Она вошла, промокшая до нитки, и, не обращая внимания на сбегающие с одежды потоки воды, обвела взглядом зал то ли в поисках знакомого лица, то ли просто свободного столика. Пока она нерешительно мешкала на пороге, Стивен успел оценить и ее просвечивающие сквозь намокшее платье гру́ди, и стройные ноги, облепленные прилипшим к ним подолом, и даже темную родинку – точнее, призрак родинки, – которая темнела сквозь ткань чуть ниже ключицы. Помнится, Стивен даже подумал, какова эта родинка на ощупь – гладкая или, наоборот, приподнятая.

Свободных столиков в кафе не было, а остальным посетителям, занятым собственными важными беседами, было наплевать на промокшую девушку, которая по-прежнему стояла на пороге кафе, откровенно сексуальная и в то же время хрупкая и ранимая. Подобный коктейль неизменно действовал на него неотразимо, поэтому Стивен поднялся со своего места и, выдвинув из-под стола свободный стул, жестом пригласил незнакомку сесть. Еще раз окинув взглядом зал, девушка досадливо скривила губы и только потом решилась принять приглашение незнакомого мужчины. Она уже сидела за столом, когда официантка принесла ей полотенце, чтобы вытереть лицо. Девушка взяла его обеими руками и тут же уронила на пол насквозь промокший томик стихов Сильвии Плат.

Стивен быстрым движением сдвинул свои бумаги на угол стола.

– Извините, я, кажется, намочила ваши документы, – сказала девушка, и ее бледные щеки окрасились в очаровательный нежно-розовый цвет. Подняв руки, она продолжала промокать полотенцем волосы, словно не замечая, какое впечатление производит на Стивена ее ставшее почти прозрачным от воды платье.

– Ничего страшного, – сказал он и улыбнулся.

Глава 21

– А что это у вас? – спросила она, кивая в сторону стопки бумаг.

– Студенческие работы. Я – профессор литературы.

Следующие несколько часов Кейт и Тристан провели изучая материалы дела, и ближе к полуночи Тристан сказал, что идет спать. У Кейт сна не было ни в одном глазу, поэтому она продолжила работу. Где-то к часу ночи она пошла на кухню, чтобы приготовить себе чашку чая, и тут зазвонил ее телефон. Это был Джейк.

– О-о!.. Я тоже учусь – пытаюсь получить степень магистра сравнительного литературоведения [7] в Университете Нью-Йорка.

– Мам, прости, что так поздно. Я тебя разбудил? – Его голос звучал встревоженно.

Потом они немного поговорили о Сильвии Плат и о своей общей любви к книгам. Она внимательно слушала все, что он говорил, то складывая, то снова разворачивая бумажную салфетку. Стивену она казалась робкой, застенчивой и немного отстраненной, и это его буквально пьянило. Ее реплики были уклончивыми и в то же время исполненными интереса, и эта смесь заставила его кровь быстрее побежать по жилам.

– Я еще не сплю. У тебя все хорошо, солнышко?

Он понял, что должен непременно увидеться с ней снова. Увидеться и сделать ее своей.

– Не знаю. Мне только что звонил Питер.



– Питер? – повторила Кейт. Все ее мысли были заняты делом, и она не сразу поняла, о ком он говорит.

Сейчас Элли смотрела на него с той же сдержанной серьезностью, как в тот день в кафе. Иногда Стивен даже думал, что она каким-то образом его околдовала, и это его немного пугало, однако вожделение каждый раз оказывалось сильнее страха. Поддавшись внезапному порыву, он резко остановился и, обняв, прижал к себе, чтобы поцеловать. Ее щеки и нос показались ему ледяными, но губы, до которых он в конце концов добрался, сдвинув несколько витков шарфа, были, как всегда, горячими и мягкими.

– Питер Конуэй.

– Я помню, однажды ты сказала, что ненавидишь свое имя, – проговорил он, разжав объятия.

– Ох. – Кейт задумалась, что сказать. Спрашивать, как он себя чувствует, было бы лицемерием.

– Ненавижу. Ну и что?

– Он в плохом состоянии. Ему пришлось удалить пять зубов, и у него серьезная инфекция, – сказал Джейк. Его голос звучал неуверенно, будто он сомневался, стоит ли делиться с матерью этими подробностями.

– По-моему, Элли – нормальное имя.

– Ты имеешь полное право ему сочувствовать.

Она пожала плечами.

– Может быть, но дело не в этом, мам. По-моему, он звонил мне не с тюремного телефона.

– Это имя больше подходит маленькой девочке лет десяти-двенадцати, ты не находишь? – На этот раз уже она обвила руками его шею.

– Что ты имеешь в виду?

– Даже не знаю… Мне, во всяком случае, оно нравится.

– Обычно, когда он звонит, мне сначала говорят, что со мной хочет связаться заключенный из Уэйкфилда и если я согласен ответить на звонок, то мне нужно нажать единицу. После этого мне сообщают, что разговор будет записан. На этот раз ничего такого не было, а номер вызывающего абонента начался с семерки, то есть он звонил с мобильника.

– Что ж, уже хорошо, что оно нравится хотя бы одному из нас. Кстати, ты однажды тоже сказал, что твое имя тебе не нравится.

Кейт села на кухонный стул, громко, на всю квартиру скрипнувший.

– Неужели ты помнишь?..

– Он тебе угрожал? Говорил что-то странное?

