– Можешь послать копию этого чека по факсу Брайану Эйзену?

– Конечно, – сказал Макфэрон. – И еще. Помнишь ту темную машину, которая умчалась от нас, когда мы вылезли из пещеры, в которой нашли тело Винчестер?

– Да, мы тогда еще не увидели ни марку, ни номерной знак.

– У меня был разговор с возможным очевидцем. Мужчина выгуливал собаку у дороги в тот вторник, когда пропала Винчестер. Он заметил первые две цифры номера одной темной машины, которая пронеслась мимо него на бешеной скорости. Говорит, это была иномарка с тонированными стеклами.

– Джо, вот это новость!

– Так вот, первые две цифры – пять и два, то есть машина зарегистрирована в округе Бенсон, там же, где находится Университет криминалистики, – продолжал Макфэрон. – Мой свидетель сказал еще, что мельком видел водителя, в профиль. Это был мужчина.

– Но в одном округе слишком много машин, особенно с учетом университета, – сказала Кристина. – Там, как я понимаю, одних студентов больше тридцати пяти тысяч.

– Это правда. Но тех, кто приехал на учебу из других городов или даже штатов, сразу можно исключить, а таких большинство. То же касается иностранцев, которые въехали в страну по студенческим визам. Я уже поручил полиции штата Индиана составить список иномарок темного цвета, зарегистрированных в округе Бенсон.

– Когда получишь список, пришли его мне, Джо. Я попрошу Эйзена и Хиггинса заняться им, чтобы сузить круг возможных транспортных средств.

– Точно, Кристина? – спросил он уже не так деловито. – Как к этому отнесется твое начальство? Ты же говорила, что новая директриса вашего филиала считает это дело исключительно нашим, местным?

– Внутренний фронт – это мои проблемы. Каковы бы ни были последствия, ты тут ни при чем. – Кристина, оживившись, добавила: – Слушай, Джо, мне надо переговорить еще кое с кем в университете. Как ты можешь себе представить, они тут не расстилают передо мной красную дорожку.

– Никто не любит говорить с представителями закона, Кристина, тем более в студгородке. И про шерифа Бойнтона не забудь, его надо держать в курсе. Зря ты к нему не зашла. Родни – хороший мужик, если не гладить его против шерсти. Он очень помог мне, когда я только начинал работать. Я всегда уважал его за это.

– Я знаю, знаю. Джо, спасибо, что рассказал мне о машине. Это отличная новость, правда. – Ощущать, что дело движется, было так же приятно, как подставлять лицо пахнущему дождем воздуху, которым тянуло из приоткрытого окна.

– Когда список поступит, я попрошу Мэри сделать дополнительную копию регистрационных документов на все машины. Он будет ждать тебя здесь. – Джо вдруг погрустнел. – Слушай, у меня тут входящий с работы, надо ответить, – сказал он. – До скорого.

Кристина пошла в ванную. Опершись локтями о раковину, она приложила к лицу горячую мочалку. Потом, чувствуя себя совершенно разбитой, вернулась в постель и залезла под одеяло. Выключила лампу у кровати и снова запустила на айфоне сюиту Баха для клавесина – инструмента, который всегда вызывал у нее особую нежность.

Глава 13

С утра в пятницу Кристина размяла затекшую шею. Спала она урывками и даже ночью обдумывала свои записи по этому делу. Не считая неудобной подушки, ее комната была очаровательна на деревенский лад, вплоть до вышитой картинки на стене, где босоногая женщина в развевающемся голубом платье шла по лесной тропинке, над которой ярко светила одинокая звезда. Вышитая по нижнему краю надпись гласила: «Слово Твое – светильник ноге моей и свет стезе моей» [21].

Религиозный смысл надписи успокаивал Кристину, хотя в церкви она в последние годы бывала разве что на похоронах. Она выросла в пригороде Детройта и ходила в приходскую среднюю школу, где молитва была непременной частью каждого учебного дня, и этой обязаловки хватило, чтобы на всю жизнь отбить у нее желание ходить в церковь.

Она выглянула в сад за окном. На бортик каменной ракушки-купальни для птиц сели два кардинала и стали сходиться, покачивая головками в унисон.

Вечером Джо сообщил ей отличную новость – темное авто с цифрами 52 на номерном знаке. Неужели тот самый, который удирал от них с Джо на месте преступления? Именно удирал, предварительно порезав шины их машинам, чтобы они не могли за ним погнаться.

Кристина позвонила Макфэрону по мобильному, но ее звонок ушел на голосовую почту. Она оставила сообщение: спросила, был ли он уже в магазине Клайда и говорил ли с продавцом, который работал в среду вечером, когда делала покупки Пиррунг.

Поглядев в окно и решив, что дождь неизбежен, Кристина надела свой коричневый плащ – такой стильный, что поношенный брючный костюм совсем терялся на его фоне, – затянула пояс и пошла к двери. Полчаса спустя она уже взбегала по ступенькам Хинкли-холла. Там, в одном из кабинетов второго этажа, ее должна была ждать Элис Кэтролл, профессор социологии и член Комитета по академическому надзору. К счастью, она оказалась на месте – сидела за столом и проверяла студенческие работы.

Перед встречей с Кэтролл Кристина отправила еще одно голосовое сообщение Шеймасу Фергюсону, который ее явно избегал, и позвонила двум другим членам комитета. Джоэла Абрамса, профессора бизнес-школы, не было на месте – он уехал на конференцию в Чикаго; Стив Белнап, декан исторического факультета, от встречи отказался, заявив, что не станет разглашать никакую информацию, пока ему не пришлют повестку в суд или пока администрация университета не даст ему на это свое письменное распоряжение. Белнап явно был встревожен, но старался сохранять достоинство – похоже, он пел с чьего-то голоса. Уж не Малиновски ли с ним поработал? Хотя не исключено, что Белнап всего лишь соблюдает правила университета: из его кратких телефонных ответов не следовало, что он скрывает что-то конкретное. Однако согласие Элис Кэтролл встретиться с Кристиной лично выглядело интригующим на фоне этого тотального отказа.

Кристина нашла кабинет Кэтролл и постучала.

– Входите. Я вас жду. – Профессор Кэтролл оказалась худой как палка, зато у нее были прекрасные волнистые каштановые волосы, подстриженные так же коротко, как и у Кристины. Профессор вышла из-за стола, протянула руку, и они обменялись рукопожатием.

– Кристина Прюсик, чикагский отдел ФБР, как я уже говорила вам по телефону. Приятно познакомиться с вами, профессор Кэтролл.

– Мне тоже, специальный агент, – сказала профессор с приветливой улыбкой. – Пожалуйста, зовите меня Элис.

– А вы меня – Кристиной, – подхватила Прюсик предложенный дружелюбный тон. – Спасибо, что согласились принять меня без предварительной договоренности.

– Никаких проблем. Сейчас мое обычное рабочее время, каникулы начинаются завтра, так что вряд ли у меня будет много посетителей. Студенты уже разъезжаются.

Кристина поставила свой портфель на пол и села на стул напротив Кэтролл.

– Все ясно. То-то мне показалось, что в кампусе сегодня тише, чем вчера. – Она подалась вперед и добавила: – Послушайте, я здесь не для того, чтобы заново открывать дело Питера Франклина, но, как я понимаю, его смерть наступила вскоре после заседания Комитета по академическому надзору?

На гладком как алебастр лбу Элис Кэтролл залегла морщинка.

– Смерть Питера – это такой ужас. – В том, как она покачала головой, чувствовалась неподдельная скорбь. – Но я не думаю, что она как-то связана с комитетом. Ведь мы даже не успели провести официальное голосование по его заявлению, когда он умер.

– Вот как? – Ее слова противоречили замечанию Тима Милларда о том, что Шеймас Фергюсон лично отклонил заявление Франклина о пересмотре.

– Конечно. Его заявление было принято, и каждый из нас получил копию для ознакомления.

– Значит, вы не видите здесь никакой связи? – спросила Кристина и, поколебавшись, уточнила: – Между заявлением Питера с просьбой пересмотреть отказ о его приеме в аспирантуру и его смертью?

