюсь спорить с тобой или хныкать, это был изначально свободный выбор, он и сейчас остается свободным. Брак навязывает установку, чтобы не скука и не отсутствие любви, но исключительно смерть являлась тем фактором, который разлучает. Влюбленные связаны до тех пор, пока их не разлучают страх, чувство вины, здравомыслие, угроза или практические соображения, весь мир плетет свои козни, чтобы их разъединить, но на самом деле все куда проще: их разлучает скука, все на свете неизбежно приходит к концу тогда и только тогда, когда thrill is gone.

– А если это совсем не то направление?

Несмотря на период дождей, загадочное оружие Путника в оранжевых лесах продолжает действовать. При новой попытке приблизиться к летучему снаряду навсегда вышло из строя еще семеро могучих…

Во время венчания слово “смерть” следовало бы заменить словом “скука”, тебе не кажется? Мир был бы более гармоничен и, прежде всего, более понятен и понятлив. Представь себе, как бы все изменилось, если бы перед алтарем звучали слова: “Клянусь любить тебя в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока скука не разлучит нас”. Дело в том, что на самом деле смерть не разлучает, а сближает еще больше, ни один человек не любит своего партнера сильнее и не испытывает большей привязанности к нему, чем после его смерти. Так было с моей бабушкой, которая овдовела сорок лет назад и до сих пор каждого мужчину сравнивает со своим мужем в пользу последнего, так было с моей кузиной Марией, чей невзрачный супруг вот уже два года находится на аппарате, поддерживающем его жизнь после гибели мозга, и теперь она любит его больше, чем когда-либо прежде, все время думает о нем, не решаясь отключить от аппарата и начать новую жизнь. Она любит его больше, чем когда-либо прежде, хотя раньше терпеть не могла. Чаще всего – помимо азартных игр, алкоголизма, жестокого обращения, потери человеческого облика, излишеств и последующего ожирения – нас разлучает скука, а вовсе не смерть. Скучно наблюдать за тем, как все, раздражающее тебя в партнере и раздражающее партнера в тебе, тянется вечно, потому что люди не меняются, и отсутствует стимул, способный компенсировать то, что повторяется ежедневно и снова и снова будет тебя раздражать, – иногда это хлюпанье, с которым партнер глотает воду, его манера не ставить бутылку с вином вертикально, а класть плашмя, как принято хранить непочатые бутылки, или его привычка оглушительно сморкаться перед сном, неаккуратно застилать кровать, кое-как набрасывая поверх простыней пуховое одеяло, или предсказуемость просьбы, чтобы ты выключил музыку на третьей теме одной из твоих любимых пластинок, поскольку якобы она не соответствует моменту, тогда как ты, наоборот, считаешь, что очень даже соответствует; коротко говоря, любое из минимальных неудобств, возникающих по ходу повседневной совместной жизни, превращается в текущий кран, который не вызывает наводнения, но не дает тебе покоя неумолимым и сводящим с ума звуком капающей воды.

– Я уже сказал, что мы сделали самое безумное предположение. Есть идеи получше?



5. ДС-00011

– Они все равно не станут ничего предпринимать. По крайней мере, если я их попрошу. Тут нужен майор или кто-то повыше.

— Мы должны обмануть службу наблюдения, — старик говорил еле слышным шепотом, дрожал н оглядывался. — А для этого надо уничтожить одного робота. Только одного, Путник…

– Ну, так воспользуйтесь именем Моргана.

Таков графический репортаж, созданный специально для тебя, журналистская хроника нашей истории. Он подошел к концу, отныне мы останемся воспоминанием, как ты и велела. Повторяю еще раз, для себя: чтобы от истории хоть что-то осталось, она должна быть рассказана, иначе мы канем в забвение, а забвение превратит нашу жизнь в ничто. Об этом говорится в другом письме того же Фолкнера, это письмо я упомянул в начале своего собственного, оно произвело на меня наиболее сильное впечатление, подтолкнув к написанию столь длинного письма. Фолкнер отправит его спустя годы после первых двух писем, которые я для тебя переписал раньше и которые относятся к началу их отношений. Он пишет его после многих других, последовавших за первыми двумя, все еще полных предвкушения, эротизма, нетерпения, любовных признаний, всяких tomorrow tomorrow tomorrow. После писем прохладных, пришедших взамен страстным и походящих не на письма, а на извещения, чуждых лирики, изобилующих деловыми подробностями (я буду там-то в такой-то день, приезжай, я оплачу тебе билет, пиши мне на этот адрес). Он пишет его как раз перед тем, как вступить в заключительный период, когда письма снова становятся письмами, но не предвосхищают с нетерпением никакой грядущей радости и написаны безмятежным тоном, тоном человека, который предается воспоминаниям с оттенком благодарности и ностальгии, сохраняя при этом разумную дистанцию. Вот это письмо, на его конверте мы видим новое имя адресата и понимаем, что Мета сменила фамилию, теперь она миссис, а значит, вышла замуж:



Сумасшедший! Ну, конечно, сумасшедший. Какой толк в уничтожении одного робота? А остальные? Да они засыплют нас пулями сквозь прозрачную проволочную ограду!..