– Я помню о тебе все. – Элли засмеялась. – Но ты тогда не объяснил – почему. Что плохого в том, чтобы называться Стивеном?

– Он сказал, что всегда любил меня и очень жалеет, что не стал мне настоящим отцом.

Он покачал головой. Стивен терпеть не мог не свое имя как таковое, а то, что́ оно воплощало. Стивен было похоже на имя его отца, Стюарта, настолько похоже, что их легко можно было перепутать. Кроме того, оно напоминало ему о том, что он, по-видимому, был недостаточно хорош, чтобы удостоиться титула Стюарта Хардинга-младшего. Отец, во всяком случае, не упускал возможности напомнить сыну о том, что ему никогда с ним не сравняться и что он всегда будет лишь его бледным подобием. Так было, например, на традиционном летнем барбекю, которое родители Стивена устраивали каждый год. В тот год он как раз поступил на первый курс, и мать с гордостью сообщила гостям, что ее сын получил за отборочный тест [8] одну тысячу четыреста восемьдесят четыре балла. «Действительно неплохо, но все же на пятьдесят баллов меньше, чем было в свое время у его отца, – пошутил тогда Стюарт, пожалуй чересчур сильно сжимая плечо Стивена. – Но мы все равно им гордимся», – добавил он и похлопал сына по спине. Это был комплимент, но Стивену он показался горьким, как милостыня, как подачка. А к концу барбекю испытанное им унижение превратилось в острую боль, когда он заметил, что отец уединился в беседке с его девушкой. Сосредоточенно подавшись вперед, Стюарт Хардинг что-то ей говорил, поигрывая надетым на мизинец перстнем с печаткой, а девушка улыбалась и смотрела на него с обожанием.

– Совсем не в его духе. Можешь дать мне номер, по которому он тебе звонил?

С тех пор прошло почти двадцать лет, но боль от обиды до сих пор не притупилась.

– Конечно.

– Ты права. Стивен звучит гораздо лучше, чем Элли. – Он самодовольно усмехнулся.

Кейт взяла ручку, нацарапала номер на обороте меню.

– Могло быть и хуже.

– Как так?

– Как думаешь, он снова сбежал?

– Нет, – сказала Кейт. – Меня бы предупредили, и тебя тоже. Мы в списке людей, с которыми связываются.

– Ты мог бы прозываться Стюартом-младшим.

И все же она на всякий случай подошла к входной двери, подергала ручку, проверила, заперта ли она.

– Что ты делаешь? – спросил Джейк. Она услышала в его голосе беспокойство.

Стивен снова поцеловал ее, прерывая разговор, который принимал неприятный оборот и мог завести неизвестно куда. Зато поцелуй вышел что надо. Это был один из тех поцелуев, которые длятся и длятся, укрепляя связь между людьми. Которые открывают новые горизонты. Танец сцепившихся языков, костяное постукивание зубов… Хоть и без слов, ее рот красноречиво говорил ему о том, как сильно он ей нравится и как крепко она его любит или почти любит. Они еще никогда не произносили этого слова вслух, но каждое их прикосновение друг к другу недвусмысленно свидетельствовало о том, что за их взаимным желанием стоит нечто большее, чем просто секс.

– Просто проверяю, плотно ли закрыта дверь.

Но сейчас Стивен вдруг подумал, что, помимо всего прочего, их поцелуй только подчеркивает, как далеко от людей, от цивилизации они находятся. В этом замерзшем, занесенном снегом Эдеме были только они двое: Адам и Ева, он и женщина, которая, похоже, была создана для него одного.

В гостиной было холодно, и Кейт заглянула в щель между шторами. Было пусто, ярко светили уличные фонари, и сильный снег покрывал дорогу и машины одеялом, оранжево-белым из-за ночного освещения.

9

– Нет, мам, я не думаю, что он сбежал.

19 октября

Кейт подошла к двери Тристана. Прислушалась к его тихому храпу. Хотела постучать, но остановилась. Питер Конуэй был далеко.

– Я помню, как он сбежал в прошлый раз. Как я впервые его увидел. Он проверил мои зубы, отпускал дурацкие шуточки… У него были грязные руки, и я никогда не забуду противный привкус его пальцев во рту. Металлический.

Сегодня я в первый раз увидела тебя после того, как все изменилось. Увидела и почувствовала, как мое сердце затрепыхалось в груди как напуганная птичка в слишком тесной клетке. Я боялась, что ты даже не взглянешь на меня, сделаешь вид, будто прошедшие выходные не имеют никакого значения. Я боялась, ты будешь вести себя так, словно ничего не было. Но я ошиблась. Пока остальные склонялись над столами, я подняла голову и наткнулась на твой взгляд. Ты ждал меня. Твои глаза ждали… И когда ты улыбнулся мне, твое лицо озарилось радостью.

Кейт вернулась и села на диван. Телевизор был включен на минимальную громкость, шел документальный фильм о дикой природе на Южном полюсе.

Для меня этого было достаточно.

– Металлический? Это, наверное, от вертолетных рельсов.

– Круто, что вертолет посадили прямо на тюремный двор, чтобы он смог сбежать, – сказал Джейк.

10

– Мне это никогда крутым не казалось. Меня до смерти пугает мысль, что он мог сбежать, забрав тебя с собой.

Элли

– Я бы с ним никуда не поехал.

