Дюваль раскопал секрет. А он явно был один из тех людей, которые получают удовольствие от владения секретами. Ребячливый тон — я-знаю-кое-что-чего-ты-не-знаешь — указывал, что он будет выпускать свою драгоценную информацию порциями, чтобы получить больше удовольствия.

Вздохнув, Рой откинулся на сиденье.

— Рассказывай.

— Я прилетел в Денвер, — начал Дюваль, — чтобы посмотреть, может быть, Порты продали здесь дом в том же году, что купили дом в Сан-Франциско. Так и было. Тогда я попытался найти каких-нибудь соседей в Денвере, кто помнил их. Без проблем. Я нашел нескольких. Люди не переезжают здесь так часто, как в Калифорнии. И они припомнили Портов и мальчика, потому что это было настоящей сенсацией — то, что произошло с ними.

Снова вздохнув, Рой открыл конверт, в котором все еще хранил несколько фотографий, найденных в коробке из-под обуви в хижине Спенсера Гранта в Малибу.

— Его мать, Дженнифер, погибла, когда мальчику было восемь, — сказал Дюваль, — и вовсе не в автомобильной катастрофе.

Рой вытащил четыре фотографии из конверта. Верхний снимок был сделан, когда женщине было, возможно, двадцать. На ней было простое летнее платье, испещренное солнечными бликами, она стояла возле дерева, покрытого гроздьями белых цветов.

— Дженни была любительницей лошадей, — сказал Дюваль, и Рой припомнил другую фотографию, с лошадьми. — Ездила на них, разводила их. В день смерти она отправилась на собрание ассоциации скотоводов графства.

— Это было в Денвере или где-нибудь в окрестностях?

— Нет, там жили ее родители. Дженни жила в Вэйле, на маленьком ранчо, сразу за окраиной Вэйля, штат Колорадо. Она присутствовала на собрании ассоциации скотоводов, но обратно домой так и не вернулась.

На второй фотографии Дженнифер была снята вместе с сыном на пикнике. Она обнимала мальчика. На нем была бейсбольная шапочка набекрень.

Дюваль сказал:

— Ее автомобиль обнаружили брошенным. Были объявлены ее поиски. Но нигде близко от дома ее не нашли. А через неделю кто-то наконец обнаружил ее тело в канаве, в восьми-десяти милях от Вэйля.

Когда он сидел за кухонным столом в хижине в Малибу утром в пятницу и разглядывал фотографии в первый раз, Роя охватывало ощущение, что ему знакомо лицо женщины. Каждое слово, которое произносил Дюваль, подводило Роя ближе к ответу на ту загадку, что преследовала его еще три дня назад.

Голос Дюваля в наушниках теперь приобрел странную, соблазняющую мягкость.

— Она была найдена голой. Со следами пыток и сексуального насилия. В то время это было самое зверское убийство. Даже и теперь его детали могут вызвать ночные кошмары.

На третьем снимке Дженнифер и мальчик стояли возле плавательного бассейна. Она положила ладонь ему на голову и сделала двумя пальцами «рожки». На заднем плане виднелся сарай.

— Все признаки указывают, что она стала случайной жертвой, — сказал Дюваль, медленно, капля за каплей, опустошая свою фляжку с секретами. — Он социопат. Какой-то парень с автомобилем, но без постоянного места жительства, странствующий по дорогам от штата к штату. Тогда, двадцать два года назад, это был относительно новый синдром, но полиция уже встречала таких довольно часто, чтобы определить: бродячий маньяк-убийца, не связанный ни с семьей, ни с обществом; акула, отбившаяся от стаи.

Женщина. Мальчик. Сарай на заднем плане.

— Преступление оставалось некоторое время нераскрытым. Точнее, шесть лет.

Вибрации от мотора вертолета и его лопастей передавались через фюзеляж в кресло Роя, в его тело и вызывали в нем дрожь. Очень неприятную дрожь.

— Мальчик и его отец продолжали жить на ранчо, — сказал Дюваль. — Там был отец.

Женщина. Мальчик. Сарай на заднем плане.

Рой перевернул четвертую, и последнюю, фотографию.

Мужчина в тени. Пронизывающий взгляд.

— Имя мальчика не Спенсер, а Майкл, — выдал Дюваль.