– Не могу.



— Не смотри на меня так, Путник. Я знаю, что говорю. Ты рассказывал, что в давние времена люди на вашей планете ходили в железных костюмах. И вот я подумал…

Ты по-прежнему там? У меня есть для тебя две книги, готов их тебе переслать, как только выясню твой нынешний адрес.
На этой неделе у нас состоялась так называемая “мировая премьера” экранизации MGM “Злоумышленника в пыли”. Думаю, это довольно тонкая работа; мне бы хотелось быть Кларенсом Брауном, ее режиссером.
Я часто о тебе мечтаю. Сначала мне казалось, что даже слишком часто, временами я боялся заснуть или, наоборот, проснуться. Но мне уже не так больно. То есть не менее больно, просто теперь я знаю, что боль неизбежна, она всему придает смысл, боль – единственное, что ты способен сохранить, единственное, что остается с тобой; ценно то, что теряешь, потому что так у тебя не будет шанса это истрепать и все равно потерять (истрепав). Дарби и Джоан – противоположный пример. И как сказал один из моих героев, потерявший свое сердце, свою любовь, унесенные смертью: “Между болью и ничем я выбираю боль”. Отныне я знаю, что это правда, хотя какое-то время после сентября 1942 года, а также июля 1943 года я верил в обратное.
Передавай привет Салли и Джону. Пришлю тебе книги, когда узнаю твой адрес.


Билл

Предложение старого ученого сначала показалось мне нелепым и невыполнимым. Но чем больше я думал, тем лучше понимал, что это единственная возможность побега.



Роботы одного роста со мной. Надо «убить» металлического конвоира, не повредив, даже не поцарапав его блестящие латы. Потом «выпотрошить» из него электровнутренности, влезть в железную шкуру, как в скафандр, и затеряться среди стражи. Затеряться и ждать. У роботов, как и у людей, бывают перемещения по службе…

Это письмо я воспринял как пророчество, оно приоткрыло то, с чем я, вероятно, столкнусь в скором времени (“Я часто о тебе мечтаю. Сначала мне казалось, что даже слишком часто, временами я боялся заснуть или, наоборот, проснуться”). Билл отправляет его Мете в 1949 году, примерно через пятнадцать лет после их первой встречи. Между этим письмом и предыдущим прошло три года. Сложно сказать, были ли они тремя годами молчания, но в архиве нет других писем, датированных между 46-м и 49-м. Начало письма – “Ты по-прежнему там?” – наводит на мысль, что да, они не общались три года. Это предположение подкрепляется предыдущим письмом, написанным перед долгим периодом молчания. Письмо скупое и прохладное, чисто деловое, Билл интересуется, состоится ли встреча, последняя строка выглядит так: “Сообщи мне свой маршрут и даты, и т. д., и я посмотрю, что можно сделать”. О чем идет речь, неясно. Где тот напористый тон охваченного страстью влюбленного, который много лет назад восклицал: tomorrow, tomorrow, tomorrow? В этот миг меня утешает одно – перечитывать раз за разом холодное I will see what can be done, мне нравится думать, что оно предупреждает меня о том, что ожидало бы нас с тобой, если бы наши встречи продолжались многие годы, оно предостерегает от неизбежности наступления дня, когда ты или я кратко написали бы: уходи, но сообщи мне о том, где тебя искать, а я подумаю, смогу ли тебя увидеть. Уж лучше переболеть сейчас, ты поступила мудро.

— Во дворце Великих Правителей и Верховного Водителя есть мощная радиостанция, — продолжал чуть слышно старик. — Вход туда запрещен. Но ты прорвешься, Путник…

Спустя годы приходит письмо, которое начинается словами: “Ты по-прежнему там?” Полагаю, отправитель интересуется, живет ли адресат по прошлому адресу, люди в Америке то и дело переезжают с места на место, и если в доцифровую эпоху кто-то переставал следить за чьими-то перемещениями, человек исчезал из его жизни, возможно навсегда. Но Мета все еще была “там”, мы не видим ее ответа, поскольку Фолкнер, как выяснилось из другого его письма, уничтожил все письма Меты, чтобы они не стали достоянием публики. Зато Мета хранила письма Фолкнера с дотошностью архивариуса.