– Никакой, – покачала головой Кэтролл. – Мне бы очень хотелось сообщить вам что-то полезное, Кристина. Но официального голосования о пересмотре дела Питера не было.

– В последний раз, просто чтобы внести ясность: вы уверены, что комитет никогда не собирался официально и не обсуждал прошение Питера? – повторила Кристина. – Вы не могли заболеть или пропустить встречу по другой причине?

– Нет, до смерти Питера я не пропустила ни одной встречи комитета, а обсуждать его апелляцию посмертно не было никакого смысла. – Худощавая профессорша сидела за своим столом очень прямо и смотрела очень внимательно, и у Кристины сложилось впечатление, что она задала немного не тот вопрос, которого ждала преподавательница.

– А как насчет коронера, полиции? – продолжила она. – Кто-нибудь из тех, кто расследовал смерть Франклина, говорил с вами или с другими членами комитета?

– Вы знаете, я тогда думала, что полиция обязательно поговорит с нами, – сказала Элис, – ведь Питер Франклин умер почти сразу после подачи заявления. – Она отвела взгляд – то ли воспоминания были слишком тяжелы, то ли еще что-то, подумала Кристина, чувствуя, как растет ее разочарование.

Ее догадка о том, что между смертями Франклина и Винчестер есть связь, не подтверждалась. Неужели чутье подвело ее? Но ведь связующая ниточка-то есть – Шеймас Фергюсон. Кристина чувствовала, что Элис Кэтролл что-то знает, ведь она единственная, кроме Корбина Малиновски, согласилась говорить с ней. Но к ней нужен другой подход.

– Насколько я понимаю, Питер Франклин получил магистерскую степень здесь, в Университете криминалистики. Может быть, комитет придерживается политики ограниченного набора аспирантов именно из студентов этого университета? Может быть, есть какая-то квота на их прием или еще что-то, какое-то правило, писаное или неписаное?

– Насколько я знаю, нет. Если такое правило и существует, то оно выходит за рамки компетенции Комитета по академическому надзору. Рассматривая повторные заявления о приеме, мы учитываем только информацию об академической деятельности заявителей, особенно обращая внимание на то, что было неизвестно или упущено в момент подачи первоначального заявления. – Кэтролл прикусила нижнюю губу. На ее лбу снова обозначилась морщинка. Похоже, профессор все же чего-то недоговаривала.

– Вы знали, что он был здешним студентом? – надавила Кристина. – Он слушал ваши курсы, профессор?

– Послушайте, я каждый второй семестр читаю курс по социологии, обязательный для всех специальностей. Одни выбирают социологию, другие записываются на один из трех курсов по смежным дисциплинам: антропологии, психологии или урбанистическим исследованиям. Питер, вполне возможно, ходил ко мне. – Она взмахнула рукой с растопыренными пальцами. – Я читаю его в аудитории Вайнбергера. Она самая большая в кампусе, в виде амфитеатра. На лекцию приходят до двухсот студентов сразу. К тому же если он и был на моих лекциях, то, скорее всего, несколько лет назад.

Кристина согласно кивнула, чтобы профессор не почувствовала – ее уловка раскрыта.

– Послушайте, вам, наверное, надо разобраться с этой кучей бумаг. – Кристина кивнула на стол профессора и протянула ей свою визитку. – Но если вы вспомните о деятельности комитета что-нибудь такое, что могло показаться вам странным, очень прошу вас, звоните мне хоть днем, хоть ночью. Ваша информация может пролить важный свет на смерть Питера и другие события. И уверяю вас, Элис, любая информация, которой вы поделитесь со мной, останется строго конфиденциальной. Дальше меня ничего не пойдет.

– Вы ведь здесь из-за девушки, которую недавно нашли мертвой? – спросила Элис, отрывая взгляд от визитки Кристины. – Расследование ведет ФБР?

– Я не имею права обсуждать текущие дела, Элис, – ответила Кристина, – но ФБР действительно сотрудничает с местными властями, которые расследуют обстоятельства смерти Наоми Винчестер.

– И вы считаете смерть Питера Франклина подозрительной? – рискнула спросить профессор. – Полагаете, что она как-то связана с новым делом?

Кристина благодарно улыбнулась:

– Послушайте, я здесь всего два дня. Кампус огромный: несколько факультетов, тысячи студентов. Сбор информации – это прежде всего поиск странностей, несоответствий, висящих концов. И поверьте мне, их здесь хватает. А если вы вспомните что-нибудь, то это, скорее всего, приведет еще к каким-нибудь неожиданным открытиям. – Кристина пожала плечами. – Жернова полиции мелят иной раз удручающе медленно.

– Да, могу себе представить, – сказала Элис с сочувствием. – Это очень похоже на мою работу, когда из огромной кучи данных, полученных в ходе соцопросов, надо собрать какую-то убедительную конструкцию. Отыскать в этой куче какие-то веские доказательства бывает в лучшем случае сложно, а то и невозможно, и часто обоснованное предположение приходится делать, основываясь на интуиции.

– Вот и у нас так же, – сказала Кристина, встала и взяла свой портфель. – Спасибо вам за то, что уделили мне время, Элис.

Профессор Кэтролл пожала ей руку, глядя на стопку бумаг на своем столе.

Кристина уже шла под дождем к своей машине, когда в кармане ее плаща завибрировал мобильник. Звонила профессор Кэтролл. После их встречи не прошло и десяти минут. Кристина нырнула под карниз соседнего общежития и там приняла звонок.

– Когда вы ушли, я задумалась и решила проверить свои файлы с материалами по старым курсам. И вы оказались правы: Питер Франклин действительно был моим студентом. Он не посещал курс социологии, но два года назад записался на мой семинар по урбанистике.

– Ясно. Вы думаете, что это важно?

– Конечно, поэтому я и звоню вам, Кристина. Я просматривала свои записи по тому курсу и кое-что вспомнила. В тот год студенты писали для зачета групповой проект, по три студента в каждой группе. Команда Питера тогда поздно сдала свою работу, а когда я стала проверять ее на плагиат, то увидела, что текст почти дословно взят с одного сайта. Они даже не позаботились переписать его своими словами; откровенный плагиат.

– Что ж, это, конечно, важно, – сказала Кристина, подходя к машине – дождь уже стих. – И что вы тогда сделали? – Она села в машину и завела мотор, чтобы погреться – после дождя стало зябко.

– Обычно в таких случаях я сразу сообщаю о мошенничестве в деканат, – сказала Кэтролл. – Но в тот раз я решила сначала поговорить со студентами лично. Я по очереди вызвала всю группу Питера к себе и поговорила с каждым. Питер сказал, что его часть общей работы ограничивалась поиском материала. Он отрицал, что списывал. Утверждал, что писать текст должны были два других студента. Он был так убедителен, что я ему почти поверила и даже поставила рядом с его именем карандашную заметку «сбор материала» в своем блокноте. Другие двое смутились, но тоже утверждали, что не списывали.

– Вы сообщили о них в деканат?

– Кэтролл вздохнула в трубке.

– Нет, я проявила слабость, – смущенно пробормотала она. – Поставила всем троим самый низкий балл и сказала, что они могут пересдать мой курс или любой другой, предусмотренный программой.

– Вы были очень добры.

– Простите меня за то, что сразу вам не сказала. Честно говоря, мне стало не по себе.

– Я понимаю. Вы правильно сделали, что позвонили мне, Элис. Вам не за что извиняться.

– Честно говоря, меня пугает, как часто студенты списывают с интернета в наши дни. Даже не знаю почему: то ли потому, что им приходится слушать курсы по предметам, которые им на самом деле неинтересны, то ли это просто примета времени.

– Я правильно понимаю, – сказала Кристина, – что вы не обсуждали этот инцидент ни на заседании Комитета по академическому надзору, ни в частном порядке при пересмотре апелляции Франклина?

– Да, правильно; я нигде не рассказывала об этом. – Кристине показалось, что она снова услышала в трубке вздох.

– Спасибо, Элис. Я тоже никому об этом не скажу, как и обещала. Если вспомните еще что-нибудь, пожалуйста, звоните в любое время.