Черно-белая студийная фотография мужчины лет тридцати пяти была сделана с настроением: хорошо проработана в контрастах между ярким светом и темнотой. Специфические тени, отбрасываемые какими-то предметами за пределами кадра, роились на противоположной стене, словно вызванные человеком на снимке, как будто он мог повелевать всеми силами ночи.

— Мальчика звали Майкл…

— Акблом. — Рой наконец оказался в состоянии узнать его, несмотря на то, что тени скрывали по крайней мере половину лица. — Майкл Акблом. Его отец — Стивен Акблом, художник. Убийца.

— Правильно, — сказал Дюваль, несколько разочарованный тем, что пришлось расстаться с секретом.

— Освежи мою память. Сколько тел там, в конечном счете, нашли?

— Сорок одно, — сказал Дюваль. — И думали, что есть еще где-нибудь.

— «И они были все так прекрасны в своих страданиях, а после смерти напоминали ангелов».

— Вы помните это? — в изумлении спросил Дюваль.

— Это было единственное, что Акблом сказал на суде.

— И это было почти единственное, что он говорил полицейским и своему адвокату, и всем прочим. Он не чувствовал, что совершил что-то ненормальное, но понимал, почему общество думает иначе. Поэтому он просил признать себя виновным и принял приговор.

— Они были так прекрасны в своих страданиях, а после смерти напоминали ангелов, — прошептал Рой.



Когда утром «Ровер» мчал по Юте, солнце играло на иглах вечнозеленых деревьев, вспыхивало и искрилось в ветровом стекле. Игра яркого света и теней так же злила и дезориентировала Спенсера, как и пульсация стробоскопических ламп в темноте ночных клубов.

Даже когда он закрывал глаза, то сознавал, что был более озабочен ассоциацией, которую вызывала в его памяти каждая вспышка, нежели самим солнечным светом. Для его внутреннего взгляда это веселое мерцание было сверканием холодной, смертоносной стали во мраке катакомб.

Он никогда не переставал поражаться, как полно прошлое продолжает жить в настоящем и по-прежнему несет страдания, а стремление забыть его лишь пробуждает память.

Коснувшись пальцами правой руки своего шрама, он сказал:

— Приведите пример. Назовите мне хоть один скандал, который погасило это безымянное Агентство.

Она поколебалась:

— Дэвид Кореш. Вако, штат Техас.

Ее слова заставили его широко раскрыть глаза даже навстречу стальным клинкам солнечного света и темно-кровавым теням. Он недоверчиво посмотрел на нее:

— Кореш был маньяком!

— Никаких возражений. У него было четыре мании, насколько я знаю, и, разумеется, я не буду спорить, что мир без него стал лучше.

— Я тоже.

— Но, если бы Бюро по расследованию дел, связанных с алкоголем и незаконным хранением оружия, хотело бы задержать его по делу об оружии, они могли бы схватить его в баре в Вако, куда он часто ходил слушать оркестр, который ему нравился. Затем они могли внедриться в организацию без сопротивления с его стороны. Вместо того чтобы штурмом брать его дом. А там, Господи помилуй, были дети.

— Дети, не представляющие никакой опасности, — проговорил он.

— Конечно, они там были. И сгорели заживо.

— Несчастный прием, — сказал он осуждающе, играя роль адвоката дьявола.

— Правительство никогда не производило какого-либо запрещенного оружия. На суде они заявляли, что должны были найти оружие, переделанное на полностью автоматический огонь, но там было много несуразностей. «Техасские Рейнджеры» предусматривают только по две единицы огнестрельного оружия на каждого своего члена — все легально. Техас — это штат большого оружия. Семнадцать миллионов населения и свыше шестидесяти миллионов единиц огнестрельного оружия — по четыре на нос. Члены этого общества владеют лишь половиной того оружия, что есть в средней техасской семье.

— О\'кей. Это было в газетах. Обо всем этом сообщалось, пускай даже не очень широко. Это трагедия и для погибших детей, и для Бюро по расследованию. Но что именно сделало это безымянное Агентство, чтобы замять дело? Это была для правительства весьма неприятная, ставшая общеизвестной, история. Оно оказало Бюро медвежью услугу, пытаясь выгородить его, выставить в лучшем свете.

— О, но они были просто блистательны в сокрытии самого взрывного аспекта этого дела. Кое-кто в Бюро, лояльный Тому Саммертону, директору, намеревался использовать дело Кореша как пробное для применения законов о конфискации имущества к религиозным организациям.