В письме Билл напоминает Мете слова героя “Диких пальм”: “Между болью и ничем я выбираю боль” (Between grief and nothing, I will take grief. Я, кстати, не уверен, переводится ли grief как “боль” или же как “страдание”, решай сама). И чтобы избавить Мету от чтения книги, все ее содержание Билл излагает в двух фразах, но именно эти две фразы взорвали мне мозг, когда я встретил тебя и в скором времени потерял. Наконец-то я понял смысл романа, я прочувствовал его на собственной шкуре. Все это мне пришлось пережить самому, я будто бы заглядываю в глубь себя, читая это письмо: “…Теперь я знаю, что боль неизбежна, она всему придает смысл, боль – единственное, что ты способен сохранить, единственное, что остается с тобой; ценно то, что теряешь, потому что так у тебя не будет шанса это истрепать и все равно потерять (истрепав). Ты избавила меня от скуки и пресыщенности, зато у меня осталась настоящая ощутимая боль, неопровержимое свидетельство всего, что ты мне дала, она компенсирует несбывшееся, и я с радостью ее принимаю.

— Можно каким-то образом заманить робота к линии электропередач, предложил я. — Короткое замыкание па железный корпус, и…



— Думал, не выйдет, — сразу оборвал меня ученый. — У роботов, правда, слабые контуры самозащиты — они солдаты, но к электропроводам они приближаются с величайшей осторожностью. Они их боятся… Роботы знают, что в проводах таится смерть. Электрический ток-единственное, чего боятся роботы на планете Экз…

Я люблю тебя, Камила, я очень тебя люблю. Прощай, прощай, прощай.



Понимаешь, Путник, — старик говорил медленно, словно наугад, ощупью подбирался к необходимой мысли. Роботы очень самолюбивы. Более того, они заносчивы и надменны. Их убедили, что люди, а особенно, разумеется, воспитанники этой проклятой школы, слабы, глупы, жалки и ничтожны. Роботы уважают и боятся только службу наблюдения. Ведь запасные части, которые продлевают жизнь роботов, находятся на складах службы наблюдения…

Джек прислушался. Вокруг царила тишина. Никто не приближался к кабинету дежурного офицера, который ждал, сжав руку в кулак и держа ее между своими коленями и телефоном.

Луис

Самолюбие и самоуверенность роботов надо использовать. Если наш железный владыка вдруг почувствует себя оскорбленным, резко повысится напряжение в электромозгу. Пробой изолятора…

Луис и Паула

Вы снова в армии, майор. В прежнем звании. И приписаны к этому подразделению.

Для робота это примерно то же, что для человека лопнувший кровеносный сосуд. Только вот обидеть робота трудно — он слишком презирает нас, чтобы обращать внимание на человеческие слова и насмешки…

Нью-Йорк

– Назовите мое имя, – сказал Ричер.

Июнь 2019

Кожа у него ведь не просто толстая, — грустно пошутил мой собеседник, железная…

Дорогая Паула,

— А если какая-нибудь игра, ну, к примеру, в загадки…

Глава 12

сегодня мне пришло в голову, что я очень давно не писал тебе писем. По правде сказать, я вообще не помню, когда последний раз писал кому-либо от руки. Электронная почта отменила, но не заменила такую переписку. У электронного письма мало общего с рукописным. Главное отличие – вместе с письмом человек утрачивает отправленное им сообщение и в конечном итоге теряет память о том, что сообщил, рассказал и о чем спрашивал, а само письмо навсегда переходит в собственность кого-то другого. Копия же электронных писем остается среди исходящих сообщений. Другое важное отличие – скорость доставки письма и ответа на него, ее невозможно предугадать заранее – в любом случае это слишком долго для сегодняшней стремительной жизни. Письма требуют времени: пока напишешь, пока отправишь, пока получишь и ответишь. Обычно их содержание не подразумевает немедленной реакции, а заданные в них вопросы предполагают вдумчивый, подробный ответ, их содержание должно быть достаточно исчерпывающим для того, чтобы удовлетворить адресата в ожидании следующего письма. От пишущего требуется подробный рассказ о том, что произошло в его жизни, как обстоят дела сейчас и что он собирается делать. Коротко говоря, он вводит нас в курс своей жизни, рассказывая о том, что она собой представляет. Подобное многословие электронному письму непростительно.