Сухая ветка ломается с громким сухим щелчком, и в небо вспархивает стая вспугнутых птиц.

Кейт всегда надеялась, что сын говорит искренне, но некоторые люди умеют влиять на других. Если бы Питер и его мать силой увезли Джейка в Испанию, был бы он таким же, как сейчас, или ему промыли бы мозги?

– Черт, что это?! – вскрикиваю я, прерывая поцелуй, и прислушиваюсь к торопливому хлопанью множества крыл, разбивающих тишину леса. В самом деле – что?..

– Теперь он мне кажется совсем другим. Как будто его молодость ушла и унесла с собой все зло.

– Наверное, олень или лиса. Кто знает? – Он по-прежнему прижимается лицом к моей шее, не замечая, как напряглось мое тело. Высвободившись из его объятий, я всматриваюсь в провалы между деревьями, пытаясь обнаружить источник звука, но вижу только черные стволы и кривые черные ветки, слишком похожие на декорации из фильма ужасов, в котором первой съедают наивную студентку, отправившуюся в лес на свидание со своим парнем. Небо над нами по-прежнему матово-белое, а свет такой рассеянный, что ничто не имеет теней.

Кейт едва сдержалась, чтобы не начать обсуждать с Джейком эту тему. Питер Конуэй был воплощенным злом. Всегда.

Даже мы.

– Думаю, нужно позвонить в Уэйкфилд. Похоже, он нелегально завладел мобильным телефоном.

– У меня от этого леса мурашки по коже бегают. – Я вздрагиваю.

Они немного помолчали. Кейт смотрела на телеэкран – камера летела над тоннелем в полярных льдах.

– Ты сама настояла, чтобы пойти сюда, а не на берег.

– У вас там тепло, на Манхэттен-Бич?

Тем временем в лесу становится темнее, словно деревья незаметно для глаза придвигаются ближе, смыкаясь вокруг нас. В их голых вершинах шумит ветер, но у земли по-прежнему спокойно. Краем глаза я замечаю движение. Что-то мелькнуло и пропало между стволами слева от нас, но все произошло так быстро, что я опять не успела ничего разглядеть. Только кривые ветки кустов и деревьев удлиняются и корчатся, как живые, а весь лес начинает кружиться вокруг меня. Со всех сторон я вижу только черную, потрескавшуюся от морозов кору, и мне становится жутко. Вцепившись пальцами в рукав Стивена, я закрываю глаза, но ощущение, что за нами наблюдают, становится только сильнее.

– Да. Я в футболке и шортах. Сижу напротив того тако-бара, куда мы раньше ходили за рыбными тако.

Я делаю несколько глубоких вдохов. Стук моего сердца становится чуть тише, и я открываю глаза.

– Мне там очень понравилось. Солнце, соленые брызги и ощущение, что все возможно.

– А у тебя там как?

– По правде говоря, профессор, я думала, что чем безлюднее, тем романтичнее, – говорю я с вымученной улыбкой, и он снова заключает меня в объятия. Мы еще раз целуемся, но я чувствую: что-то изменилось. Мои губы прижимаются к его губам, но думаю я о том, с кем или с чем мы можем столкнуться в лесу. Хорошо, если просто с соседом, который отправился на прогулку, но если не с соседом… Чей это силуэт промелькнул только что за ближайшим деревом?.. Ветер усиливается, он наконец-то добирается до нас, обжигает морозом мои щеки и раздувает волосы, пытаясь добраться до горла.

– Холодно. Темно. И немного странно, что я не дома.

– У меня такое чувство, будто за нами кто-то следит, – говорю я, мягко, но решительно отстраняя его руки. Холодный воздух наполняет мою грудь, пока я еще раз оглядываю ряды деревьев в поисках спрятавшегося чужака, но вижу только несколько осин, отдаленно похожих на человека, а единственные глаза, которые смотрят на нас, это «глазки́» на их серо-зеленой коре.

– Знаешь, здесь тебе всегда рады. И родители Оливии хотят с тобой познакомиться.

– Ерунда, – небрежно говорит он. – Здесь никого нет.

Кейт пискнула что-то приличествующее случаю, но, если бы ей выпала возможность поехать в Лос-Анджелес, она хотела бы проводить все свое время только с Джейком.

Но я вспоминаю вчерашний вечер, когда я заметила на опушке какую-то тень. Я и сейчас словно наяву вижу, как быстро она двигалась, и моя уверенность, что она может скрываться где-то поблизости, с каждой минутой становится все сильнее. Ветер тем временем набирает силу, лес глухо шумит, и меня пробирает дрожь. Мне кажется, я снова слышу тот сухой треск, который один раз меня уже напугал, но это просто ветки, качаясь, стучат друг о друга.

– Я закончу работу над этим делом… скоро, – пробормотала она.

Или не ветки?..

– Ты расскажешь мне, чем закончится история с телефоном Питера? Я подумал, что должен тебе сообщить.

– Пойдем лучше на берег, ладно?..

– Конечно. Люблю тебя, – сказала Кейт.

– Трусишка. – Стивен снисходительно улыбается. Так взрослые улыбаются ребенку, который капризничает, настаивая на какой-то безобидной глупости. Прижавшись к нему, я кладу ладони на его затянутую в гортекс [9] грудь и улыбаюсь как можно храбрее.

– И я тебя, мам.

– Мне просто хочется побыть на открытом пространстве.