«Значит, у Питера Франклина были не такие уж чистые руки», – подумала Кристина. И тихоня-профессор социологии наверняка выложила ей не все, что знает о нем.

* * *

– Это ведь не из-за того, что вожделенный пятилетний грант НИЗа выиграли мы, а? – процедил Шеймас Фергюсон, сидя в работающем на холостом ходу «Лендровере». Машина стояла возле задней веранды его большого коттеджа в форме буквы А, откуда открывался вид на водохранилище Морган. Посередине большого искусственного озера медленно двигалась понтонная лодка, алюминиевая обшивка блестела на солнце. – Мы выиграли его честно, Рэндалл.

– Наверное, да, Шеймас. Наверное, – ответил Рэнди Крейтон пугающе спокойно. – Это меня не огорчает. Мы получаем достаточное финансирование из других мест. Но если ФБР уже село вам на хвост, это еще не повод втягивать меня в это дело.

– Эй, погоди, – сказал Фергюсон. Крейтон был первым, о ком он подумал, когда Джейкоб Грэм сказал ему, что к нему пришла женщина из ФБР.

Пауза затягивалась, и Фергюсон проявил нетерпение:

– Ну же, Рэндалл! Я объяснять тебе должен, что ли? В прошлый раз нас прошерстили достаточно и ничего не нашли. Теперь ФБР интересуется Питером Франклином. Позволь мне напомнить тебе, что я приложил уйму усилий, чтобы замять скандал с его смертью. И здесь, и в НИЗе тоже. Ты ведь знаешь, публика не любит читать в газетах о юношах, найденных мертвыми в университетских кампусах. Ради всего святого, Рэнди, наше общее дело под угрозой!

И профессор в расстройстве запустил пальцы в седоватую копну вьющихся каштановых волос.

Отношения Фергюсона и Крейтона более всего походили на отношения двух тиранов-шизофреников: оба претендовали на ограниченные средства, которые выделялись на исследования из одних и тех же источников, оба были прямыми конкурентами друг друга, как в свое время Уотсон с Криком отчаянно боролись за первенство в определении структуры ДНК с другими генетиками. Только в случае с Фергюсоном и Крейтоном гонка шла за первенство в изучении батрахотоксина. Этот редкий сильнодействующий яд стал для них своего рода аналогом двойной спирали. Многие считали, что он станет тем недостающим звеном, которое приведет к прорыву в получении более эффективных лекарств от сердечно-сосудистых заболеваний, инсультов, рассеянного склероза и даже рака, однако пока было понятно лишь одно: не исключено, что яд древесных лягушек можно будет использовать для получения новых обезболивающих. Но и этого оказалось достаточно, чтобы токсин на долгие годы занял место приоритетного объекта исследований. А значит, и деньги на них тоже будут поступать долгие годы.

И вот этот денежный поток грозил иссякнуть в одночасье, если один из них сделает глупость и спугнет грантодателя – Национальный институт здравоохранения, главный двигатель фундаментальных исследований в области фармакологии и медицины в стране. Роль НИЗа была тем более важна, что он был признан самым престижным и крупным агентством по биомедицинским исследованиям в мире. Оба ученых знали, что для осуществления молекулярного прорыва века нужно много денег. Очень много денег. И еще им предстояло определить, кто из них прославится как главный первооткрыватель живительных свойств батрахотоксина.

То, что Фергюсон два года назад скрыл смерть Питера Франклина, сказалось на его личной жизни. Он прекрасно понимал, что его престиж ученого во многом зависит от того, как его видят окружающие. Общественным мнением нельзя пренебрегать, а любой намек на подозрительную смерть, связанную с исследованиями батрахотоксина в его научном центре, подорвет доверие и к нему лично, и ко всему, ради чего он упорно трудился всю жизнь. Даже ему не хватит политического веса, если вся правда о смерти Питера Франклина выплывет наружу.

– Я ценю то, что ты сделал, Шеймас. И не собираюсь мстить, у меня нет никаких претензий к тебе или ФБР. – Непоколебимая уверенность Крейтона только усилила беспокойство Фергюсона.

– Все просто, Рэнди, – сказал Фергюсон, повысив голос. – Ты прикрываешь спину мне, я – тебе. Я не стал бы наводить на тебя федералов, чтобы они дышали тебе в затылок, из-за нескольких жалких миллионов, которые ты наверняка можешь заработать сам месяцев за шесть, если свяжешься с опытными инвесторами.

– Эта дверь открыта для всех, Шеймас. Частный капитал имеет свои преимущества.

– Ты о краже со взломом? Если так, то чище надо было работать, вот что я тебе скажу.

– Опять за старое, да, Шеймас? Брось уже. Это было давно и быльем поросло. Я не имею никакого отношения ни к исчезновению ваших шкурок, ни к смерти Питера Франклина.

– А вот я подозреваю, что и за той кражей, а может, и за смертью Франклина стоит твоя лаборатория, и вижу в этом определенную логику. Насколько я знаю, все древесные лягушки теперь занесены в список исчезающих видов. СИТЕС полностью запретила международную торговлю ими.

СИТЕС, или Конвенция о международной торговле видами дикой флоры и фауны, регулирует торговлю исчезающими животными и растениями, в том числе экваториальными ядовитыми лягушками Нового Света.

– К чему ты клонишь, Шеймас? Хочешь обвинить меня в убийстве? – В голосе Крейтона наконец-то послышалось раздражение. – Нечего строить из себя благородного дикаря. Мы все сидим на поставках необходимых нам шкурок из Казахстана. В чем дело? Тебе что, не хватает общественной любви и внимания?

– Ты что, газет не читаешь? – огрызнулся Фергюсон. – За две последних недели в нашем штате и в соседнем нашли трупы двух студенток моего университета, причем одна из них – с факультета криминалистики, опомнись! И тут в мою дверь стучится ФБР. Как ты думаешь, в чем тут, черт возьми, дело?

Или ты забыл, что Питер Франклин проходил у тебя в «Макалистер Фармасьютикалз» летнюю стажировку, Рэндалл? А потом вернулся к нам в качестве лаборанта. И, какое совпадение, той же осенью взломали наш склад! Украли целых три шкурки! А немного погодя сам Франклин умер здесь, в нашем кампусе! Так что лучше для разнообразия поставь себя на мое место, Рэндалл. Понимаешь, о чем я?

– Это что, угроза? – повысил голос Крейтон. – Прекрати уже паниковать. Заруби себе на носу – мне нет нужды нанимать бывших стажеров, чтобы они крали у тебя шкурки. Я не говорил с ФБР. НИЗ может финансировать кого захочет. Пятилетний грант получил ты, Шеймас? Поздравляю. Как ты сам говоришь, для меня это не так уж важно. У меня есть другие деньги от них же, а еще от авантюристов-инвесторов, которые торопятся вложиться в меня в надежде, что «Макалистер Фармасьютикалз» вот-вот начнет нести золотые яйца. Так что хватит уже выпендриваться, черт возьми.

Фергюсон стиснул телефон:

– Слушай, Рэндалл. Если эта сука из ФБР свяжет смерти этих бабенок с моим исследовательским центром, это будет плохой новостью для нас обоих.

– И зачем это ей, Шеймас? Что? – переспросил Крейтон куда-то в сторону. – Извини, мне сейчас нужно быть в другом месте. Спасибо, что предупредил. Если мне позвонят из ФБР, я дам тебе знать. Было приятно тебя услышать, как всегда. – И Крейтон повесил трубку.

Сам Рэндалл Крейтон-третий так и не позвонил тому парню из ФБР, как обещал. Он не верил, что их интересует его профессиональное мнение по делу, которое не имеет никакого отношения к нему лично. Скорее всего, это из-за того провального свидания в Иллинойсе. А ведь он даже своему адвокату еще не звонил, так ему хотелось верить, что тот случай сойдет ему с рук.