— Загадки — ерунда, — отозвался ученый. — Робота этим не заинтересуешь. Игра — дело другое. Но в каждой игре есть своя логика. А роботы, никогда не забывай этого, Путник, мыслят быстрее и логичней людей.

Дежурный офицер позвонил, и военная машина заработала – далекая, невидимая и усердная, на другом конце мира, в девяти временных зонах и восьми тысячах километров от штаба 110-го подразделения. Планирование, инструктаж, подготовка, вооружение и заправка. В старом каменном здании в Рок-Крик стало тихо.

В этом письме я хочу рассказать, что происходит в моей жизни, и поинтересоваться, что происходит в твоей. Так делалось раньше, когда люди оказывались далеко друг от друга, а я сейчас далеко от тебя. Очень. Здесь, в Нью-Йорке, я наконец почувствовал, что разделяющие нас восемь тысяч километров и разница в семь часов между Мадридом и Нью-Йорком соответствуют расстоянию между нами все последнее время. Однако кое-что изменилось, что-то неожиданно подтолкнуло меня к тебе, я бы даже сказал, телепортировало, и внезапно ты стала мне ближе, чем была за последние несколько лет.

Значит, нужна игра азартная, интересная и нелогичная. Игра, требующая интуиции, а не последовательных, продуманных решений…

– Сколько у вас полевых агентов на данный момент? – спросил Ричер.

– Всего? Четырнадцать, – ответил дежурный офицер.

В Остине я посетил Центр Гарри Рэнсома, принадлежащий Техасскому университету, один из величайших литературных архивов в мире. Несмотря на его значение для гуманитарных исследований, никто ничего о нем не знает. Осмелюсь предположить, что даже ты о нем не слышала. У тебя бы там крышу снесло. Если меня не выгонят из газеты и по-прежнему будут готовы оплачивать мне поездки на конгресс, в следующем году мы с тобой тряхнем стариной и отправимся в Остин вдвоем. Если же выгонят, мы все равно поедем туда, оно того стоит. В Центре Гарри Рэнсома хранятся десятки миллионов документов. Перечень писателей, философов или поэтов, чьи бумаги необъяснимым образом оказались в Центральном Техасе, огромен. Я отправился туда, чтобы покопаться в дневниках Боба Вудворда, репортера уотергейтской газеты, изучить его журналистские расследования и сделать репортаж о его репортажах, что ты когда-то охарактеризовала как “метажурналистские материалы, которые последнее время публикует ваша газета, чтобы позаниматься онанизмом, а заодно донести до читателей, насколько важно журналистское расследование, наводя их тем самым на мысль, что оплата читательской подписки – достойный вклад в демократию”. В целом не могу не согласиться с этой оценкой. Так вот, однажды в архиве я наткнулся на обширный список материалов, среди которых упоминались несколько ящиков с бумагами твоего литературного кумира, мистера Уильяма Фолкнера, или же просто Билла для тех, кто, как мы, знает о нем всю подноготную, так что с твоего позволения я буду называть его Биллом. Я попросил пару таких ящиков, чтобы сделать фотографии и послать тебе, – как видишь, я даже на расстоянии помню твои предпочтения. Оригинальные рукописи в Центре Гарри Рэнсома можно получить так же просто, как любую книгу в библиотеке Просперо. Разумеется, выносить эти материалы за пределы читального зала строжайше запрещено, зато у тебя есть стол, за которым ты можешь любоваться ими сколько душе угодно, если же подпишешь бумажку и пообещаешь, что не будешь нигде ничего публиковать, их можно даже сфотографировать. Этими фотографиями я и собираюсь поделиться с тобой, но при условии, что ты, как тебе теперь известно, не станешь делиться ими ни с кем другим: don’t mess with Texas.

— Карты! Старая земная игра.

– Ближайшие?