Кейт завершила вызов, и повисла тишина. В трубах свистел ветер, и она услышала, как кто-то в квартире наверху включил воду. Материалы дела лежали на столе в гостиной, она открыла первую страницу и уставилась на школьную фотографию Джейни Маклин, ее улыбку, полную надежд. Кейт вернулась на кухню, принесла чай, какое-то время смотрела на номер мобильного телефона, который нацарапала на меню.

– К черту все, – сказала она, вернулась в гостиную и набрала номер.

Он кивает, и мы бредем обратно, продираясь сквозь скрюченные ветки кустов, которые яростно цепляются за нашу одежду. Время от времени я опасливо поглядываю на темные провалы между деревьями, но там ничего нет. И все же я вздыхаю с облегчением, когда мы выходим из леса и оказываемся на узкой полоске засыпанного снегом песчаного пляжа. Океан, тусклый и серый, тянется до самого горизонта, словно жидкий гранит с редкими вкраплениями плавучих льдин. Здесь намного холоднее, чем в лесу, но я этого не замечаю, радуясь простору и свету.

Телефон долго звонил, и она подумала, что ей вряд ли ответят, но тут в трубке зашуршало. Голос, хриплый и почти неузнаваемый, сказал:

– Алло. Кто это?

Некоторое время мы шагаем вдоль самой кромки берега, где прибой лижет подтаявший снег, обнажая мокрый песок. Вдали над горизонтом собираются пузатые кучевые облака. Ветер треплет мои волосы, пряди которых больно хлещут меня по лицу. От холода и резкого запаха йода на глазах выступают слезы, они стекают по щекам, собираются в уголках губ, и я промокаю их перчаткой.

– Это ты, Питер?

– Что-нибудь не так? – спрашивает Стивен.

– Да.

– Нет, все в порядке.

– Это Кейт… Кейт Маршалл.

– Что-то не верится.

Повисло долгое молчание. Питер глубоко, хрипло вздохнул и, видимо, сел.

– Это место… оно… оно напоминает мне одного человека. – Я снова тру перчаткой глаза. – Чертов ветер!

– Кейт… привет. Как дела?

Стивен поднимает руку и большим пальцем вытирает сбегающую по моей щеке слезинку. На его губах появляется ласковая улыбка, которая на секунду отвлекает меня.

«Как фела», прозвучали эти слова.

– А почему ты такая грустная?

Глупее вопрос трудно было и придумать. Как будто они просто продолжили с того, на чем остановились. Но остановились ли они?

– Потому что мы расстались. Это было давно.

– У меня все замечательно, – ответила она и услышала, что говорит с вызовом. С чего вдруг ей понадобилось это ему доказывать? – А ты как живешь в особняке ее величества?

– Расстались? Почему?

– Отвратительно.

– Честно говоря, мне бы не хотелось… Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Он снова поворачивается ко мне, чтобы убрать с моего лица прилипшую к мокрой щеке прядь волос. Рука у него такая горячая, что буквально обжигает.

– Ну разумеется!.. Давай поговорим о другом. – Он крепко обнимает меня. Я прижимаюсь к его груди и слышу, как стучит его сердце. – А о чем?..

Я сглатываю.

– Питер, почему я могу позвонить тебе напрямую?

– Ну-у… Расскажи мне, что у тебя новенького…

Мы идем вдоль берега дальше, и Стивен рассказывает мне о своей последней статье «Литература XIX и XX веков: зарождение и становление модерна». Ритм его слов, накладываясь на мерный шум прибоя, успокаивает. Я начинаю забывать о своих страхах, и тут мы набредаем на затянутую льдом лужу, в которую вмерзла сизая чайка. Она еще жива, хотя одно крыло и половина тела скрыты под ледяной коркой. Чайка хрипло кричит и бьется в ледяном плену, хлещет по поверхности лужи свободным крылом, но холод и голод уже сделали свое дело. Птица слабеет на глазах, ее глаза мутнеют, крики стихают, а крыло, бессильно трепеща, распластывается на льду.

Тяжело дыша, он усмехнулся.

– Вот бедняжка! Надо же было так попасться! – Опустившись на корточки, я осторожно протягиваю к чайке руку. Напуганная птица пытается меня клюнуть, и я отдергиваю пальцы.

– Этот телефон в буквальном смысле плюхнулся мне на колени. Откуда-то взялся в моем кармане, пока я был у стоматолога.

Стивен присаживается рядом со мной и, сняв перчатки, гладит чайку по голове тыльной стороной ладони.

– Кажется, у нее сломано крыло.

– Кто тебе его дал?

– Мы что-нибудь можем сделать?

– Без понятия. Какой-то… – он закашлялся, – какой-то суке нужен мой голос. Нужен кусочек меня.

Убрав перчатки в карман, Стивен осматривает птицу, а я оглядываюсь по сторонам в поисках подходящего камня, которым можно было бы разбить лед. Его пальцы медленно скользят по голове, по шее чайки, и в конце концов она успокаивается, смирившись с его близостью и его прикосновениями. Несмотря на то что сидеть на корточках очень неудобно, я все же улыбаюсь. Я уже представляю, как мы освободим чайку из ледяного плена, завернем в шарф Стивена, отнесем домой, забинтуем раненое крыло и положим ее на ковре возле камина. Я все еще ищу подходящий камень, когда его ладонь ложится чайке на затылок.

