– Мне придется поработать сегодня вечером, – добавил он, что окончательно испортило настроение. Он прочитал это в моем взгляде и подошел ближе. Обнял меня за талию и продолжил: – Иногда мне приходится работать ночью, когда на другом конце земного шара утро. Но у нас в запасе целый день! – Затем посмотрел на кофеварку и добавил: – Не уверен, что этот кофе можно пить… Пойдем, спустимся вниз!

Я быстро собралась. Мы сели на открытой террасе под лучами выглянувшего солнца. Он начал рассказывать о своем видении любви, о “стрелах” Купидона, пронзающих сердца, которых он успешно избегал. Смешивал романтизм с генетикой, так как считал, что инстинкт размножения всегда побеждает. Потом каждый из нас вспомнил о своей ушедшей любви. Он встречался со многими женщинами, кто-то старше, кто-то моложе. Я рассказала о муже, о любовнике, который теперь жил в Лондоне. Потом мы смотрели на проходящие мимо пары. С восторгом делились похожими наблюдениями. Мы сидели рядом и болтали обо всем и ни о чем, и в какой-то момент мне стало интересно, а что мы за пара.

Мы пообедали в ресторане в Сен-Жермен-де-Пре и отправились пешком на остров. Я была счастлива наконец оказаться там вместе с ним. Но в кафе, где мы впервые встретились, он меня не повел.

Проводил до дома, однако заходить не стал.

– Мне нужно идти. Хочешь, завтра сходим в театр? В «Комеди-Франсез».

Перспектива нового свидания и скорого воссоединения подбодрила.

– Приходи ко мне завтра утром, около одиннадцати, хорошо?

Не дав ответить, он быстро поцеловал меня и исчез за поворотом.

Поднимаясь в квартиру, я почувствовала неописуемое беспокойство, пыталась скрыть его от себя самой, но не могла. И я все еще оставалась под воздействием его голоса, присутствия, запаха. Эта смесь была для меня живительным эликсиром. Села за стол – нужно было писать статьи. Впервые в жизни слова полились потоком, неудержимым потоком. В голове теснился целый рой текстов: международные отношения, хроника, представления о любви сквозь века. Я никогда так не писала: так точно, четко и уверенно. Я забыла о тезах, антитезах, синтезе, которые всегда составляли каркас моих статей, слишком нейтральных, чтобы передавать информацию в более литературном или даже сатирическом стиле. Я писала, как никогда прежде, несколько часов подряд. На столе выросла внушительная стопка исписанных листов, а я в изнеможении села на кровать, думая лишь о нем.

Проснувшись, я была приятно поражена, что все написанное накануне мне по-прежнему сильно нравилось. Удивительно! Откуда во мне взялось это вдохновение, эта легкость?

Утром я решила радикально подчеркнуть свою женственность: выбрала умеренно облегающее платье и чулки, – этот наряд я носила редко и надеялась разжечь им его желание.

Неспеша прокатившись на автобусе, я приехала к его дому слишком рано, поэтому устроилась на террасе соседнего кафе. Вскоре увидела, что он выходит из дома. На нем были знакомые черные ботинки странной формы и длинное пальто того же цвета. Темные вьющиеся волосы сливались с тканью.

Я поспешно встала и окликнула его. Он обернулся, оглядел меня с ног до головы, и я прочитала в глазах, что настроение у него такое же мрачное, как и одежда.

– Ты пришла раньше, – отметил он, целуя меня.

Я рассчитывала ненадолго подняться к нему, пока будем ждать открытия театра, однако он, не говоря ни слова, пошел в сторону Пале-Рояль. Я последовала за ним. В это воскресенье на улицах Парижа почти никого не было. Он схватил меня за руку.

– Я думал о тебе. О нас, – сказал он, улыбнувшись, что было приятно. Только я заметила, что улыбка никак не отразилась на выражении лица, а темные как смоль глаза по-прежнему хмуро смотрели вперед.

Мы пообедали в ресторанчике недалеко от театра, он охотно общался, но я почувствовала, что из разговора исчезла свойственная ему игривость. В самом театре мне так и не удалось сосредоточиться на бесконечно долгой пьесе. Он иногда поворачивался, чтобы посмотреть на меня, и в лице читалась грусть, от которой на душе не становилось легче.

Выйдя на улицу, мы пошли вдоль Сены, тон прогулки стал более расслабленным, поскольку душевное состояние и единение позволяли без проблем вести диалог на любые темы. Мы перешли от театра к литературе, а от «Комеди-Франсез» к его квартире. У него дома разговор вполне естественно зашел о произведениях, которые он изучал. Его интеллект, восприятие мира и способность видеть за пределами обыденного или привычного ежесекундно ослепляли меня.

Наступал вечер. Я дотронулась до его ладони, лежавшей на столе, на котором он угощал меня чаем. Потом встала, чтобы поцеловать и сесть к нему на колени. Он оцепенел. Я почувствовала, как тело напряглось, и инстинктивно отступила на шаг назад.

– Я не могу предложить тебе то, что ты хочешь, я здесь не для этого, – холодно произнес он, уставившись на стену напротив. Потом вскочил. – Кстати, почему мы здесь? Можешь мне сказать?

Голос стал громким, в нем слышались гнев и раздражение. Руки двигались с такой лихорадочной скоростью, на которую, казалось, были просто не способны.