В то время как Юта уже мелькала под их колесами и они приближались к Модене, Спенсер продолжал трогать пальцем свой шрам и размышлять над тем, что она ему раскрыла.

Деревья стали словно уменьшаться. Сосны и ели тут отстояли слишком далеко от шоссе, чтобы отбрасывать тень на проезжую часть, и пляска светотеней прекратилась. Еще Спенсер заметил, что Валери стала щуриться, глядя на дорогу впереди, и вздрагивать слегка время от времени, словно ее мучили собственные воспоминания.

Рокки сзади них, казалось, не обращал внимания на серьезность разговора. Безусловно, для самочувствия собаки так было лучше.

Спенсер наконец сказал:

— Сделать целью захвата имущество религиозных групп, даже сплотившихся вокруг таких одиозных фигур, как Кореш, — это гром среди ясного неба. Если это правда. Налицо полное пренебрежение конституцией.

— В наши дни существует множество культов и самостоятельных сект с миллионным имуществом. Как там зовут этого корейского проповедника — преподобный Мун? Держу пари, его церковь имеет в Соединенных Штатах сотни миллионов. Если любая религиозная организация вовлечена в криминальную деятельность, ее право на освобождение от налогов аннулируется. И тогда, если Бюро или ФБР имеют разрешение на конфискацию имущества, они окажутся первыми, опередив даже департамент государственных сборов, и все заграбастают.

— Устойчивый поток наличности, чтобы покупать больше игрушек — лучшего офисного оборудования для заинтересованных бюро, — сказал он задумчиво. — И помогать держать на плаву это безымянное Агентство. Даже расширять его. В то время как множество парней, местных полицейских, имеют дело с настоящими тяжкими преступлениями, уличными бандами, убийцами, насильниками, а у полиции даже нет средств, чтобы увеличить им жалованье или купить новое снаряжение.

Когда за окном промелькнула и Модена, Валери сказала:

— А подотчетность применяющих федеральные законы о конфискации имущества и аналогичные законы штатов может только угнетать. Захваченное имущество раскладывается неадекватно — некоторый процент просто исчезает в карманах сопричастных чиновников.

— Легализованное воровство.

— Так как никто никогда не был пойман за руку, оно может быть названо законным. Как бы то ни было, люди Саммертона в Бюро планировали подбросить наркотики, магнитофонные записи крупных сделок с наркотиками и массу запрещенного оружия в «Маунт Кармел-центр» — цитадель Кореша — после успеха первых налетов.

— Но первые налеты провалились.

— Кореш оказался более несдержанным, чем они полагали. Невинные агенты Бюро были убиты. И невинные дети. Это стало золотой жилой для прессы. При множестве свидетелей головорезы Саммертона не смогли подбросить наркотики и оружие. От операции отказались. Но внутри Бюро оставался бумажный след: секретные меморандумы, доклады, файлы. Все это требовалось быстро ликвидировать. Пара людей также была ликвидирована, людей, которые знали слишком много и могли проговориться.

— И вы утверждаете, что именно безымянное Агентство убрало всю грязь?

— Это не я утверждаю. Они в самом деле это сделали.

— Но при чем здесь вы? Откуда вы знаете Саммертона? — Она закусила нижнюю губу и, казалось, задумалась, насколько откровенной может быть. Спенсер спросил: — Кто же вы, Валери Кин? Кто вы, Ханна Рейни? Кто вы, Бесс Беер?

— А кто вы, Спенсер Грант? — ответила она с деланным возмущением.

— Если не ошибаюсь, я назвал вам имя, настоящее, подлинное имя, когда был не в себе в прошлую или позапрошлую ночь.

Она колебалась, качала головой, но не отрывала глаз от дороги.

Тут он обнаружил, что его голос понизился и стал разве чуть громче шепота. И хотя он не мог заставить себя говорить громче, но, заговорив, чувствовал, что она слышит каждое слово:

— Майкл Акблом. Это имя я ненавидел большую часть своей жизни. Оно уже не мое законное имя четырнадцать лет, с тех пор, как мой дед помог мне обратиться в суд, чтобы получить право сменить его. И с того дня, как судья принял такое решение, я ни разу не произносил это имя, ни разу за все это время. Пока не назвал вам.

Он замолчал.

Она ничего не говорила и, несмотря на его молчание, понимала, что он еще не закончил.