– Кому? – От того, каким тоном он произнес «суке», Кейт передернуло, хотя его голос и звучал нечетко. – Журналисту, еще кому-то по ту сторону? Что им от тебя нужно?

– Все в порядке, все будет хорошо… – успокоительно шепчет он и, повернувшись ко мне, добавляет громче и резче: – Иди вперед, я тебя догоню.

– Подожди. Это правда ты, Кейт? Моя Кэтрин? Я только что говорил с Джейком.

Его слова звучат как приказ, и я повинуюсь. Я успеваю сделать всего пару шагов, когда за моей спиной раздается короткий сухой щелчок.

Кейт вздрогнула, когда он назвал ее своей Кэтрин. Ей так много хотелось ему сказать.

11

Столько злости, ненависти и страха скопилось в ее груди, готовых вырваться наружу.

3 ноября

Он отрывисто кашлянул, с трудом дыша.

Помнишь, как ты разрешил мне называть себя по имени? Исчезло формальное «мистер», и твое имя перекатывается у меня на языке точно леденец. Я исследую его вкус, форму, текстуру. Уходя, я снова и снова повторяла его про себя, с нетерпением предвкушая следующий четверг, когда я снова смогу произнести его вслух.

– Я не знаю, кто дал мне телефон. Какая-то журналюга оставила внутри записку с просьбой ей позвонить. Имени не указала.

Кроме своего имени ты сделал мне еще один подарок. «Я для тебя кое-что приготовил, – сказал ты, и твоя рука, скользнув в сумку, вернулась с книгой. – Мне кажется, она должна тебе понравиться. А когда ты ее прочитаешь, мы можем ее обсудить».

– Откуда же ты узнал, что это именно женщина? Ты ей позвонил?

Я провела кончиками пальцев по вытисненному большими белыми буквами названию: «Джейн Эйр».

Я начала читать твою книгу, как только вернулась домой. Она понравилась мне с первых же строк. Ты знал, что́ мне подарить – похоже, ты изучил меня достаточно хорошо. А кроме всего прочего, книга была материальным свидетельством того, что ты обо мне думал, вспоминал меня, даже когда меня не было рядом.

Питер выдохнул. Его дыхание было как при влажном кашле.

Сегодня мы вместе стояли в ду́ше. Воздух в кабинке был таким густым и влажным, что нам приходилось дышать через рот.

Сегодня ты дал мне новое имя.

– Э-э, нет. Не звонил. Просто почерк был девчачий. Я хотел поговорить с Джейком и поговорил. Я люблю моего сына, даже если тебе так не кажется.

Сегодня ты назвал меня «моя милая Джейн».

– Мне так не кажется, – подтвердила Кейт и сильнее сжала телефон.

12

Джейни Маклин улыбалась ей с фотографии, навсегда четырнадцатилетняя. Но если Питер раскис и размяк, было самое подходящее время задать ему вопрос.

Элли

– Питер, ты помнишь, когда ты проходил обучение в Хендоне и жил в Лондоне? В восемьдесят восьмом?

– А. Ну, это было давненько.

– Ты… – Кейт сглотнула. – Ты… – Она не знала, как это сформулировать. Она боялась, что он разозлится и вновь замолчит. – Ты не встречал в Кингс-Кросс девушку, совсем юную? Ее звали Джейни Маклин. Где-то за пару дней до Рождества восемьдесят восьмого года. Ты еще был в Хендоне.

Начавшаяся вскоре легкая метель быстро превращается в настоящий снежный буран. Пронзительный ветер швыряет нам в лица огромные хлопья снега, и мы поворачиваем к дому. Сырой холод пробирается под одежду, снег забивается за воротник и тает, превращаясь в струйки ледяной воды. Нахохлившись, как большие замерзшие птицы, мы бредем по пляжу, стараясь держаться поближе друг к другу. Ноги увязают в снегу, а холод пробирает до костей, недвусмысленно напоминая о том, что любой зимний пейзаж, который так красиво выглядит на картинке, на самом деле ширма, за которой скрывается суровая стихия, которая вполне может убить, если мы будем небрежны или чересчур самонадеянны.

Повисла тишина, и она услышала его тяжелое дыхание. Она выпалила все это слишком быстро. Кейт повторила, на этот раз медленнее.

– Джейни… совсем юную?

Самая смертоносная из опасностей та, которая имеет вид красоты.

– Да. Джейни Маклин. Она ходила в паб «Кувшин» на Панкрас-Роуд. У нее были короткие темные волосы и острый подбородок. О ее пропаже писали в газетах.

Снег размывает мир вокруг, превращая и море, и берег в один молочно-серый вихрь. Но вот на фоне однообразного штормового задника появляется какой-то темный силуэт, который имеет правильные геометрические очертания.

– В газетах?

Это дом. Молчаливый и пустой, он ждет… Образцовый хозяин, который готов дать вам все, что только захочется: тепло очага, комнату для бесед, место в шкафу, чтобы повесить промокшую одежду. Он становится тем, что необходимо гостю: убежищем, укрытием, временным жильем… но только до тех пор, пока они не уезжают. Тогда дом засыпает и, тихий и пустой, терпеливо ожидает новых гостей.

– Да. В ее убийстве обвинили молодого человека по имени Роберт Дрисколл, но полиция так и не нашла тело. Ты что-нибудь об этом знаешь? Ты с ней что-то сделал?