За этим последовала длинная тирада о рабстве духа, который только и может, что подчиняться желаниям тела, о проклятой любви, вроде бы созданной, чтобы вдыхать жизнь во все вокруг, об этом глобальном заблуждении, которому все потворствуют. Он не желает участвовать в этом грандиозном маскараде. Никогда не опустится до этой роли. “За кого ты меня принимаешь?” – в конце концов закричал он на пике гнева.

Я не запомнила всего, о чем он говорил. Просто несколько часов сидела, ошеломленная, на стуле и слушала взбудораженный голос, смотрела, как он жестикулирует и не останавливаясь мечется по комнате. Не могла вставить ни да, ни нет. Впрочем, не все мысли были взаимосвязаны.

Было темно, когда он замолчал и вышел из транса так же внезапно, как и вошел в него. Я молчала, окаменев от внезапной вспышки ярости и демонстрации его всепоглощающего страдания. Он вдруг, совершенно неожиданно, бросился мне в ноги.

– Прости, прости, – зашептал он, кладя разгоряченную голову мне на колени. – Не уходи. Уже темно, ты не можешь уйти ночью. Пойдем…

Я не ответила, у меня не было сил. Он взял меня за руку и повел за собой. Мы легли не раздеваясь. В тишине спальни он безотрывно смотрел в мои глаза. Он поцеловал меня в лоб, затем в щеку, к которой в итоге прислонил голову.

– Прости, я здесь не для того, чтобы причинять тебе боль, только не тебе…

Снова воцарилась тишина. Я слушала, как он засыпал, измученный, его дыхание замедлилось, температура тела понизилась, и как эпилог к этой пьесе, по моим щекам покатились безмолвные слезы.

На следующее утро я проснулась на рассвете в мятой одежде. Сварила на кухне кофе, параллельно стараясь запечатлеть в памяти каждую вещь, каждый предмет, на который падал взгляд. У меня не возникало сомнений, что эти моменты больше не повторятся. Вернулась в спальню, чтобы еще раз полюбоваться его лицом. Однако он спал, как ребенок, свернувшись калачиком.

Потом я прошла сквозь всю его огромную квартиру и, подойдя к двустворчатой входной двери, обернулась, чтобы запомнить это место, которое боялась больше не увидеть.

Пока я шла по пустынным улицам, подавленность постепенно сменялась надеждой. Несмотря ни на что, он хотел, чтобы я осталась, хотел, чтобы я осталась, хотел, чтобы я осталась…»

14

Цикл

Все наскучит, пройдет, разобьется…

«Я решила не доводить до адских мук ожидания, которые грозили мне, если бы пришлось ждать вестей. Вечером позвонила сама и пригласила поужинать к себе. Он сообщил, что только что купил виолончель, на которой не умеет играть, но “было бы желание”. Насколько я поняла, он играл на саксофоне, фортепиано и гитаре, и для этого блестящего ума действительно не было ничего невозможного.

Он оказался свободен только в пятницу, но с радостью принял приглашение. Долго разговаривать по телефону ему не нравилось, он его бесил, и тем не менее это не помешало ему подчеркнуть, что утром я ушла слишком поспешно, было бы лучше, чтобы я разбудила его и попрощалась, прежде чем уходить.

Пожелал мне хорошей недели и повесил трубку.

Перспектива будущей встречи немного успокоила. Но и обманывать себя по поводу сложившейся ситуации и моего состояния было невозможно. В тот момент я чувствовала себя словно больной под действием дозы морфина, который точно знает, что эффект будет недолгим и боль скоро вернется.

Я прожила очередную неделю как отшельник, сосредоточившись в основном на выборе блюд, которые хотела подать ему на ужин. Тем не менее статьи вызвали интерес у главного редактора, он не опубликовал их сразу, но явно посмотрел на меня по-новому. Показалось, он даже засомневался в авторстве, настолько стиль и идеи отличались от прошлых работ. За всю неделю я так и не написала ничего подобного, так как все вдохновение было заморожено перспективой новой встречи.

В пятницу вечером он опоздал, что вылилось для меня в бесконечные минуты беспокойства. Я приготовила изысканный ужин и создала теплую атмосферу, украсив стол свечами.

Познакомила его с музыкой Мишеля Леграна – у меня уже было много пластинок, которые я была готова слушать в его присутствии бесконечно. Всего несколькими словами он сумел описать вселенную, которую рождала во мне эта музыка, и даже тот момент городской суеты, окружавшей меня на берегу Сены, когда эти мелодии крутились в моей голове. Он сказал:

– Это там, за мостом. Мимо проходят люди не спеша, и вдруг кто-то срывается на бег… Именно в этот момент взрывается музыка!

Я застыла от изумления.

Но, как всегда, всего было слишком много: эмоций, информации, размышлений, которые я не могла переварить и которые меня переполняли.

Ужин и наш диалог продолжались до ночи. Пока я убиралась на кухне, даже не заметила, как он лег спать в моей комнате.

Он спал голым под моим одеялом. Я легла рядом и вскоре тоже уснула.

Той ночью мне приснился странный сон: в нем он овладел моим телом, но явился в образе полуангела, полудьявола, и в этом кошмаре хотел забрать и мою душу. Я сопротивлялась, но понимала, что не удастся спастись. Когда я открыла глаза, то увидела его, склонившегося надо мной.