* * *

Над его головой рядами висели настенные стеллажи с обширной коллекцией редкостей, которые собирала бабка. Одну стену полностью занимали малоизвестные артефакты доколумбовой эпохи: мезоамериканские статуэтки из глины и камня. На другой стене помещались серебряные и золотые ожерелья, браслеты, серьги и перстни, за которые, как однажды рассказала ему сама бабка, она щедро платила дилерам черного рынка в 50-х и 60-х годах, пока правительства Центральной Америки не перекрыли поток незаконной торговли своими сокровищами и антиквариатом.

Трип потянулся к угловой полке над маленьким письменным столом – тем самым, за которым бабка обычно просматривала счета и писала ответы на запросы соцслужб много лет назад. За ним же она сидела и смеялась над Трипом, когда он только переехал к ней в дом. Именно тогда, в возрасте двенадцати лет, он ясно понял, какая жизнь его здесь ждет.

В тот раз Трип нечаянно забрел в бабкин кабинет и увидел на углу верхней полки какое-то кожистое чучело. Он никогда не замечал его раньше: оно сидело на корточках, как горгулья, а его рот был зашит толстой черной ниткой.

Бабкина рука со скрюченными пальцами тихо легла на его худое плечо сзади, и Трип вздрогнул.

– Давай, – сказала она с шершавым среднезападным акцентом. – Тащи старую жабу сюда.

Трип послушно влез на стул и обхватил круглое коричневое чучело обеими руками. Сморщенная вытянутая морда, острая, как ястребиный клюв, смотрела прямо на него.

– Знаешь, Трип, когда-то это была живая жаба, – усмехнулась бабка, и в ее темных глазах вспыхнул свирепый огонь, но Трип так и не понял почему. – Самая настоящая.

Таких огромных лягушек и жаб тоже Трип не видал никогда в жизни. Она была размером с расплющенный футбольный мяч и даже цветом напоминала мяч – золотисто-коричневая [22]. В дугообразных выемках по обе стороны головы чучела блестели вместо глаз бусины из темного мрамора, а чуть ниже того места, где должны были находиться глаза, виднелись участки шершавой кожи с крошечными отверстиями.

– Дай ее мне, – приказала бабка. Ее старческие руки с набрякшими голубыми венами напряглись, на них проступили сухожилия. – Никогда таких раньше не видел, а, Трип? Это тростниковая жаба из Центральной Америки. – Она указала на ямки под глазницами. – Видишь эти пятна?

Он кивнул, в нем вспыхнуло любопытство.

Бабка склонилась к нему.

– Высуни язык, мальчик. – Она не шутила, это был приказ. – Лизни бугорок и скажи мне, что чувствуешь.

Она поднесла к нему кожистое существо, и Трип лизнул его туда, куда она велела.

– Хорошо. А теперь лизни с другой стороны, да поскорее, – велела она и улыбнулась, когда он повиновался.

Как по команде, у него пересохло во рту и распух язык. Он подавился. В панике Трип забыл, что стоит на стуле, сделал шаг, упал и растянулся на старом персидском ковре, где стал обеими руками тереть себе горло.

Краем глаза он видел, как бабка, сидя за письменным столом, хохочет и хлопает себя по коленям.

Тем временем у Трипа онемели руки, а сердце забилось так часто, что он чуть не задохнулся.

Бабкин шепот раздался где-то над его виском:

– Похоже, Тоуди [23] еще кое на что способен, а, парень? – процедила она между приступами смеха и залилась резким лающим кашлем. – Мощная штука. Он следит за тобой… оттуда… с тех пор как ты появился здесь. – Кашель продолжал разрывать древние складки ее горла. – Яд все еще… действует…

Язык Трипа стало покалывать, к рукам постепенно возвращалась чувствительность. Зато бабка давилась кашлем, ее лицо побагровело, скрюченные пальцы скребли горло.

Трип прочел в ее глазах страх, точно такой же, как тот, который она с такой радостью наблюдала на его лице совсем недавно. «Око за око», – подумал он, лежа на полу библиотеки, пока его сердцебиение постепенно замедлялось, а дыхание выравнивалось. Око за око.

Прогнав это воспоминание, Трип снял с угловой полки коробочку, обтянутую шелком, вынул узкий костяной шлиц из изящной петли, служившей замочком, открыл крышку и осторожно извлек из коробочки массивный золотой перстень с печаткой. На ней была камея с силуэтом золотой лягушки. Трип положил перстень на стол. Из нижнего бокового ящика стола он достал канистру с жидким азотом и отвинтил крышку. Ледяной пар сочился наружу и конденсировался тонким слоем, охлаждая внешний край канистры до пугающе низкой температуры, которая мгновенно заморозила бы его кожу, коснись он ее случайно голой рукой.

Для безопасности он надел две пары стерильных перчаток из латекса. Щипцами вынул из канистры шкурку, похожую на пергамент, поднес к настольной лампе и стал разглядывать, словно пойманную добычу, довольный ее мерцающим золотистым оттенком.

Пришло время дозаправить иглу. Он нажал на крохотный рычажок на боковой поверхности кольца. Изо рта маленькой лягушки вылезло острие. Он осторожно притронулся к нему ватным тампоном, смоченным в спирте, а потом опустил иглу в оттаивающую лягушачью кожу, чтобы напитать ее смертельным ядом.

Скоро ему понадобятся еще расходные материалы. Доступ в университетскую лабораторию теперь закрыт – по университету рыщет ФБР и задает вопросы. Пришлось оформлять заказ через интернет. Время он выбрал идеально: на весенних каникулах он едет в Мексику, и как раз тогда его заказ будет готов.

* * *

В пятницу в середине утра телефон Кристины пиликнул – сообщение. Хиггинс нашел еще один адрес «Большого босса» вне кампуса. Она уже проверила квартиру Фергюсона в таунхаусе, обнаружила, что там никого нет, и упрекнула себя за то, что пошла вчера в бассейн, а не подкараулила где-нибудь главу научно-исследовательского центра во второй половине дня. В заметке, которую отыскал Хиггинс, речь шла о Фергюсоне и его Исследовательском центре Пембрука, но фотография профессора была сделана во время вечеринки у него дома, в коттедже на берегу водохранилища Морган, большого искусственного озера в нескольких милях к югу от университетского кампуса.

Кристина ввела координаты коттеджа в навигатор машины. Миранда еще не звонил, и слава богу. Может быть, все же решил дать ей спокойно начать день после более чем напряженного четверга. На утреннее собрание персонала в понедельник она успевает с запасом, а если повезет, то ей будет что сообщить там по существу. Если верить аспиранту Тиму Милларду, то в случае с Фергюсоном ее и правда может ждать нечто особенное – то, что он бабник, женоненавистник и к тому же спелеолог, она уже выяснила. Но, главное, Фергюсон руководит исследовательским центром, где изучают смертельный лягушачий токсин. В его статье из научного журнала «Экстракт», копию которой ей дал Грэм, очень подробно был описан механизм отравления батрахотоксином, а еще было сказано, что хотя этот токсин выделяют многие виды семейства древолазов, в самых высоких концентрациях он содержится на коже ужасного листолаза, за что его так и называют.

Лабораторный анализ образца ткани, взятого у Эллен Маккинли, показал присутствие в организме неизвестного токсина, ничтожного количества которого оказалось достаточно, чтобы за доли секунды убить лабораторную мышь. Добавить к этому загадочную смерть бывшего лаборанта Исследовательского центра Пембрука Питера Франклина, скончавшегося вскоре после того, как со склада лаборатории были похищены несколько шкурок – их хранят в жидком азоте, замороженными, – и поневоле возникает мысль о том, что у грабителя был в лаборатории свой человек – тот, кто знал, что и как делать. Но все же не стоит пока спешить с выводами. А уж бросать все и возвращаться в офис сейчас, когда у нее только начало что-то получаться, тем более нельзя. У нее есть долг перед погибшими девушками и их родными.