То, что Спенсер хотел сказать ей — он чувствовал, что нуждается в этом, — было легче сказать в приступе безумия, подобно тому, как он сделал свое предыдущее признание. Сейчас его сдерживала даже не робость, а сознание, что он конченый человек, а она заслуживает кого-нибудь получше, каким ему уже не стать.

— И даже если бы я не терял сознание, — продолжил он, — я бы сказал вам все, раньше или позже. Потому что я не хочу ничего таить от вас.

Труднее всего порой даются те слова, сказать которые понуждает глубокая и острая потребность. Если бы у него был выбор, он бы отверг это время, это место на пустынном шоссе, наблюдаемый и преследуемый, мчащийся вперед либо к смерти, либо к неожиданному дару свободы — но в любом случае в неизвестность. Жизнь, однако, выбрала этот неподходящий момент без консультации с теми, кто жил в нем. И боль, когда говоришь от сердца, в конце концов, всегда легче переносится, чем то страдание, которым расплачиваешься за молчание.

Он глубоко вздохнул.

— То, что я пытаюсь сказать вам… это так дерзко. Хуже того. Глупо, смехотворно. Господи, я даже не могу описать, что я чувствую к вам, потому что не могу подобрать нужные слова. А может быть, для этого и не существует слов. Я только знаю, что все, что я чувствую, — чудесно, необычно, отличается от того, что я испытывал раньше, от всего, что некоторые люди считают возможным чувствовать.

Она сосредоточила свое внимание на дороге, и это позволило Спенсеру глядеть на нее, пока он говорил. Блеск ее темных волос, нежность ее профиля, сила ее прекрасных загорелых рук, сжимавших руль, вдохновили его продолжать. Если бы в этот момент она встретилась с ним глазами, то он, возможно, смешался бы и не смог до конца выразить все, что порывался сказать.

— Безумие в том, что я не могу сказать, почему я такое чувствую к вам. Оно просто находится здесь, внутри. Это чувство, которое рвется из меня. И не только сейчас — оно такое, словно всегда жило во мне, словно вы всегда были здесь, или я всю свою жизнь ждал вас.

Слова теснились и рвались из него, но он все больше боялся, что не сможет подобрать самые нужные слова. Она, казалось, понимала, что не должна откликаться или, того хуже, подгонять его. Спенсер балансировал на такой высокой струне открытости, что при малейшем дуновении, пусть и нечаянном, рисковал сорваться.

— Я не знаю. Я очень неловкий в этом. Дело в том, что я был всего лишь четырнадцатилетним мальчиком, на которого обрушилось такое. И эмоции словно замерзли в этом подростке, он как будто онемел. И если я не могу объяснить, что чувствую или почему я чувствую это, то как могу я ожидать от вас подобных чувств в ответ? Господи, я был прав: «дерзкий» — это не то слово. «Дурацкий» точнее. — И он снова погрузился в спасительное молчание. Но нельзя было пребывать в молчании долго, он чувствовал, что скоро утратит волю и не сможет прервать его. — Пусть это глупо, но теперь у меня есть надежда, и я буду держаться за нее, если вы не скажете мне, чтобы я выбросил это из головы. Я расскажу вам все о Майкле Акбломе, каким он был. Я расскажу вам все, что вы захотите узнать, все, что вы сможете вынести. Но я хочу того же от вас. Я хочу знать о вас все. Никаких секретов. Конец секретам. Здесь, сейчас. С этого момента никаких секретов. Все, что у нас может быть общего — если у нас вообще что-то будет, — должно быть честным, истинным, чистым, сияющим, не похожим на все, что я знал раньше.

Пока он говорил, скорость «Ровера» снизилась.

Его последующее молчание было не просто очередной паузой между болезненными попытками выразить себя, и Валери, казалось, осознала новое значение этого молчания. Она взглянула на него. Ее красивые темные глаза светились теплом и добротой, на которые он и откликнулся в «Красной двери», впервые встретив ее меньше недели назад.

Когда это тепло собралось перейти в слезы, она снова устремила взгляд на дорогу.

С той минуты, как они встретились с ней в пустыне вечером в пятницу, и до этого момента он ни разу не замечал снова эту исключительную доброту и открытость духа. По необходимости она была замаскирована сомнением и осторожностью. Валери не доверяла ему после того, как он проследовал за ней от работы до дома. Жизнь приучила ее быть циничной и подозревать каждого точно так же, как его жизнь научила опасаться того, что однажды он может обнаружить в себе нечто притаившееся и страшное.