Архиву Фолкнера я собирался уделить не более пары минут, одну из фотографий отправить тебе вместе с нежным письмом, а потом с головой уйти в уотергейтские газеты. Конгресс выдался довольно напряженным, у нас почти не оставалось времени на развлечения и свои дела. Но среди бумаг Фолкнера я наткнулся на папку с письмами к его любовнице, некоей Мете Карпентер. Я и представить не мог, что эта папка сработает как железнодорожная стрелка, которая направит меня в совершенно другой пункт назначения. Она произвела на меня столь сильное впечатление, что я так и не вернулся на конгресс, не взглянул на уотергейтские документы, и, похоже, будет непросто найти поезд, который вернет меня назад из той точки, куда отправили эти письма. Теперь я не представляю, о чем писать порученный мне репортаж, и в этом твоя вина: так и скажу в газете, что это из-за тебя я открыл папку, смешавшую все мои мысли. Смятение – вот наиболее подходящее слово. Я часами просиживал в темном и тихом читальном зале ЦГР, читая одно за другим письма Билла Мете при свете лампы. Их переписка, которая, судя по почтовым штемпелям, длилась около тридцати лет и прекратилась незадолго до смерти Билла, обрисовывает контуры параллельных отношений, идеального убежища, где можно пережить уныние брака, которое мы с тобой знаем не понаслышке. Складывается впечатление, что Фолкнер, эдакий хозяин жизни, живет на берегу Миссисипи в городке под названием Оксфорд, а когда ему требуются деньги (и кислород), прощается с женой и уезжает в Лос-Анджелес писать сценарии и, оказавшись там, в кратчайшие сроки и без особого энтузиазма разделывается со сценариями, служащими официальной отмазкой, чтобы выкроить как можно больше свободных часов и побыть с Метой, секретаршей Говарда Хоукса[17]. Все это я только что вычитал в интернете, и ты, скорее всего, в курсе их истории. Не то чтобы меня особо волновали детали, просто нужно было хоть немного ознакомиться с контекстом после прочтения писем.

Старик потребовал объяснений. Внимательно выслушал. Покачал головой.

– В Форт-Худе, в Техасе. Наводят порядок после истории с майором Тернер.

Первая кривая, которую вычерчивают эти письма, – резко восходящая, благодаря ей мы наблюдаем, как человек, который пишет для публики так, что удостаивается Нобелевской премии, использует все свое мастерство исключительно для одной читательницы. Билл описывает волнение, которое вызывает у него предстоящее свидание с Метой, заставляет работать воображение возлюбленной задолго до того, как постучится в ее дверь, подключает весь свой богатый язык, чтобы максимально использовать время, выкроенное за пределами супружеской жизни, те несколько дней, когда жажда любви вновь обретает воплощение.

— Вряд ли. Однако надо попробовать. Беда в том, что, если робот одержит победу, его презрение возрастет. Ко всем людям и к тебе, Путник…

– Сколько человек находится в опасности?

Многие письма напечатаны на машинке и занимают только одну сторону листа. Я проглотил их за несколько часов, испытывая душевную боль, родственную той, что чувствуешь при виде пустеющей бутылки хорошего и слишком дорогого вина, которое, возможно, больше никогда не попробуешь. К счастью, письма, написанные рукой, у меня не пошли – слишком трудно было разобрать почерк Фолкнера, этот тип изобрел свой собственный вариант латинского алфавита, и половину букв приходилось угадывать. Я сфотографировал эти письма и убил полдня, пытаясь расшифровать их в коктейль-баре с внутренним двориком, где разрешено курить сигары. Место называется Weather Up и находится в старом деревянном доме на окраине Остина, с деревянным крыльцом, креслами-качалками и раскидистым ореховым деревом, затеняющим половину двора; ты видела такие тысячу раз в любом американском фильме, где действие происходит на юге Соединенных Штатов: дымящийся carrot cake[18] на подоконнике, серийный убийца, подглядывающий с чердака.

…Робот ДС-00011-раздатчик пищи. Он давно находится в оранжевой пустыне, и, наверное, гнетущее однообразие надоело роботу. Ведь в его мозгу заложено гораздо больше информации, чем необходимо для ежедневной выдачи чашек с похлебкой. К тому же ДС-00011 после ужина на час-другой задерживается в столовой…

– Речь ведь о движущейся цели? Восемь или девять.

В итоге мой вечер полностью ушел на одно-единственное письмо, которое я прочитал в сопровождении четырех скрупулезно отмеренных порций виски (мне сказали, что в заведении наливают не более трех, но я получил еще одну благодаря очаровательной улыбке, которая, видимо, все еще действует на окружающих) и двух отвратительных никарагуанских сигар, купленных на заправке. Я уселся в кресло-качалку, достал блокнот и принялся неторопливо переписывать текст, пытаясь представить, что бы подумал автор о моих экзерсисах.

Карты мы изготовили без особого труда. Из ящика, в котором доставляют инструменты в шахту, старик украл лист белого, тонкого пластика упаковочный материал. Рыжая руда и кусочки сажи послужили красками. Карточные дамы, нарисованные мной, конечно, не блистали красотой, а короли не поражали почтенным возрастом и несокрушимым здоровьем. Но различить их можно было без особого труда.

– Морган уже совершал самовольные отлучки?