И, разумеется, дом хранит все секреты, все тайны тех, кто когда-либо провел ночь под его крышей.

– Фто-то. Профти.

Кухонная дверь была ближе, поэтому парадным входом мы пренебрегли. Наконец-то мы дома!.. Вместе с нами в кухню врывается снежный вихрь, но как только дверь за нами закрылась, он стихает и ложится на пол россыпью сверкающих снежинок. Стряхнув с ботинок и воротников налипший снег, я снимаю куртку и оглядываюсь по сторонам, прикидывая, на какой стул ее бросить. Стивен, однако, не спешит раздеваться.

Кейт вцепилась в телефон еще сильнее, ее сердце бешено колотилось.

– Пожалуй, лучше загнать машину в гараж, пока ее окончательно не занесло, – говорит он.

– За что тебя прощать? Ты знаешь, что случилось с Джейни?

– Хорошо. А я пока приготовлю кофе. Кстати, Стивен…

– Фне кафется, да.

– Что?

– И что же ты знаешь?

– Захвати из гаража несколько поленьев, а я растоплю камин в гостиной.

– Фое-фто, Кэтрин.

– Ладно.

В трубке запищало, связь оборвалась. Какое-то время Кейт тупо смотрела на телефон, а потом попыталась перезвонить, но автоответчик сообщил ей, что номер недоступен.

– Спасибо.

Глава 22

Он снова выходит на улицу, плотно закрыв за собой дверь, которая отгораживает меня от холода и завываний ветра снаружи. Привстав на цыпочки, я тянусь за кофейными кружками на верхней полке буфета. Одну я достаю сразу, но вторая стоит слишком глубоко, и я лишь касаюсь ее гладкой ручки кончиками пальцев. Я тянусь изо всех сил, сжимаю ручку и начинаю осторожно подтаскивать кружку к себе. Я уже почти схватила ее, когда по всему дому разносится громкий, протяжный вой. Кружка выскальзывает из моих дрогнувших пальцев, падает набок и откатывается куда-то в сторону.

– Черт!

Ночь после операции была для Питера Конуэя мучением. Общий наркоз всегда вызывал у него головокружение, но это было похоже на худшее похмелье в мире. Чудовищной болью сводило челюсть, уши, мышцы шеи. Даже Ларч забеспокоился и вызвал тюремного врача, который неохотно прописал антибиотики и анальгетик.

Я непроизвольно морщусь, ожидая, что кружка вот-вот свалится на пол и разобьется вдребезги. И… что это за звук? Мне показалось, он донесся откуда-то из глубины дома и стих так же внезапно, как возник. Насторожив все пять чувств – или их все-таки шесть? – я напряженно прислушиваюсь, принюхиваюсь, всматриваюсь в тишину, но она остается такой же глухой и непроницаемой, как раньше. Ни звука, и только сердце глухо стучит у меня в груди – стучит так часто, что мне снова становится страшно. Только сердечного приступа мне не хватало!.. Только не сейчас.

И я начинаю считать от сотни до ноля:

Остаток дня Питер провел у себя в камере, в постели, не в состоянии ни спать, ни думать. Ближе к вечеру вспомнил о телефоне, и внезапно ему захотелось поговорить с Джейком. Отцовский инстинкт Питера то слабел, то креп. Много лет он не чувствовал к Джейку ни малейшего интереса, но из-за последних разговоров о жизни Джейка в Лос-Анджелесе и его планах на будущее он сквозь пелену гнева начал видеть сына как личность. И причастностью к этой личности мог гордиться.

– Девяносто девять… девяносто восемь… девяносто семь…

Второй звонок, от Кейт, стал настоящим шоком. Все тело Питера горело, его лихорадило, и он не мог с уверенностью сказать, что все это ему не привиделось. Она говорила о Джейке… он знал, кто такой Джейк – его сын… и еще о какой-то девушке по имени Джейни Маклин. Он недавно уже слышал это имя. У него была дочь? Нет. Он бы запомнил.

А потом он увидел телефон в своей руке и услышал шаги в коридоре снаружи. Чувствуя, как кружится голова, сел на корточки, встал на кровать, снова прикрепил телефон к трубе. Когда он повернулся и попытался сесть, из земли будто поднялось шипение и наполнило его тело, как белый шум, и вся кровь отхлынула от головы.

Называя каждую цифру, я делаю глубокий вдох, а во время паузы медленно выдыхаю. Примерно на семидесяти пяти сердце начинает биться спокойнее. Кризис миновал, теперь можно оглядеться.

Питер почувствовал, как комната наклонилась. Он попытался схватиться за водопроводную трубу, но упал с кровати. Он приземлился на правую ногу, его лодыжка подогнулась, и он отлетел вперед, ударившись головой о край фарфоровой раковины.

Опустившись на четвереньки, я собираю с пола осколки фарфора. (Когда кружка свалилась с буфета, я так и не заметила.) Нервный спазм, заставивший сократиться, свиться узлами мышцы шеи и спины, отпускает, и мне приходит в голову, что, если я буду действовать проворнее, мне удастся скрыть доказательства своей неловкости на дне мусорного ведра раньше, чем вернется Стивен. Я подбираю уже последние осколки, когда снова звучит этот страшный то ли вой, то ли вопль – хриплый, протяжный, исполненный муки. Наверное, так мог бы кричать человек, который сходит с ума. Напуганная этим воплем, я машинально сжимаю кулак и чувствую, как острый осколок впивается в мой указательный палец.