– Я смотрел, как ты спишь, – произнес он. – Хочу запомнить твое лицо.

Потребовалось несколько секунд, чтобы освободится от химер сна, а его образ меня даже напугал. Кто он на самом деле? Почему его присутствие, эта встреча так потрясли все мое существо?

В тот момент хотелось сказать, что я никогда не смогу забыть ни его лица, ни голоса, ни рук, но побоялась поставить его в неловкое положение. Ведь для меня важно никогда и ничем не задеть его.

Он встал и быстро оделся.

Глядя на книжные полки в гостиной, сказал:

– Здесь не хватает еще одной, самой главной. Я хочу подарить ее тебе, это важно. И даже знаю, где мы можем ее найти.

Мы пошли пешком вдоль Сены, среди длинных рядов букинистов он искал того, у кого есть экземпляр “Страданий юного Вертера” Гете, – именно его он хотел купить.

Мы шли рука об руку под лучами теплого солнца от одного зеленого прилавка к другому.

Я восхищалась его умением общаться с лавочниками, его уважением, юмором, эрудицией. Он передвигался с грацией кошки, от чего создавалось ощущение, будто он парит над землей. Казалось, даже самим торговцам он казался необычным, это читалось в их взглядах. До этого я всегда была слишком поглощена его присутствием и никогда не обращала внимания на окружающих нас людей и то, как они его воспринимали.

Мы решили передохнуть на террасе кафе. Оба обожали крепкий кофе, который были готовы пить в любое время суток.

Рядом сели две молодые американки. Одна из них была особенно красива той самой англосаксонской красотой с правильными идеальными чертами лица. Мой внезапный фокус на внешний мир позволил заметить, что она смотрит на него и определенно находит красивым этого мужчину с вьющимися волосами, львиными чертами лица и органичной уверенностью. Я попыталась проследить его взгляд, чтобы уловить, есть ли хоть малейший намек на связь между этими двумя существами.

– Пойдем дальше? – спросил он.

И, пройдя несколько метров, добавил:

– Неужели ты думаешь, что я мог смотреть на другую женщину в твоем присутствии?

От него ничего не удавалось утаить, он знал обо мне все…

Не найдя искомого, ему ничего не оставалось, как пойти в книжный в конце бульвара Сен-Мишель и купить новое издание. За неимением лучшего.

После этого он предложил отправиться в Люксембургский сад.

Сначала мы расположились на стульях у бистро. Деревья защищали от солнца, блики от густой зеленой листвы заполняли собой все пространство. Этот густой рассеянный свет создавал особую атмосферу. Звуки вокруг доносились будто издалека. Мы сидели друг напротив друга, и он кивком головы и взглядом дал понять, что момент действительно был наполнен волшебством. Я ответила тем же. Обрамленные золотыми и зелеными нимбами, мы долго смотрели друг на друга, наверное, больше часа, в абсолютном молчании.

Однако это была кажущаяся тишина, с наших губ не слетело и единого звука, но мы разговаривали. Я слышала внутренним слухом его мысли, он отвечал на мои. Да, это был диалог наших душ. Слова постепенно становились бесполезными.

– Ты волшебница, – наконец прошептал он.

Потом мы пошли к фонтану Медичи. Даже статуи теперь говорили со мной, а эти были особенно красивы. Циклоп Полифем смотрел сверху на Галатею в объятиях Ациса. Они были самой Любовью, мы были Любовью. Чем больше я на них смотрела, тем явственнее их лица сливались с нашими.

– Смотри, он собирается убить Ациса обломком скалы вулкана Этна, – произнес он очень тихо.

– У него получится?

– Да, они любят друг друга в последний раз.

Эта фраза прозвучала как приговор, хотя я и предпочла ее проигнорировать.

Мы погрузились в чтение “Вертера”, каждая фраза которого воспринималась мной как сокровище. Мы читали вслух целые главы, одну за другой, и меня все глубже потрясало отчаяние главного героя. Как вообще возможно с таким изяществом сочетать слова? Почему же я раньше так тонко не воспринимала поэзию?

Неожиданно, чтение этого произведения стало для меня откровением. После “Вертера” все прочитанные книги наполнялись алхимией слов.

Часы посещения сада заканчивались, и он пригласил меня к себе.

Дома предложил чаю, и я снова оказалась за его столом. Допив чай, он встал, поставил пластинку с классической музыкой, подошел к окну и наконец сел на диван.

Я подошла, чтобы сесть рядом, но он резко вскочил.

– Что ты хочешь делать? – спросил он.

Я посмотрела на него, сбитая с толку, озадаченная и опечаленная этим осязаемым дискомфортом, беспокойством, незаметно поселившимся в недрах его квартиры с наступлением вечера.

– Мы можем вызвать такси и покататься по Парижу, – добавил он. – Что скажешь?

Я не ответила. Сделала глубокий вдох, собрала остатки мужества и наконец спросила:

– Что, черт возьми, происходит? Ты перестал меня целовать.

Мы и в самом деле не обменялись ни единым поцелуем с момента его прихода ко мне домой, и в тот момент было очевидно: в замкнутом пространстве своей квартиры он еще активнее избегает меня.