Через двадцать минут Кристина уже ехала по дороге, которая петляла между высокими утесами. Вскоре впереди, между деревьями, засверкала вода. Солнце стояло в зените, и поверхность огромного водохранилища сияла просто ослепительно. Так приятно было видеть голубое небо после череды дождливых дней. Заметив почтовый ящик с цифрами 1980 – номер дома Фергюсона, – Кристина остановилась. Машину она оставила у обочины, а сама пошла к дому пешком. Возле треугольного коттеджа стоял темно-зеленый внедорожник, его задняя дверца была распахнута. На сиденье лежала большая спортивная сумка. Номер внедорожника был 52-AF69. Макфэрон говорил, что номер автомобиля, который видел его свидетель, тоже начинался с 52, значит, он из округа Бенсон. Громкий смех привлек внимание Кристины: на повернутой к озеру веранде коттеджа появился коренастый мужчина с окладистой бородкой и вьющимися волосами и стал спускаться с крыльца на подъездную дорожку; на ходу он говорил по мобильному. Подойдя к зеленому внедорожнику сзади, он снял с плеча сумку и положил ее рядом с другой, спортивной. «Вещи пакует. Бежать задумал, что ли?» – мелькнуло в голове у Кристины.

– Профессор Фергюсон? – спросила она громко, чтобы он услышал. – Вы куда-то уезжаете, сэр?

Профессор повернул голову на ее голос и застыл, как громом пораженный. Телефон он прижимал к себе так, словно это была какая-то гнусная улика, от которой он не прочь был бы избавиться.

Кристина медленно подошла к нему, протянула значок.

– Специальный агент ФБР Кристина Прюсик. Приятно наконец встретиться с вами, сэр. – Приближаясь, она старалась сохранять на лице улыбку, чтобы придать себе уверенности.

– Кто, черт возьми, дал вам мой адрес?

– У меня есть к вам несколько вопросов касательно Наоми Винчестер, профессор.

Фергюсон покачал головой, повернулся к ней спиной и яростно натыкал какой-то номер на своем мобильном.

Кристина разобрала слова «Родни» и «на хер», произнесенные с вопросительной интонацией, и сразу поняла, что шериф округа Бенсон Родни Бойнтон уже едет сюда. Да, надо было самой нанести ему визит вежливости, как ей советовал Джо.

Фергюсон повернулся к ней, красный, словно вареный рак:

– Кем бы ты себя ни возомнила, вон с моего участка немедленно, иначе я добьюсь, чтобы тебя арестовали. Да тебя и так арестуют.

Кристина сообразила, что у нее есть пара минут, не больше.

– Я так понимаю, что в прошлом семестре Наоми Винчестер ходила к вам на лекции? – Кристина сделала к профессору еще шаг. – Когда вы в последний раз видели мисс Винчестер, сэр?

Фергюсон поморщился с видом человека, страдающего от зубной боли.

– Послушайте, я знаю, что вы позвонили сейчас шерифу Бойнтону, – сказала она и остановилась, когда расстояние между ними сократилось до десяти футов. – Вы можете ответить на мои вопросы здесь или в его офисе, как хотите. Но чем скорее я получу ответы, тем раньше уйду.

– Да что ты о себе возомнила, а? Думаешь, то, что ты из органов, дает тебе особые привилегии? Вон с моего участка, я сказал! – Он выпучил глаза, жилы на его шее вздулись. Нельзя сказать, чтобы он выглядел загнанным в угол, скорее как человек, которому есть что скрывать.

– Я не хочу усложнять вам жизнь, профессор. Просто ответьте на мои очень простые вопросы, и все.

– Вон, вон отсюда сейчас же, или отвечать на вопросы будешь ты! Немедленно, я сказал! Убирайся вон!

Кристина развернулась и пошла к машине. За ее спиной громко хлопнула дверца «Рейндж Ровера». Значит, она задела Фергюсона за живое. Он явно не в восторге от того, что попал в поле зрения ФБР. Куда же он намылился и зачем?

Стайка красноплечих трупиалов пронеслась над ее головой и уселась на ближайшее дерево. Кристина села в машину, развернулась и поехала назад, в город. Пять минут спустя ей навстречу попался кремово-коричневый седан с ярко-синими огнями на решетке радиатора. За рулем сидел шериф Родни Бойнтон – Кристина разглядела через ветровое стекло его шляпу, когда машина проносилась мимо. Сотрудник правоохранительных органов мчится выручать из беды профессора. Между прочим, тот самый сотрудник, который, если верить Джо Макфэрону, участвует вместе с ним в расследовании убийства Наоми Винчестер. Макфэрон предупреждал ее, чтобы она зашла к Бойнтону. Он был на ее стороне. Не ставить местного шерифа в известность о своих намерениях было рискованно, но Кристина взвесила все за и против и решила, что сможет узнать больше, если появится в кампусе без предупреждения, хотя, конечно, понимала, что рано или поздно слухи о ней дойдут до Бойнтона. И вот это случилось.

* * *

Кристина потопала ногой. Туфли промокли насквозь; после обеда дождь полил с удвоенной силой, так что кожа ее светло-коричневых туфель стала темно-коричневой. Войдя в аудиторию Винклера – просторный зал с высоким потолком, – Кристина встряхнула за воротник свой плащ. Мимо шли люди, все складывали зонты и жаловались на непогоду. Было около 8 часов вечера. Свет в зале потускнел – значит, концерт вот-вот начнется. Кристина проверила свой плащ.

Слушатели были одеты прилично: мужчины в веселых весенних спортивных куртках и брюках, женщины в удобных брючных костюмах средней длины или юбках до середины икры. Кристина тоже выглядела вполне презентабельно – бежевая блузка, выстиранная вечером в раковине гостиничного номера, и темно-синий брючный костюм, отглаженный горничной. Из украшений лишь пара жемчужных сережек-капелек со старомодными резьбовыми креплениями, которые на двенадцатый день рождения подарила ей бабушка.

Кристина заняла место у выхода в последнем ряду амфитеатра. Билет она купила в последнюю минуту – на любое свободное место в самом дальнем ряду. Ничего, акустика в зале, кажется, близка к оптимальной. И, что особенно важно для следователя-криминалиста, сующего свой нос в дела кампуса, в конце зала она не привлечет к себе ничьего внимания.

Зазвучал «Бранденбургский концерт № 1» в переложении для четырех инструментов: гобоя, двух скрипок и виолончели. Эта часть была продолжением той, которую Кристина слышала накануне в кабинете профессора права. Она начиналась медленно, каждый инструмент дополнял другой в звуковом слиянии, увеличивая темп во второй части, прежде чем перейти к более медленной мелодической части, а затем снова усиливаясь до конца.

Пьеса буквально перевернула сознание Кристины, и это было для нее счастьем – Бах всегда оказывал исключительно благотворное влияние на ее темперамент. Сладкозвучная сложность аккордов затронула самые глубины ее сердца, и Кристина ощутила себя словно на залитой солнцем поляне в зеленом лесу, подле журчащего ручья. Она даже спросила себя – не в первый уже раз, – в чем может быть причина ее столь сильной духовной связи с Бахом. Упорядоченное, гармоничное звучание инструментов, чьи голоса органично сплетались друг с другом, сглаживало любые проблемы, которые могли возникнуть у нее за день, отметало все соображения, последовавшие за резким отказом Шеймаса Фергюсона ответить на ее вопросы.

Следующим номером программы был концерт № 3, в котором добавились резкие звуки клавесина и еще несколько голосов скрипок и виолончелей. Музыканты были все в черном – молодые люди в костюмах с белыми сорочками и галстуками и девушки в длинных платьях: обычная концертная одежда профессиональных исполнителей классической музыки. Эти ребята, еще студенты, уже были настоящими мастерами: их игра, совершенно живая и непосредственная, свидетельствовала в то же время о глубокой и основательной выучке. С особым вниманием Кристина пыталась угадать, которая виолончелистка – подруга того юноши, который помог ей в кафе вчера утром. Наверное, он тоже где-то в зале. Наклон головы виолончелисток соответствовал скорости движения их смычка – каждый решительный, но нежный удар по струнам производил прекрасный звук, похожий на вздох земных недр, излетающий из зияющего провала.

В антракте воспрянувшая духом Кристина вышла в фойе, где у стойки бара уже собирались люди.