* * *

– Ай!..

Ларч проверял Питера Конуэя каждые полчаса с тех пор, как ушел доктор Бенсон – крепкий сукин сын старой закалки и предпенсионного возраста. Бенсон немного знал Конуэя – несколько лет назад тот его укусил. Ларч понимал, что это могло повлиять на его оценку состояния заключенного, и, как опытный наблюдатель, ясно видел, что с Конуэем что-то сильно не так.

На пальце набухает куполком рубиновая капля. Я поскорее сую палец в рот, чтобы она не скатилась на пол и не испачкала плитку. Протяжный вой стих, и в кухне снова воцаряется тишина – воцаряется до тех пор, пока сквозь открытую дверь за моей спиной не врываются внутрь свист и стон ветра, за которыми следует облако морозного воздуха, наполненное редкими колючими снежинками.

Ларч шел его проверить в половине второго ночи, когда услышал в камере громкий треск. Держа наготове дубинку, открыл люк, и первое, что увидел, – кровь, забрызгавшую всю стену и зеркало над раковиной. Открыв дверь, обнаружил Питера, лежавшего на полу в кровавой луже. Он дышал, но на его голове справа виднелась глубокая вмятина. Ларч понял – надо бить тревогу.

Я оборачиваюсь и вижу, как в кухню входит Стивен. Снег лежит у него на голове и на плечах, даже на ресницах поблескивают ледяные кристаллики. Обеими руками он прижимает к себе охапку поленьев.

* * *

– Что случилось?! – Выронив дрова, Стивен бросается ко мне.

Психоглаз был в комнате отдыха, когда ему позвонили. Добравшись до камеры Питера Конуэя, увидел, как два фельдшера выносят его на носилках. Его голова была перевязана марлевыми бинтами в несколько слоев, и среди кровавого месива резким пятном выделялась кислородная маска.

– Ничего страшного, просто я разбила кружку. – Не вынимая пальца изо рта, я опускаюсь на корточки, чтобы подобрать последние осколки. Мне очень не хотелось признаваться в своей неловкости, но теперь уже ничего не поделаешь.

– Мы думаем, что он упал, вставая с кровати, – сказал Ларч, спеша вслед за фельдшерами. – Можешь тут прибраться?

– Эл-ли-и… – Стивен произносит мое имя нараспев, отчего мне начинает казаться, будто мне и впрямь лет десять или около того. Опустившись на корточки рядом со мной, он принимается мне помогать и почти сразу подбирает крупный осколок, испачканный красным. – У тебя кровь идет! Ты порезалась?

Психоглаз кивнул. Подождал, пока шаги в коридоре затихнут, закрыл дверь камеры, достал и натянул латексные перчатки.

– А-а, ерунда!

Вокруг раковины была настоящая кровавая баня, и, подойдя ближе к зеркалу, он увидел что-то прилипшее к стеклу. Достал фонарик и посветил им на кровавый комок. Кусок мозга? Нет. Кусок десны с черными хирургическими швами. Ой.

Взяв меня за руку, он подносит ее к глазам и внимательно смотрит, потом сует мой палец в рот и начинает слегка посасывать. Мы оба по-прежнему сидим на полу и со стороны выглядим, должно быть, довольно странно, но меня это не смущает. Во-первых, нас никто не видит, а во‑вторых, в эти секунды между нами возникает атмосфера такой глубокой близости, какой мы не испытывали, даже когда лежали в одной постели. Мне так приятно ощущать, как пульсирует у него во рту мой порезанный палец, что хочется прыгнуть на него, поцеловать, почувствовать вкус собственной крови у него на языке. Но, прежде чем я успеваю пошевелиться, в воздухе раздается еще один нечеловеческий вопль. Я вздрагиваю, отдергиваю палец и едва не теряю равновесие.

Стараясь не испачкаться, Психоглаз внимательно обыскал камеру. Обычно так внимательно ищут наркотики или оружие. В его случае это был мобильный телефон.

– Что это было?!

Он уже готов был сдаться. Лишь прижав фонарик к стене над кроватью и посветив вверх и под водопроводную трубу, он увидел белый квадрат, прикрепленный к металлу.

– Это просто ветер. Ветер в каминной трубе, – смеется Стивен.

Вот хитрожопый гад.

Я чувствую, как горит от смущения мое лицо. Не в силах выдерживать его взгляд, я хватаю осколки и несу к мусорному ведру. Ах если бы я только могла запихнуть в него и себя! Стивен, плечи которого все еще вздрагивают от смеха, собирает с пола разбросанные поленья. Ситуация кажется мне еще хуже, чем вчера, когда я поскользнулась и едва не грохнулась на снег у него на глазах. К счастью, Стивен с дровами уже выходит из кухни, и я перевожу дух.

Психоглаз встал на кровать, снял мобильный телефон с трубы, осмотрел со всех сторон. Вновь услышав в коридоре шаги, сунул его в карман и спрыгнул с кровати.

– Есть что-нибудь? – спросил Ларч, возвращаясь в камеру.