– Ты задала этот вопрос лишь потому, что я заговорил о такси? Оно напомнило тебе о другом такси, где был поцелуй…

Ему нравилось поворачивать вспять ход наших мыслей, любой образ или идея могли внезапно вынырнуть из непрерывного потока нашей мозговой активности. Он часто вовлекался в эту игру и вовлекал в нее меня.

– Да, конечно, но ты не ответил на мой вопрос: что происходит?

Он долго молчал, а потом его лицо преобразилось, исказилось. И он начал кричать:

– Я не люблю тебя! Ты же прекрасно знаешь, что я тебя не люблю!

Эти жестокие слова обрушились на меня, словно самый страшный на свете удар. Я ощутила, как тело скрутило от боли. Это было так мучительно, что только спустя несколько минут удалось выдавить из себя:

– Прости, не поняла.

– Что не поняла? – крикнул он. – Что ты не поняла? Ты прекрасно видишь, я тебя не люблю!

Полностью оглушенная и раздавленная этим признанием, я схватила сумку и пошла к выходу из квартиры.

Он встал перед дверью. Взгляд его черных глаз пронзил меня насквозь.

– Я слишком много страдала, – сказала я, – в моей жизни не было ничего, кроме разочарований и расставаний, с меня довольно.

Он не сдвинулся с места, и мой голос, движимый силой отчаяния, зазвучал громче и увереннее.

– Я точно знаю, что значат эти слова. Ты сказал вслух то, о чем другие заставляли меня догадываться. Спасибо за спасительную откровенность, а теперь дай мне пройти!

Все еще не сводя с меня взгляда, он нахмурился и вздохнул.

– Ты дрожишь, тебе холодно. Я схожу за свитером.

Произнося это, он закрыл дверь на два оборота и исчез в конце коридора с ключом в руке. Через пару мгновений вернулся с синим кардиганом.

– Это мой любимый, вернешь потом.

Его голос снова стал мягким, почти умоляющим.

– Сядь, пожалуйста, сядь.

Я стояла в прихожей с перекинутым через руку кардиганом. И действительно дрожала, ведь его слова заморозили мое тело и душу холодом, какого не бывает даже в самую суровую зиму. Но я сказала:

– Мой отец любил меня недостаточно, чтобы признать, муж – чтобы не изменять, а последний мужчина – чтобы захотеть от меня ребенка. А ты до какой степени собираешься меня не любить? Мне нужно идти. Открой дверь.

– Утеплись, пообещай, что поужинаешь со мной, тогда открою.

Силы начали покидать меня, и если его присутствие превратилось в муку, то я точно знала, что его отсутствие принесет страдания в тысячу раз сильнее.

Я молча кивнула, он накинул мне на плечи кардиган, и мы спустились на улицу.

Пройдя пару минут пешком, сели на террасе кафе, в котором согласились нас обслужить. Было поздно.

Поужинали в полной тишине, сидя рядом. Каждая проведенная вместе минута была на вес золота. Закончив ужинать, он взял меня за руку.

– Ты поднимешься со мной обратно, правда? Умоляю тебя, останься.

– Мне нужно идти.

Да, мне нужно было идти, нужно было бежать, бежать от него, чтобы спасти себя от многих лет ожидания, месяцев напрасной надежды, недель безусловной любви, дней мучительных сомнений и часов страданий. Мне надо было уйти: раз он меня не любит, пусть хотя бы уважает. Мне надо было уйти, чтобы сохранить память об этих удивительных моментах, не запятнав их унижением. Мне надо было уйти, чтобы иметь хоть малейшую надежду на то, что он может скучать по мне.

– Я возьму такси.

Встала. Он пошел за мной. На станции стояло несколько машин.

Он обнял меня и сжал так крепко, что я чуть не задохнулась. Почувствовала, как его сильный запах окутал все тело, заполнил каждую клеточку моей кожи, волос, как его душа слилась с моей.

– Позволь мне тебя проводить, – прошептал он совсем тихо.

Поскольку ответа не последовало, он разжал руки, и я села в первую же машину.

Смотрела на него сквозь стекло и уже скучала. Появилось предчувствие темных времен, перед лицом которых я бессильна.

Он постучал по водительскому окну, тот его опустил.

– Берегите ее, – сказал он, – это самый драгоценный камень, которым мне дано восхищаться на этой земле и далеко за ее пределами.

Такси тронулось с места. Мы не сводили взгляд друг от друга, и я увидела в его глазах мою печаль, растворенную в них.

Однако расстояние нас разделило. Я обхватила руками голову. Но когда горе слишком велико, слезы знают, что они бесполезны».

15

Бесконечность

Любовь без надежды – любовь бесконечная…

«И вот я вернулась домой. Совсем не спала, просто легла, накрылась его свитером и застыла. Прошла ночь, потом день. Я не могла пошевелиться. Казалось, стоит мне встать, как все пережитое станет реальным, но такая реальность мне была не нужна. Потеря этого человека равносильна медленной и жестокой смерти. Я хотела умереть быстро и ждала этого. Несколько раз удалось задремать. Но каждый раз, когда просыпалась, боль была такой сильной, что я мечтала снова погрузиться в темноту и утонуть в ней навсегда. Это было моим единственным желанием.