– Как вы хорошо выглядите сегодня, Кристина, – раздался мужской голос за ее плечом. Она обернулась – Корбин Малиновски вежливо поклонился ей, и сам одетый с иголочки: в темный костюм-тройку и черный галстук. Свет, падавший вертикально с высокого потолка, оставлял в тени его глаза. Кристина предположила, что ему лет сорок: почти юношеская игривость соединялась в нем с отеческой мудростью.

Кристина зарделась от удовольствия и улыбнулась.

– Я так и думала, что увижу вас здесь.

– Вы здесь на задании, стало быть, алкоголь запрещен? – спросил он.

– Боже мой, нет! Я как раз шла в бар, – ответила Кристина. – Не хотите составить мне компанию?

– С удовольствием, – сказал он. Вместе они подошли к стойке, где взяли по бокалу шабли – другого вина не было, – и отошли в дальний конец вестибюля, где устроились на стульях, подальше от возбужденной болтовни окружающих. Пробираясь через людный вестибюль, Кристина заметила, что ее спутник хромает.

– Вы упали, Корбин? Я вижу, вы прихрамываете на левую ногу, – сказала она.

– О, это мне урок – не читать на ходу. Буквально на днях я вошел в комнату, читая на ходу книгу, и налетел на обеденный стол. Довольно неприятно, знаете ли, – сказал он и усмехнулся. – Как прошел ваш день?

– Лучше, чем я надеялась. А ваш? – Она уклонилась от ответа – не хотелось лишний раз повторять, что она не имеет права обсуждать текущее расследование с посторонними.

– А я писал статью о гражданском неповиновении в современную эпоху – начиная с шестидесятых годов девятнадцатого века.

– Проблемы с Первой поправкой? [24] – спросила она с неподдельным интересом.

Он кивнул.

– Да, именно. В конце концов, было бы неповиновение, если бы не ограничивали свободу слова?

– Верно. – Она усмехнулась. – И все же мне часто бывает трудно понять, когда и где выражать свое мнение можно, а в каких случаях лучше воздержаться.

Откровенность всегда была краеугольным камнем характера самой Кристины, и даже успех своих расследований она умудрялась основывать на ней же. Стоило ей хорошенько поспорить с кем-то из-за дела, например с шерифом Макфэроном, и ее выводы прояснялись, выстраиваясь в единственно верном логическом порядке. Вот только окружающие часто бывали недовольны, в том числе и Джо, и это огорчало Кристину.

– Первая поправка тоже является предметом моего анализа, – сказал Малиновски, – но сейчас меня особенно интересует, как именно интересы меньшинства учитываются в контексте интересов большинства, особенно в таких деликатных вопросах, как право на аборт и биоэтика экспериментов со стволовыми клетками человека. Новейшие достижения биологии сегодня поставили общество перед целым рядом таких дилемм, которых наши предки не могли даже предвидеть, когда писали Конституцию. Благородство созданного ими документа во многом и определяется как раз тем, что строгая оценка его авторами представлений Локка [25] об общественном договоре и важности прав личности не теряет своей актуальности и сегодня. Даже в современном, технически развитом мире Конституция остается для нас надежным ориентиром.

Кристина задумалась. Взять, например, ее работу – она рассчитывает, что Эйзен подготовит такие результаты исследования тканей Маккинли и Винчестер, которые помогут ей найти убийцу. Где была бы она и вся ее команда без информации, которую дают сложные лабораторные исследования?

– Да, современная наука, безусловно, достигла больших успехов. С этим нельзя не согласиться.

– Боже мой, я говорю как на лекции. – Малиновски поднял свой бокал с вином. – А ведь я собирался сказать, как приятно выпить бокал вина в этот прекрасный музыкальный вечер в компании человека, тонко чувствующего музыку.

– Согласна! – Кристина подняла свой бокал, и они чокнулись. – За Иоганна Себастьяна Баха.

Кристина пригубила вино, но тут же поставила бокал и кашлянула.

– Знаете, Корбин, у меня тут возникла одна проблема. Я никак не могу разобраться с последовательностью действий вашего Комитета по академическому надзору.

Профессор Малиновски поставил бокал с вином на колено, а его лицо выразило удивление.

– Вот как? То есть вы опять о Питере Франклине? – спросил он.

– Верно. – Кристина подняла ладонь. – Обещаю ничем не грешить против соображений конфиденциальности. Вы и другие члены комитета были очень любезны, что согласились поговорить со мной.

– Правда? Вы поговорили с кем-то еще? – Брови Малиновски поползли вверх.

Но Кристина проигнорировала вопрос:

– Вы сказали, что у вас не было никаких контактов с Франклином, кроме тех, что относились к деятельности комитета?

– Никаких. Как я уже говорил, мы заседаем два раза в год: первый раз сразу после публикации списков зачисленных в аспирантуру, и второй, когда разочарованные подают на пересмотр.

– Извините, что перебиваю вас, – сказала Кристина, – но вы знали, что за неделю до заседания комитета в Исследовательском центре Пембрука кто-то проник в лабораторию и похитил оттуда биологический материал?

Малиновски помотал головой, не сводя глаз с Кристины.

– Вы уже говорили об этом вчера. Я не разглашу ничьих секретов, если скажу, что это происшествие не привлекло моего внимания. И никогда не обсуждалось в комитете, потому что тогда о краже просто никто не знал. А если бы мы и знали, то вряд ли бы кто-то из нас решил, что кража имеет отношение к тем вопросам, которые обычно рассматриваем мы.

Малиновски был так уверен в том, что между кражей из лаборатории научного центра и подачей Питером Франклином заявления о пересмотре его дела не существовало никакой связи, что Кристина немедленно решила: связь была.

– Послушайте, Питер Франклин умер. – Кристина понизила голос. – Кого вы защищаете сейчас, профессор?

Малиновски игриво погрозил ей пальцем:

– Я вижу, вы слишком долго общались с юристами.

Кристина рассмеялась.

– Замечание принято. Mea culpa. Но правда, профессор, что тут за секрет? – Она допила вино и поставила бокал на подоконник, закинув ногу на ногу.

Он, довольный, наклонился вперед:

– Пожалуйста, зовите меня Корбином, а то я чувствую себя экспертом, которого допрашивают в суде.

– В суде? О, простите меня. – Кристина откинулась на спинку стула. – Да, мне часто говорят, что я слишком напористая. Простите меня, Корбин. Меня немного огорчает то, что в вашем кампусе все такие милые и в то же время такие скрытные. Понимаете, о чем я?

– Насколько я помню, Питер Франклин был тут у нас вроде как радикалом, – сказал Малиновски после небольшой паузы.

Кристина подалась вперед, обратившись в слух. Тим Миллард говорил ей то же самое.

– В каком смысле?

Малиновски покачал головой:

– Начитался статей в университетской газете об экологическом терроризме как законном средстве защиты исчезающих видов и окружающей среды в целом.

– Активизм – самое подходящее дело для студенческого городка, не находите? В конце концов, вас ведь тоже интересуют гражданские права меньшинств.

– Туше, – улыбнулся Корбин. – Однако его протесты и шум, который он поднимал, кажется, навлекли на него гнев университетской администрации, не говоря уже о тех профессорах и ученых-исследователях, которые постоянно имеют дело с правительством и частным бизнесом, – сказал он.

«В том числе и гнев такой важной персоны, как профессор Фергюсон», – подумала Кристина. Корбин Малиновски ведет нужную линию гладко. Знает, кто ему хлеб маслом мажет. А уж Исследовательский центр Пембрука – это бастион, который университетская администрация будет защищать до конца, Кристине это было понятно. Не исключено, что и самому Малиновски, как юристу, преподающему в университете и входящему в его Комитет по академическому надзору, вменяется в обязанность то же самое.

– Судя по вашим словам, я должна понять, что апелляцию Питера Франклина не рассматривали из-за его политической активности в кампусе, так?

– У вас точно нет юридического образования? – спросил Малиновски, пропуская между большим и указательным пальцами руки короткую бородку. – Я знаю, что у многих в ФБР оно есть.

Кристина посмеялась над встречным вопросом, отметив про себя, что ее собеседник тоже отлично умеет уходить от ответа.