Заметив, что сбросила скорость, она нажала педаль газа, и «Ровер» рванулся вперед.

Спенсер ждал.

Деревья снова приблизились к дороге. Узкие клинки света пронизывали стекло, увлекая за собой быстрые полоски тени.

— Мое имя, — сказала она, — Элеонора. Обычно меня называют Элли. Элли Саммертон.

— Не… его дочь?

— Нет. Слава Богу, нет. Его невестка. Моя девичья фамилия Голдинг. Элеонора Голдинг. Я была замужем за сыном Тома, его единственным ребенком. Дэнни Саммертоном. Дэнни сейчас мертв. Его нет уже четырнадцать месяцев. — Ее голос выражал гнев и печаль и часто дрожал на середине слова, растягивая и искажая его. — Иногда мне кажется, что он ушел только на неделю или на месяц, но в какие-то дни я чувствую, что он ушел навсегда. Дэнни знал слишком много. И он собирался заговорить. Его застрелили.

— Саммертон… убил своего собственного сына?

Ее голос стал холодным, кажется, в нем вовсе и не было печали, только гнев:

— Он сделал даже хуже. Он приказал кому-то совершить это. Мои мама и папа тоже были убиты… Только потому, что они оказались рядом, когда люди из Агентства пришли за Дэнни. — Ее голос стал ледяным, и она не побледнела, а побелела. Когда Спенсер был полицейским, он встречал лишь несколько раз такие белые лица, как лицо Элли в этот момент, но это были лица, которые он видел в морге. — И я была там. Я бежала, — сказала она. — Мне повезло. Вот что я говорю себе с тех пор. Мне повезло.



… — Но Майкл не мог быть спокоен, даже когда переехал в Денвер и стал жить с Портами, своими дедушкой и бабушкой, — говорил Гэри Дюваль. — Каждый мальчишка в школе знал эту фамилию — Акблом. Необычная фамилия. И отец был знаменитым художником до того, как стал знаменитым преступником, убившим свою жену и еще сорок одного человека. Кроме того, фотографии Майкла были в газетах. Мальчик-знаменитость. Он был объектом бесконечного любопытства. Все глазели на него. И каждый раз, когда казалось, что средства массовой информации оставили его в покое, происходила новая вспышка интереса, и они снова набрасывались на него, хотя, Господи, он был просто ребенком.

— Журналисты, — презрительно сказал Рой. — Ты знаешь, каковы они. Холодные ублюдки. Им только дай историю. У них нет сострадания.

— Ребенок прошел настоящий ад, нежеланную известность еще раньше, когда ему было только восемь лет, после того как тело его матери нашли в этой канаве. И теперь он не находил себе места. Дед и бабушка уже были на пенсии, могли жить где угодно. Поэтому меньше чем через два года они решили вместе с Майклом уехать из Колорадо. Новый город, новый штат, новый старт. Вот что они сказали соседям, но не сообщили никому, куда переезжают. Они так сделали, потому что это была единственная возможность создать для него нормальную жизнь.

— Новый город, новый штат — и даже новое имя, — сказал Рой. — Они легально поменяли его, не так ли?

— Еще здесь, в Денвере, до того как уехали. При данных обстоятельствах суд согласился на это, конечно.

— Конечно.

— Но я проверил. Майкл Стивен Акблом сделался Спенсером Грантом без среднего имени и даже инициала. Странный выбор. Похоже, что это имя мальчик взял себе сам, но я не знаю, где он нашел его.

— В старых фильмах, которые ему нравились.

— Хм?..

— Хорошая работа. Спасибо, Гэри.

Нажав кнопку, Рой прервал связь, но не снял с головы наушники телефона.

Он все смотрел на фотографию Стивена Акблома. Человек среди теней.

Моторы, роторы, мощные желания и симпатия к дьяволу вибрировали в теле Роя. Его трясло от озноба, который нельзя было назвать неприятным.

Они были так прекрасны в своих страданиях, а после смерти напоминали ангелов.

To здесь, то там в полумраке под деревьями, куда тень не пускала солнце почти ни на минуту, пятна белого снега сияли, как кости скелета земли.

Настоящая пустыня осталась позади. В этом районе царила зима. Ее прогнала ранняя оттепель, но зима еще обязательно вернется до настоящей весны. Однако сейчас небо было синим. Хотя именно сейчас Спенсер был бы рад лютой стуже, сильным порывам холодного ветра и колючему снегу, чтобы глаза, наблюдающие за ними сверху, ничего не могли бы рассмотреть.