Во вторник – как потом выяснилось – сквозь затуманенное сознание я услышала стук в дверь. Встать сил не было, но я подумала, что это не может быть он и, следовательно, делать над собой усилие и открывать дверь бессмысленно.

Когда я снова открыла глаза, то увидела знакомое женское лицо, склоненное надо мной. Потребовалось несколько минут, чтобы понять, кто она.

– Пей, – сказала она, поднося стакан воды к моим губам. – И ешь. – В руке держала кусочек кекса. – Не двигайся, я приготовлю кофе.

Я не могла произнести ни слова. Эта девушка работала со мной в одной редакции, освещала светские мероприятия. Она была довольно симпатичной и умной брюнеткой с сильным характером, открывавшем перед ней все двери. Всегда накрашена, с идеально зачесанными темными волосами, в яркой, но никогда не вульгарной одежде и украшениях. Я наблюдала из кровати, как она суетится на кухне в юбке и на высоких каблуках. За все время мы обменялись всего парой реплик, чаще улыбками, хотя всегда приятными.

Она вернулась с двумя чашками кофе.

– Я не нашла снотворного, ты ничего не принимала?

Я отрицательно покачала головой и очередной раз удивилась неуместности ее присутствия.

– Мне открыла консьержка. Она у тебя суровая. Мы уже несколько недель волнуемся. Когда ты не пришла вчера и мы не смогли с тобой связаться, забеспокоились. Сегодня утром ты опять не появилась, и босс признался, что ты подозреваешь у себя серьезное заболевание… Это правда?

Я не ответила.

– Короче говоря, он решил, что ты могла наложить на себя руки. Я вызвалась приехать и посмотреть, что здесь происходит. Давай, пей!

Горячий кофе помог немного восстановить силы. И наконец покатились слезы.

– Да что случилось-то? Рассказывай… Ты умираешь, да?

Что я могла ответить? Кто мог понять это безумное отчаяние, которое я и сама не понимала?

– Именно этого я и хочу.

– Умереть? – она помолчала. – Это все из-за мужика, верно?

Мужика… Это слово прозвучало так комично, что даже вывело меня из оцепенения. Наверно, именно оно побудило меня рассказать ей свою историю, или я подумала, что если раскрою секрет, он станет менее реальным, или она посмеется надо мной, станет легче, и я сама посмеюсь над собой.

Поэтому рассказала все об ожидании и наших встречах, в том числе о последней. О том, какая она была странная и сколько горя принесла.

Она умела слушать и слушала, не перебивая, так хорошо, что робкое начало истории вскоре сменилось на безудержный поток слов.

Когда я закончила, она произнесла только это:

– Мне очевидно одно: он тебя любит. Я отвезу тебя к тому, кто может тебе помочь. Прими душ, оденься, мы идем ужинать. Ты увидишься с ним снова, это точно. Еще рано опускать руки.

Я последовала совету, ее слова меня подбодрили.

На следующий день пришла на работу, и, к счастью, все притворились, что не заметили моего внезапного возвращения. Никто ничего не сказал. На следующий день я возобновила утренний ритуал, естественно, не теряя надежду его увидеть. Однако он не появился.

Наступили выходные. Моя новая подруга несколько раз вытаскивала меня на прогулки, которые немного смягчили мое беспокойство. Я так по нему скучала.

Она заметила.

– Позвони ему. Чем ты рискуешь? Если все так, как ты мне рассказала, ты ничего не теряешь…

Я дождалась вечера понедельника и, собрав в кулак все мужество, набрала номер.

– Это я, – произнесла я дрожащим голосом.

– Я знаю.

– Я… я хотела узнать, как твои дела.

– Все в порядке.

– Мне нужно вернуть тебе свитер.

– Да, хорошо бы.

– Ты хочешь… ты хочешь, чтобы я его куда-нибудь подвезла?

– Ты не хочешь меня видеть?

– Конечно, хочу.

– Ты свободна в субботу?

– Да.

– «Одеон», суббота, в 19 часов?

– Хорошо.

И повесил трубку. Мои легкие наполнились воздухом, радость зажглась, и я танцевала по квартире. И села за фортепиано. И ноты выпархивали из-под пальцев, совершенные, как никогда. Музыка овладела телом, головой и руками. Впервые в жизни я играла не заученные с трудом композиции и чужие аккорды. Впервые в жизни я исполняла свою музыку, которая лилась прямо из души, из всего моего существа. Впервые в жизни я наколдовала мелодию, инстинктивно, сочинила музыку для него и только для него. Как я раньше не понимала, что такое музыка? Как можно было столько лет играть на инструменте и ничего не чувствовать? В тот вечер я стала музыкантом.

В следующую субботу я поехала к театру «Одеон» с новыми силами, почерпнутыми из фортепиано и музыки, которую я извлекала из него часами. А еще они подпитывались дивной перспективой новой встречи, хотя я сама себе в этом боялась признаться.

В этот раз он не опоздал, а уже ждал меня на месте в светлом костюме из жатого льна и в той самой бежевой шляпе.

Он встретил меня с улыбкой. Когда я подошла, поцеловал в щеку.

Был май, на город опускался теплый вечер, предвестник приближающегося лета. Он предложил заглянуть в ближайшее кафе и, как обычно, заказал шампанское.