Когда я появляюсь в гостиной, в камине уже потрескивает только что разожженный огонь. При дневном свете комната выглядит совершенно потрясающе! Высокие – от пола до потолка – окна тянутся вдоль всей ее длинной стены. Чисто вымытые стекла почти не видны, и кажется – стоит сделать шаг, и ты окажешься на снегу среди деревьев, которые стоят почти вплотную к дому. Чуть дальше их частокол обрывается, открывая изумительную панораму зимнего океана. От этой картины буквально захватывает дух, хотя и океан, и небольшой причал на берегу буквально на глазах исчезают в молочно-белой пелене несущихся почти параллельно земле снежинок. Но снег и ветер меня больше не пугают. Дом не только защищает нас от непогоды, но и дает отличную возможность наблюдать за буйством стихии, самим оставаясь в безопасности.

– Ничего, – ответил Психоглаз. – У тебя какие новости?

– Выглядит довольно внушительно, не так ли? – говорит Стивен, кивком показывая на ряды деревьев.

– Все очень серьезно. Его собирались отвезти в больничное крыло, но потом он начал приходить в себя. Так что его повезли в Пиндерфилдс.

– Внушительно? Я бы сказала – угнетающе… – Я протягиваю Стивену кофе и, подобрав под себя ноги, устраиваюсь рядом с ним на диванчике перед камином. Камин в гостиной – настоящее архитектурное сооружение; он грандиозен и монументален, так что называть его просто камином у меня не поворачивается язык. Какого-то особого слова я подобрать для него не могу, поэтому – по аналогии с Гранд-Каньоном – я решаю про себя называть его гран-камином. Сложен он из массивных, грубо обтесанных каменных глыб и занимает почти всю торцевую стену.

– Ты слишком за него волнуешься, Ларч. Не забывай, кто он такой.

Некоторое время мы сидим, глядя на огонь, потом Стивен спрашивает:

– Иди в задницу. И не называй меня Ларчем.

– Чем бы ты хотела заняться завтра?

Глава 23

– Даже не знаю… Я… Я все время думаю про ту бедную чайку…

– Поверь, мы все равно ничего не могли для нее сделать, так что… Лучше забудь. Выбрось из головы. – Он улыбается мне, потом отпивает маленький глоток кофе.

Тристан встал рано, когда было еще темно, и по снегу пошел в спортивный центр в Сент-Панкрас. Как следует позанимавшись, на обратном пути забежал за кофе и круассанами. Солнце только-только выглянуло из-за крыш и осветило полоску дороги и замерзшие верхушки деревьев. Когда он вернулся, Кейт сидела на кухне.

– А чем бы хотел заняться ты?

– Доброе утро. Все хорошо?

– Можно было бы проехаться в Стоктон, пройтись по антикварным и букинистическим лавчонкам, пообедать в ресторане на берегу. Как тебе такой план?

– Нет. Не совсем.

– Отличный план. – Я тоже улыбаюсь. – Если только снег нас выпустит.

Тристан сразу же забеспокоился. У нее был растерянный вид, лицо побледнело и осунулось, под глазами набухли большие мешки. На одно ужасное мгновение ему показалось, что она снова сорвалась. Он подошел к шкафу и открыл его, сделав вид, будто ищет тарелку, хотя на самом деле его интересовала бутылка шнапса. Она по-прежнему стояла в шкафу и по-прежнему была наполовину полной. С облегчением выдохнув, он достал две тарелки.

– Надеюсь, этот снегопад ненадолго, – говорит он, охлопывая свободной рукой карманы джинсов. – Слушай, ты не видела мой телефон?

– Вы поели?

– Наверное, ты, как всегда, оставил его в кармане куртки.

– Я не очень голодная… но я выпью кофе…

– Как всегда?..

– Что случилось? – Тристан протянул Кейт стаканчик.

– Каждый раз, когда ты спрашиваешь, не видела ли я твой телефон, он оказывается в кармане твоей куртки или пиджака. Хочешь, я схожу посмотрю?..

Она рассказала, что Питер Конуэй звонил Джейку с личного номера телефона.

Я встаю, но он хватает меня за руку и усаживает обратно на диван.

– Черт возьми, откуда у него телефон? – спросил Тристан с ужасом и вместе с тем облегчением, что плохие новости не связаны с алкоголизмом Кейт. – С Джейком все в порядке?

– Да. Питер, по всей видимости, просто хотел сказать ему, что любит его и хотел бы стать ему настоящим отцом.

– Да нет, не надо. Все равно сейчас он мне не нужен. Посиди со мной, ладно?

Тристан не знал, как на это реагировать, поэтому просто приподнял бровь.

– Ладно.

– А потом я сама позвонила Питеру. По этому номеру… Он очень удивился, услышав мой голос. Его речь была нечеткой из-за лекарств. Питер сказал, что телефон плюхнулся ему на колени, в буквальном смысле, когда он был у стоматолога.

– Тюремного стоматолога?

В комнате снова наступает тишина – плотная, как падающий снаружи снег. Некоторое время мы сосредоточенно дуем на горячий кофе. Лес и побережье за окном окончательно скрываются за сплошной белой пеленой.

– Да. Внутри телефона была записка с просьбой ему перезвонить.

– Ты действительно так думаешь? – спрашиваю я, прислонившись виском к его плечу.

– Подписанная?

– О чем?

– Ну, насчет этой чайки. Что правильнее всего было…

– Нет. Питер сказал, что записка была анонимной, и, когда я спросила его, звонил ли он по этому номеру, он сказал, что не звонил. А потом добавил: «Какой-то суке нужен мой голос. Нужен кусочек меня».

Он обнимает меня за плечи и целует в волосы. Это его единственный ответ.