Свет в вестибюле дважды моргнул, призывая зрителей назад, в зал. Кристина поблагодарила профессора за компанию и вернулась на свое место в конце зала. Но села она не сразу, а еще проследила за тем, как он идет к себе в партер, на место в середине первого ряда. Да, есть в этом типе что-то интригующее. Надо будет попросить Брайана Эйзена и Пола Хиггинса проверить биографии всех членов академического комитета, а не только Шеймаса Фергюсона.

Музыка зазвучала снова, и Кристина откинула голову на спинку кресла, отдаваясь то нарастающему, то затихающему музыкальному ритму, успокаиваясь и забывая о работе. Ее мысли вращались теперь вокруг Корбина Малиновски и его аккуратной седой бородки. Своей любезностью и хорошими манерами он напомнил ей научного руководителя, который был у нее в аспирантуре, – заведующего кафедрой антропологии доктора Боба Мазерса, перед которым она не устояла в одно далекое лето. Их роман начался с открытием полевого сезона в обширном бассейне реки Амазонки в Бразилии, где в рамках правительственного гранта они изучали близкородственные браки в небольших деревнях на северо-востоке страны, чтобы выяснить, ведут ли они к большей распространенности определенных дефектов среди новорожденных. Мазерс был женат, почти вдвое старше Кристины, но его обаяние очаровало ее. Его мягкие прикосновения и непринужденные манеры были неотразимы.

А потом наступил август, и полевой сезон закончился. Когда они прилетели в Чикаго, жена Мазерса уже встречала их в аэропорту. Мазерс обнял супругу, и они вдвоем пошли получать багаж, даже не вспомнив о Кристине. Что бы там ни обещал Мазерс в минуты страсти, уходить от жены он явно не собирался. Кристина была потрясена, вернее, полностью опустошена, столкнувшись с неожиданной стороной личности этого очаровательного человека. Где она взяла силы, чтобы дописать диссертацию за два долгих семестра после того лета, до сих пор было загадкой для нее самой.

Взрыв аплодисментов вернул Кристину к действительности, и она поняла, что почти не слышала «Сонату си-минор» Баха для скрипки и клавесина в исполнении камерного оркестра. «Будь внимательна, Кристина, – напомнила она себе. – Будь внимательна, иначе пропустишь что-нибудь важное».

Глава 14

– Брайан, ну, что там у вас?

Было утро субботы. Кристина сидела в приемной шерифа округа Бенсон и ждала, когда Родни Бойнтон положит трубку. Судя по голосу, Бойнтону не терпелось поговорить с ней, когда он предложил ей подъехать к нему в офис сразу после завтрака. Она надеялась, что Эйзен сообщит ей что-нибудь такое, что вынудит Бойнтона дать ей «добро» на допрос Шеймаса Фергюсона. Еще раньше она позвонила ассистенту профессора Джейкобу Грэму, и тот сказал ей, что профессор уехал на все весенние каникулы и вернется через десять дней. Не исключено, что так оно и было, ведь Кристина сама видела, как он носил сумки в машину. А может, профессор просто удрал от нее.

– Лаборатория в Индианаполисе выделила из тканей, взятых с шеи жертвы, неизвестный стероидный алкалоид, возможно смешанный, – сказал Эйзен. Кристина услышала, как он листает страницы. – Когда алкалоид ввели лабораторной мыши, та умерла в течение нескольких секунд после инъекции. Другими словами, летальность соединения очень высока. Причем оно сохраняет удивительную стабильность даже после нескольких дней некроза тканей. Но что это за соединение, мы пока не поняли.

– Отлично, Брайан. – Значит, Эллен Маккинли отравили намеренно, как и подозревала Кристина. – Обратись теперь к профессору Герберту Бриллу из лаборатории биологических исследований Чикагского университета. Он регулярно проводит для нас тесты на активные биологические вещества, ну, ты помнишь.

– Электронная микроскопия третьего шейного позвонка Маккинли выявила углубление размером с иглу, соответствующее колотой ране на задней поверхности шеи, – продолжил Эйзен.

– Это не объясняет, откуда там золото. Оно же мягкое, иглы из него не делают… – Кристина вспомнила, как, осмотрев тело Маккинли, сама писала о том, что след на ее коже похож на иероглиф. – Может быть, алкалоид был в дротике с золотым наконечником, Брайан. Коренные народы Южной Америки издавна покрывали слизью ядовитых лягушек свои дротики, которыми потом стреляли в добычу, как я поняла из статьи неуловимого профессора Фергюсона.

– Этой информации достаточно, чтобы доказать – Маккинли умерла не от переохлаждения или несчастного случая; и все же никакого прямого отношения к Фергюсону она не имеет, а значит, вызвать его на официальный допрос по этому делу вряд ли удастся, хотя его лаборатория и занимается исследованиями яда самых смертоносных лягушек на свете. К тому же профессор Фергюсон – человек значительный, за его спиной миллионные гранты от Национального института здравоохранения и частные инвестиции в работу его научного центра, так что попробуй тут привлеки его к даче показаний по делу каких-то несчастных студенток.

– Слушай, Брайан, вот еще что. – Кристина прочитала ему имена членов Комитета по академическому надзору. – Мне нужны полные финансовые отчеты по каждому из них. Лучше за последние пять лет. И проверь, не менялся ли состав комитета за последние три года. Если менялся, то мне нужны имена тех, кто ушел, и финансовые отчеты по ним тоже. Если что-то обнаружится, сразу дай знать.

Накануне вечером она читала статью Фергюсона о ядах разных видов южноамериканских лягушек, и ее особенно заинтересовало сравнение ужасных листолазов с другими, тоже ярко окрашенными, но почти безвредными. Это так называемые лягушки-имитаторы – их сходство со смертельно ядовитыми амфибиями пугает хищников, и они отказываются их есть. Значит, чтобы тебя боялись, необязательно быть по-настоящему опасным, достаточно только выглядеть таким.

Дверь кабинета шерифа Бойнтона с грохотом распахнулась.

– Специальный агент Прюсик, пожалуйста, заходите, – любезно пригласил ее Бойнтон. – Джо Макфэрон сказал, что вы приехали к нам из-за Наоми Винчестер, верно?

Он жестом пригласил ее садиться. В свои пятьдесят пять шериф Бойнтон был лыс, невысок – одного роста с Кристиной, – тучен и одышлив. Вот и теперь он, тяжело дыша, откинулся на спинку своего кресла – в груди у него так свистело, что, казалось, он вот-вот задохнется. Пытаясь отдышаться, шериф поглаживал свои аккуратные темные усы.

– Как я понимаю, кое с кем в кампусе вы уже поговорили? – спросил Бойнтон.

– Вообще-то да. – Кристина уловила в его голосе властную нотку. – Мне хотелось начать пораньше. Я понимаю, что должна была сообщить вам о своем присутствии. – Она нарушила существующий протокол, хотя Джо дважды напомнил ей, чтобы она поставила Бойнтона в известность о своих действиях.

Он слегка хлопнул по столу своей тяжелой рукой.

– Ничего страшного. Мы с Джо вместе работаем над этим делом. Я имею в виду Наоми Винчестер. – Он задумчиво поглядел на открытую папку на своем столе, и его мясистый лоб покрылся мелкими бусинками пота.

– Приятно слышать. – Кристина подалась вперед – ей хотелось взглянуть, что там читает Бойнтон. – Кстати, Синди Лоусон не обращалась к вам в последние пару дней?

Бойнтон тоже подался вперед и положил локти на стол.

– Давайте проясним одну вещь, спецагент. Я шериф округа Бенсон. И если вы хотите поговорить здесь еще с кем-то, то лучше сначала обсудите это со мной. Ясно?

Кристина подняла ладонь.

– Яснее некуда. – Шериф был явно раздражен, но она уже не могла остановиться. – Тогда вы должны быть в курсе того, что, по словам Лоусон, из опечатанной комнаты, где они жили с Винчестер, пропали некоторые вещи убитой. Я предположила, что их забрали в качестве улик криминалисты штата, поскольку она заявила, что вы этого не делали.