Наши разговоры снова полились рекой, будто и не прерывались. Наконец-то я снова чувствовала все это: его восторг, элегантность, нашу особую сопричастность.

Я отдала ему кардиган, он забрал, эта сцена вызвала во мне сожаление. Он предложил занести его к нему домой перед ужином.

Переступив порог квартиры, я испытала странное чувство. Я была так уверена, что никогда больше не увижу это место, что мое нахождение там казалось чем-то запретным. Пока он относил в комнату вновь обретенное вязаное сокровище, я села на краешек дивана. Вернувшись, он сказал:

– Теперь он пахнет тобой. Не уверен, что он по-прежнему хочет быть моим кардиганом, возможно, он выбрал другого владельца.

И улыбался.

Я заметила стоящую рядом со мной виолончель. Он проследил за взглядом.

– Да, ее уже доставили. Попробуй!

– Я не умею играть на виолончели.

– Всему можно научиться. Попробуй!

Я зажала виолончель между ног и взяла смычок. Сначала нерешительно, но потом все более и более уверенно я извлекала из инструмента звуки, которые слились в незнакомую доселе мелодию, полностью меня захватившую.

Пальцы сжимали струны, смычок скользил по ним. Я играла на виолончели, которую не держала в руках ни разу в жизни, как и любой другой струнный инструмент. Это нельзя назвать виртуозным исполнением, хотя получалось очень мелодично.

Музыка мгновенно опьянила меня, казалось, она лилась из живота и бедер, обхвативших инструмент. Я закончила играть и настороженно посмотрела на него.

– Вот видишь, умеешь, – сказал он с озорной улыбкой. – Пойдем ужинать!

Оказавшись на улице под пристальным взглядом его темных беспокойных глаз, я осмелилась задать вопрос, мучивший меня в последнее время.

– Кто ты? – Он смотрел на меня в упор и не отвечал. – Кто ты? Почему я знала точное расположение комнат в твоей квартире, никогда там не бывая? Кто ты, почему твои и мои мысли так идеально перекликаются? Кто ты, почему так уверенно заставил меня играть на виолончели, ведь я никогда в жизни не прикасалась к этому инструменту?

Он опустил голову.

– Ты должна выяснить сама.

– Ответь мне!

Он поднял голову.

– Нет. Мне нечего сказать.

И пошел дальше, не оставив другого выбора, кроме как последовать за ним.

Сказать в самом деле было нечего; но я поняла это только потом.

Мы поужинали в Сен-Жермен-де-Пре, затем бродили от бара к бару до позднего вечера. В какой-то момент я начала рассеянно рассматривать складки его мятого пиджака, и он рассказал, что постирал костюм в тазу, “обычно никто так не делает”. В ответ на это признание я расхохоталась, тем более что результат, по правде говоря, был неожиданным: он выглядел как джентльмен-бродяга, но неизменно из другого времени.

Глядя на него в тот вечер, я поняла одну вещь: мне нравилась его внешность, я находила его невероятно красивым и соблазнительным, а руки сводили с ума, но главное не в этом. Он мог потерять ноги и руки, лицо могло быть обезображено – это ничего бы не изменило. Хотелось лишь одного: быть рядом, потому что в его присутствии я чувствовала себя по-настоящему цельной. Не была кем-то другим, лишь квинтэссенцией себя самой, абсолютной истиной. Наконец-то каждый прожитый момент, каждое слово, каждый жест были такими, какими должны быть в нужное время и в нужном месте. Вот каково было находиться рядом с ним, воспарить над реальностью, чтобы превратить ее в священнодействие через переплетение наших душ.

Мы вышли из последнего открытого ресторанчика в районе двух часов ночи.

Когда шли к стоянке такси, он предложил встретиться завтра в Венсенском лесу, поцеловал меня в шею и исчез.

Впервые я почувствовала умиротворение, ибо поняла: то, что нас объединяет, в тысячу раз сильнее того, что может разлучить, и, несмотря на увиливания, он тоже это знал.

Он позвонил назавтра в полдень, обеспокоенным незнакомым голосом подтвердил встречу и убедился, что я смогу быть.

Лежа на покрывале в тени деревьев, мы прочитали всю поэму Овидия “Наука любви”, он принес с собой старинное издание. Этот провокационный для того времени текст был наполнен юмором. Мы читали вслух целые отрывки. Он похвалил меня за дикцию.

– Займись актерским мастерством, – сказал он. – Запишись, прямо завтра, наверняка есть занятия рядом с островом.

Я даже не стала спорить, поскольку теперь точно знала: у его советов всегда есть причина.

Мы читали до наступления темноты, и все это время наши руки ни разу не соприкоснулись, хотя до смерти хотелось оказаться в его объятиях, – но я ни разу не шелохнулась в его сторону из страха спугнуть.

– Овидий написал комедию любви, комедия любви – это не любовь, – сказал он, поднимаясь.

– Тогда что же такое любовь?

– Мы с тобой это знаем лучше всех на свете, – ответил он, и его черные глаза растворились в свете моих глаз.

Почему он выбрал для нашей встречи именно это произведение, я поняла много позже. В нем Овидий описал стадии соблазнения с точки зрения мужчины и женщины – довольно новаторский подход для античной литературы. Там можно было найти множество наставлений и советов, сексуального характера тоже, о том, как создать прочную пару. Но по сути, ничего не говорилось о любви. Мы просто не могли разыгрывать эту комедию, для нас это было бы кощунством.