— Дэнни был блестящим создателем компьютерных программ, — сказала Элли. — Он был компьютерным фанатом еще в школе. И я тоже. С восьмого класса я жила только мечтой о компьютерах. Мы познакомились с ним в колледже. То, что я была увлечена компьютерами, — а ведь этим обычно занимались ребята, — и привлекло ко мне внимание Дэнни.

Спенсер вспомнил, как выглядела Элли, когда она сидела на песке в пустыне, залитая утренним солнцем. Она склонилась к компьютеру. Ее глаза сверкали от удовольствия.

Ей нравилось, что она хорошо во всем этом разбирается. Прядь волос, словно вороново крыло, закрывала ее щеку.

Что бы она ни говорила, но Дэнни привлекла к ней не только ее способность к программированию. Она была привлекательна во многих отношениях и все время казалась более живой и полной жизненных сил, чем другие.

Она внимательно следила за шоссе. Но ей было трудно спокойно и отстраненно обсуждать прошлое. Она боролась изо всех сил, чтобы не погрузиться в воспоминания.

— После окончания колледжа Дэнни предлагали разную работу, но его отец настаивал, чтобы Дэнни работал в Бюро по расследованию дел, связанных с алкоголем и незаконным хранением оружия. Еще тогда, до того как он начал служить в судебном департаменте, Том Саммертон возглавлял это Бюро.

— Но оно же находилось в ведении другой администрации.

— О, что касается Тома, ему все равно, кто находится у власти в Вашингтоне, какая там правит партия — левая или правая. Он всегда занимает важное положение в той области, которую они насмешливо называют «общественная служба». Двадцать лет назад он получил в наследство миллиард долларов, сейчас у него, наверное, два миллиарда. Он подкармливает обе партии, причем суммы поистине огромны. Он достаточно умен, чтобы не принимать ничью сторону. Он государственный деятель, а не политик. Человек, знающий, как добиваться своего. Он не льет воду ни на одну идеологическую мельницу. Он всего лишь хочет, чтобы мир стал лучше.

— Но так трудно постоянно изображать из себя подобного человека, — заметил Спенсер.

— Для него все достаточно просто. Он не верит ничему и никому. Только себе самому. И еще — силе и власти. Власть — это его еда, питье, любовь и секс. Использование власти волнует его, но не способствует достижению идеалов, во имя которых дается эта власть. В Вашингтоне жаждущие власти постоянно продают дьяволу души, но Том настолько амбициозен, что он, наверное, получил рекордную сумму за свою душу!

Спенсер был поражен той яростью, которую слышал в ее голосе. Он спросил ее:

— Вы всегда так ненавидели его?

— Да, — прямо ответила ему Элли. — Я просто презирала этого вонючего сучьего сына. Я не хотела, чтобы Дэнни работал в Бюро. Он был слишком наивным и чистым, и старик легко манипулировал им.

— Чем он там занимался?

— Он разрабатывал компьютерную систему и программное обеспечение к ней. Позже они все это назвали «Мамой». Предполагалось, что в нее будут заложены самые важные и всеобъемлющие данные во всем мире. Это будет система, способная обрабатывать миллионы битов в рекордное время и таким образом связывать федеральные государственные и местные департаменты, служащие правопорядку. Она станет это делать с удивительной легкостью. Она поможет им не дублировать работу друг друга, и наконец-то «хорошие парни» будут работать эффективнее и с меньшими затратами усилий.

— Так все заманчиво.

— Не правда ли? «Мама» и в самом деле оказалась поразительной. Но Том и не мыслил, чтобы эта программа служила операциям, связанным с сохранением правопорядка. Он пользовался средствами Бюро, чтобы люди могли заниматься ее разработкой, да! Но он с самого начала планировал, что «Мама» станет центром его Агентства, у которого даже не было названия!

— И Дэнни понял, что все не так просто?

— Может, и так, но он не хотел признаваться. Он оставался в Бюро.

— Сколько это продолжалось?

— Слишком долго, — грустно ответила она. — До тех пор, пока его папочка не покинул Бюро и не перешел в судебный департамент. Это случилось спустя год после того, как «Мама» и Агентство уже вовсю функционировали. Потом Дэнни пришлось признать, что «Мама» создавалась с единственной целью: дать возможность правительству совершать преступления безнаказанно. Дэнни просто погибал от злости и презрения к себе.