– Я все понял, агент Прюсик. Может быть, хотите обратить мое внимание на что-нибудь еще? – Его щеки приподнялись так, что Кристина видела края его верхних зубов – натянутая улыбка человека перед внезапно наставленным на него объективом. Кристина все поняла.

– Да, шериф, хочу. В местной газете писали об автомобильной аварии, которая случилась в четверг вечером, – сказала Кристина. – Погибла еще одна студентка Университета криминалистики.

Бойнтон поджал губы.

– Странно, что вы спрашиваете. – Он взял в руки что-то похожее на отчет о несчастном случае. – Но вряд ли ваше мнение по этому поводу повредит мне, ведь технически это произошло на территории Джо Макфэрона.

Он вынул из папки несколько снимков и выложил их на столе перед Кристиной. Снимки были черно-белые, сделанные в едином стиле: одно фото сверху, еще два – под разными углами. И везде – асфальт и темные отпечатки автомобильных протекторов на нем.

– Я снял это со вспышкой в среду вечером. Джо тоже там был. Как видите, следы передних и задних колес отпечатались отдельно. – Шериф обвел пальцем отпечатки на фото. – И они не под углом – задние шины занесло вбок. Похоже, что девушка жала на тормоза изо всех сил, а ее толкали сзади прямо под колеса грузовика.

Кристина сосредоточенно рассматривала снимки Бойнтона:

– Я не трассолог, но, кажется, вы хотите сказать, что ее машину толкнули намеренно?

Бойнтон пододвинул к ней другое фото:

– Вот крупный план битого куска пластика. Он от ее гибрида, от задней правой фары. Лежал на тротуаре у самого перекрестка. А это значит, что другой автомобиль именно давил на фару, а не врезался в нее с размаху, как при столкновении. На мой взгляд, это, вместе со следами протекторов, показывает, что кто-то мог намеренно выталкивать ее машину на перекресток, прямо под колеса грузовика с углем, который ехал по шоссе на большой скорости. Угольщик, кстати, ничего не нарушил – он ехал на зеленый.

– А это не могло быть случайностью? Ехал слишком быстро, водитель не заметил машину впереди и не успел затормозить? В новостях говорили, что в четверг вечером после дождя был густой туман.

Бойнтон хмыкнул.

– Конечно, мои выводы не бесспорны, агент Прюсик. Мы тоже рассматривали разные варианты – я, Джо и ребята из полиции штата. Но дело в том, что перекресток, у которого все случилось, на ровном месте, а не на холме. Там даже небольшого подъема и то нет. И если бы тот, кто ехал сзади, не видел ее из-за густого тумана, как вы говорите, то удар был бы куда сильнее. И осколков от правой задней фары было бы куда больше. А мы не нашли никаких следов другого автомобиля, даже царапин на краске и то нет. – Он приподнял прозрачный пакет для улик с осколком пластика внутри. – Вы согласны?

Рассуждения шерифа Бойнтона были вполне логичны.

– Что ж, очень похоже на правду. Послушайте, у вас, наверное, дел по горло, шериф. И в интересах общего сотрудничества я хочу обсудить…

Шериф поднял руку, прерывая ее.

– Я думаю, вы знаете, что Шеймас Фергюсон уже звонил мне. – Улыбка Бойнтона не вязалась с глубокой морщиной на его лбу. – Прежде чем вы зададите мне следующий вопрос, агент Прюсик, нам нужно еще раз взглянуть на то, как обстоят дела в моем округе, на территории кампуса и за его пределами. Вы знаете, что можно, а чего нельзя.

– Да, но у меня есть основания полагать, что здесь есть явная связь…

– Придержите коней, агент Прюсик. – Неискренняя улыбка шерифа стала шире. – Ваш босс уже звонил сюда сегодня утром. Мы очень приятно поболтали. И я, скажем так, разобрался в ситуации. – Бойнтон небрежно подмигнул Кристине, и она почувствовала, как кровь прилила к ее щекам и к горлу, как будто ее застукали, когда она запустила руку в банку с печеньем.

– Надеюсь, он подтвердил, что я здесь, чтобы помочь с предварительной оценкой?

– Знаете, а ведь вы правы, агент, у меня действительно дел по горло, – заявил Бойнтон, игнорируя ее замечание и даже не обращаясь к ней по имени. – И лишние неприятности мне ни к чему, своих довольно. Вы, кажется, уже собрали больше сведений о Наоми Винчестер, чем требуется для предварительной оценки ее трупа? Вы поговорили с ее соседкой по комнате и еще кое с кем. Но Шеймас? – Бойнтон смерил Кристину убийственно серьезным взглядом. – Он-то тут при чем? – И шериф ткнул толстым указательным пальцем в открытую папку у себя на столе.

Это задело Кристину за живое. Вот, значит, как – Шеймас. Похоже, Бойнтон с Фергюсоном на «ты».

– Мы получили результаты токсикологического анализа, которые указывают на лабораторию Фергюсона, – заявила Кристина, чувствуя, что вот-вот сорвется.

Бойнтон энергично потер подбородок:

– В смысле?

– Пока я не могу поделиться с вами этой информацией. Анализ еще не завершен. – Кристина подалась вперед. – Это поможет нам в расследовании…

– Расследование? Опомнитесь, агент Прюсик. Все ваши расследования в этом кампусе закончены. В следующий раз, когда захотите провести расследование в моем округе, принесите мне ордер или постановление суда. – Шериф откинулся на спинку кресла, пристально глядя на Кристину.

Значит, с Фергюсоном считаются не только в университете, но и за его пределами, а значит, ей понадобятся неопровержимые улики, указывающие прямо на профессора, прежде чем она сможет официально вызвать его на допрос. Она встала, держа в руках портфель.

– Видимо, это значит, что мы больше не работаем вместе?

Это был ненастоящий вопрос. Что толку спорить о науке и стероидных препаратах с шерифом Родни Бойнтоном, чье рыхлое лицо перекосила недоверчивая гримаса. Видно же, что на него надавили. Он достаточно ясно выразился. И ей понадобятся веские доказательства причастности Фергюсона к убийствам, чтобы вызвать его на допрос.

– Прежде чем вы уйдете, агент Прюсик, еще одно замечание. Я обещал вашему мистеру Миранде, что покажу вам дорогу. – Он указал на большую карту округа Бенсон, приколотую к стене. – Аэропорт Бенсон-Паркер-Твин-Сити – первый поворот к северу от города. Кажется, мистер Миранда говорил, что билет ждет вас на кассе. – Он посмотрел на часы. – Если поторопитесь, то еще успеете на рейс в четверть двенадцатого.

И Бойнтон откинулся на спинку стула, вертя в пальцах карандаш. Он даже не попытался встать.

Прюсик прижала к себе портфель и выскочила из кабинета шерифа, уязвленная действиями своего начальства и обезоруженная недалекостью этого шерифа, которому, по иронии судьбы, хватало опыта, чтобы разобраться в тонкостях дорожно-транспортного происшествия, но не хватало смелости вести расследование дальше, когда на свет грозила выплыть неприглядная правда о сильных мира сего. И, что самое обидное, точно так же поступало и ФБР: для них, как и для руководства Университета Кэлхуна Сеймура, все и всегда решал вопрос о том, на чьей стороне власть и политический капитал, который можно использовать. А Кристина понимала, что у нее лично ни того ни другого не было.

Да, под началом Роджера Торна, бывшего директора чикагского филиала Бюро, она добилась кое-каких успехов еще до дела Дональда Холмквиста в прошлом году, которое едва не положило конец ее карьере. При Патриции Гастон никаких личных успехов у Кристины пока не было, только неудачное начало и давнее предупреждение матери о том, что первое впечатление – самое стойкое. Но если невзгоды и научили ее чему-то, так это тому, что из беды в одиночку не выкарабкаться. Доверие – вот главное в ее работе; ей нужна помощь других людей: своих коллег и Джо Макфэрона.

Вдруг завибрировал мобильник. Кристина взглянула на экран и увидела код города Луисвилл, Кентукки.

* * *