В такси, увозившем нас обратно в Париж, мы молчали. Потом подошли к моему дому, он поцеловал меня в щеку.

С грустью сказал:

– Я позвоню.

Но глаза говорили об обратном, и мне отчаянно хотелось, чтобы слова поглотили эту очевидность. И вот на городские кварталы опустилось его отсутствие».

16

Отъезд

Я чувствую горечь леса…

Она сделала паузу, а затем сказала:

– Мне нужно кое-что найти, чтобы продолжить рассказ, вы подождете меня здесь?

Сколько прошло времени? Я ни разу не посмотрела на часы, выключила мобильный телефон. Много часов назад я покинула этот мир, чтобы оказаться в ее мире, в ее прошлом, в этом же кафе, но гораздо раньше. Все это время она прерывала свой рассказ только чтобы сделать несколько глотков воды. Нас никто не беспокоил, даже официанты просто исправно заменяли пустой графин на полный. Поскольку я давно не произносила ни звука, то с трудом выговорила:

– Да, конечно.

Она встала.

– Вы, наверно, проголодались. Закажите что-нибудь, не ждите меня, я никогда не ем днем. Скоро вернусь.

Я заказала омлет и кофе. Было почти четыре часа пополудни.

Пришлось выйти на улицу, чтобы немного размять ноги, в этот момент она и вернулась. Эта женщина не заставила себя долго ждать. Она приближалась твердым шагом, держа в руке большой крафтовый конверт.

К тому моменту я еще не составила мнения о ее рассказе и просто ждала продолжения, как зрители с нетерпением ждут второго действия после антракта. Однако успела заметить, что красота, исходящая от женщины, ее слов и нашей встречи, сделала этот день одним из самых прекрасных в моей жизни.

И хотя я несколько задеревенела от многих часов молчания, это не мешало заметить, что внутри меня закружилось что-то невесомое и яркое, словно бабочка, прикоснувшаяся крылышками к моей душе. Мне впервые показалось, что наша жизнь наполнена каким-то скрытым смыслом, что случайностей не существует. В глубине души зародилась уверенность, что возможно, все к лучшему, даже тот болезненный разрыв, ведь именно он привел меня в такую даль, к этой женщине, к ее словам, которые потоками устремлялись внутрь и заполняли собой зияющую там необъяснимую пустоту. И потом, знала ли я на самом деле, что такое любовь? Разве ее я пережила не так давно?

Мы зашли обратно в кафе, она заняла свое место, я – свое. И, ни секунды не колеблясь, она продолжила:

«Естественно, он не позвонил. Я, как обычно, каждый день ждала, но что-то изменилось. Незаметно для себя стала чаще играть на фортепиано, вновь почувствовав легкость в пальцах, обнаруженную неделей ранее. И чаще читать, открывая в каждой фразе скрытые смыслы, раньше от меня ускользавшие. С наслаждением погрузилась в классическую литературу, которую до этого никогда по-настоящему не понимала. Смысл вещей становился все понятнее. А потом ко мне вернулась способность писать вдохновенно.

Я постоянно думала о нем, точнее, он жил во мне, а потом стало очевидно: он сопровождал меня во всех делах. Его образ витал рядом, нашептывая ноты и слова. Отсутствие ранило не так сильно, когда я писала, музицировала или читала. Остальное время я искала его глазами, тысячу раз ошибаясь, замечая его силуэт на улицах города.

Теперь у меня на работе была сообщница, которая каждое утро спрашивала взглядом, приходил ли он. Мы часто обедали вместе, иногда она заходила ко мне вечером пропустить по бокалу вина. Она знала, что я не пойду к ней, поскольку жду звонка.

Она ни разу меня не осудила, что бы я ни рассказывала, часто сама была озадачена происходящим, и это в некоторой степени успокаивало меня в отношении собственного психического состояния. Ее ум, юмор и деликатность много значили.

Когда она сказала, что должна на две недели поехать в Японию, я почувствовала себя одинокой, как никогда раньше.

И так прошло больше десяти дней без него.

Потом еще десять.

Чтобы скоротать время, я решила привести в порядок комнату и квартиру, параллельно бесконечно спрашивая себя, понравится ли ему.

Потом, прогуливаясь по городу, набрела на галерею, в которой были выставлены удивительные картины. На одной из них была изображена абстракция и внизу выведена подпись: “Верь в ВолшебсТво(ё)”.

“Ты волшебница”, – всплыли в памяти его слова, и я надолго застыла перед этой картиной.

Чем и привлекла внимание владелицы галереи. К сожалению, это загадочное полотно было мне не по карману, но, к счастью, оно было центральным произведением выставки, и, не говоря ни слова, хозяйка галереи подарила мне постер с его изображением.

Я в ответ улыбнулась.

– Вы выглядите очень грустной, – сказала она.

Я снова молча улыбнулась.

Она исчезла, а потом снова подошла ко мне.

– Он вернется, вот увидите. Я дам вам два постера, один для него, другой для вас.

Я подозрительно уставилась на нее, хотя, честно говоря, меня почти ничего уже не удивляло.

Однажды в понедельник он позвонил на работу. Мне передали телефонную трубку, в которой я с удивлением услышала его голос. Долгожданный голос. Было даже все равно, где он взял номер.

– Я не звонил… У меня было много работы, я… я завтра уезжаю. Но и ты не позвонила.

– Не хотела тебя беспокоить. Все хорошо? Ты… ты надолго уезжаешь?

– Да, все очень хорошо. В самом деле, – настаивал он. – Мне придется уехать, думаю, довольно надолго. У меня не так много времени, но, если хочешь, можем увидеться. Ты свободна через час? Встретимся в саду Нотр-Дам?

– Да, хорошо.

Я повесила трубку, взбудораженная двойной новостью: и звонком, и отъездом.

Вызвала такси».

В этот момент она вынула из крафтового конверта написанное от руки письмо. Там их было несколько, но первым появилось это.

– Берите, у меня есть копия. Я написала это письмо подруге, когда она была в Японии. Можете прочитать.

Я взяла его, словно реликвию.

«Как бы мне хотелось, чтобы ты была здесь, но я могу написать тебе, а это уже неплохо.

Он объявился, да, неожиданно позвонил в офис вчера днем. Сказал, что у него все хорошо, даже очень, и это его “очень хорошо”, сама не понимаю почему, причиняет много боли. Хотя в глубине души я знаю ответ: мне так плохо, а с ним в то же самое время все ОЧЕНЬ хорошо. Он предложил выпить кофе, и я, естественно, согласилась. Он будет ждать меня в парке за собором Нотр-Дам, дышать свежим воздухом. Сказал, что у него мало времени, нужно многое успеть до отъезда. Да уж, жестокая реальность…

Я поехала туда на такси, потому что была без сил. Еще утром я отчаянно надеялась увидеть его снова, но не так.

Нет, совсем не так, не короткая встреча в парке с человеком, у которого мало времени, мало времени на меня. Визит вежливости. Я вошла в парк, разве могла я не найти его в этом крохотном пространстве, уже привыкнув искать повсюду? Заметила на дальней скамейке. Он сидел ко мне спиной. Начала медленно приближаться, очень медленно, медленно, ведь эти минуты были на вес золота. Он не заметил, что я стою сзади, поэтому я украдкой подворовывала у жизни картинки: его спина, волосы, склоненный затылок.

Наконец он передо мной, улыбающийся, красивый, как небесное светило, сидит на скамейке, читает и делает пометки в черном молескине, едва оторвав от него взгляд, чтобы поприветствовать меня: “Секунду, – говорит, – еще одно предложение”.

А я стою и смотрю на него, и он знает, что я смотрю, и все вокруг исчезает: и деревья, и листья, и темное небо. Есть только копна его темных волос, голова, склоненная над маленьким блокнотом, очки, скрывающие глаза. Остался лишь он.

Он встал, поцеловал меня. Вежливость, беспощадная вежливость. Я села рядом. Не могла подобрать слова, не была готова к напускной любезности: “Как у тебя дела? А у тебя? А в целом…” Мне ничего не оставалось, как быть любезной, невыносимо.

– Ну что, – сказала я, – ты пропал…

– Да, но ты этого ожидала, правда? – ответил он.

И пустился в объяснения, что в принципе мало о себе рассказывает даже друзьям. Я сказала, что наши отношения нельзя сравнивать с другими. На эти слова ушли последние силы, они прошли навылет через мозг и умерли на моих губах; измученный умирающей надеждой и тревогой мозг оцепенел.

“Вот как? – ответил он. – Почему?” Полюбуйтесь им, сидит передо мной и паясничает. Темные, вьющиеся, шелковистые, мягкие, длинные волосы, от которых не могла оторваться моя рука, эти волосы превратились в шерсть черного пуделя. Он паясничает, кривляется, гримасничает: “О чем ты говоришь? Не понимаю. У тебя никогда не было таких отношений? Нет, в этом нет ничего странного, нет, все нормально, просто так забавно это слышать, какая же ты забавная!”

А я тихо сидела и чувствовала себя глупо. Такие важные, бесценные отношения за какой-то двадцать один день стали вдруг банальными. Надо же, как время влияет на творческие умы. Видимо, у меня не такой ум.

– Я тебя не обидел? – спросил он, глядя на меня глазами побитой собаки.

– Чуть-чуть, – ответила я, – чуть-чуть…

Я как мячик для этой собаки, прыгаю то влево, то вправо, потом закачусь под скамейку, там меня и забудут.

– Поэтому я и позвонил, – сказал он, – почувствовал, что должен, было бы неправильно не сказать тебе, так ведь? Я не собирался уезжать, не предупредив, в конце концов, ты могла бы сама позвонить… Хотя да, если нагружать простой звонок скрытыми смыслами, сделать его становится практически невозможно, но в нашем случае какой скрытый смысл может быть у телефонного звонка?

Я мячик, собачий мячик, подпрыгиваю в пыльном парке, я и сама – пыльная, обросшая грязью устаревших чувств; горстка пыли.

– Пойдем выпьем кофе, – предложил он, – прохладно.

Я пошла за ним, потом поравнялась, ушла немного вперед, какая, в сущности, разница, как идти. Мне не было холодно или жарко, хорошо или плохо, время на этом берегу Сены остановилось.