— И когда он захотел оттуда уйти, они его не отпустили…

— Мы даже не понимали, что его никогда оттуда не отпустят. Я хочу сказать, что Том, конечно, кусок дерьма, но он все же отец Дэнни! Тот был его единственным сыном. Мать Дэнни умерла, когда мальчик был совсем маленьким. Рак. Поэтому казалось, что у Тома не было никого, кроме Дэнни.

После ужасной смерти его матери Дэнни с отцом стали ближе друг другу. Или, может, это лишь казалось ему. До той самой ночи в июле.

Элли сказала:

— Тогда нам стало ясно, что работа в Агентстве — пожизненная, ее просто невозможно оставить.

— Это похоже на работу личным адвокатом Крестного отца.

— Единственный выход был обратиться к общественности, чтобы эти грязные делишки стали известны широкой публике. Дэнни потихоньку подготовил свои секретные файлы из программы «Мамы» и доклад о том, каким прикрытием пользовалось Агентство.

— Вы понимали, какой опасности подвергаетесь?

— Мы понимали, но далеко не все. Мне кажется, что мы оба до конца не могли поверить, что Том способен отдать приказ убить Дэнни. Боже мой, нам было всего по двадцать восемь лет! Смерть была абстрактным понятием для нас. Когда тебе двадцать восемь, трудно поверить, что ты можешь умереть.

— И тогда появилась бригада по уничтожению?

— Нет, это был отряд спецназа. Так было для них гораздо удобнее. Они появились втроем вечером в День Благодарения. С тех пор прошло уже больше года. Это было в доме моих родителей в Коннектикуте. Мой папа… был врачом. Врач, особенно в маленьком городке, никогда себе не принадлежит. Даже в День Благодарения. Поэтому… к концу ужина, я была в кухне… я должна была принести пирог с тыквой… когда прозвенел звонок в дверь…

Спенсеру не хотелось смотреть в ее прелестное лицо. Он закрыл глаза.

Элли перевела дыхание и продолжала:

— Кухня расположена в конце коридора, ведущего из прихожей. Я выглянула из кухни, чтобы посмотреть, кто же пришел. Это было как раз в тот момент, когда моя мама открыла дверь… входную дверь.

Спенсер ждал, пока она наберется сил, чтобы продолжить рассказ. Если он правильно понимал ее, то обо всем, что произошло четырнадцать месяцев назад, Элли рассказывала впервые. Она все время скрывалась. Она не могла никому доверять и не желала рисковать жизнями невинных людей, втянув их в трагедию своей жизни.

— Вошли два человека. В них не было ничего особенного. Они вполне могли быть пациентами отца. На одном была надета клетчатая красная куртка. Он что-то сказал маме, потом прошел в глубь прихожей. Он толкнул маму назад, держа в руках пистолет. Я не слышала звук выстрела. Там был глушитель. Но я увидела… поток крови… и ее голова разлетелась.

Спенсер все не открывал глаза, — ему не хотелось видеть лицо Элли. Но он ясно представлял себе прихожую в Коннектикуте и весь тот ужас, о котором ему рассказывала Элли.

— Папа и Дэнни были в столовой. Я закричала: «Бегите, скорей!».

Я поняла, что это люди из Агентства. Я не побежала к задней двери. Наверное, сработал инстинкт. Они бы меня там убили. Я кинулась в комнату, где мы обычно стирали, за кухней. Оттуда — в гараж и через боковую дверь выбежала из гаража. Участок у дома занимал два акра земли, там были большие лужайки, но я побежала к забору, отделявшему наш участок от участка Дойля. Я уже перебралась через забор, почти перебралась, когда пуля отлетела от железной решетки. Кто-то стрелял из-за нашего дома. И опять из оружия с глушителем. Никакого звука, просто пуля зазвенела по железу. Я была в ужасе и пробежала по двору Дойлей. Их не было дома, они уехали к своим детям на праздник. Окна были темными. Я пробежала через калитку в лес Святого Георга. Там на шести или восьми акрах стоит пресвитерианская церковь, окруженная лесом — сосны и платаны. Я пробежала некоторое расстояние и спряталась под деревьями. Оглянулась назад. Я думала, что кто-то из них преследует меня, но я была одна. Наверное, я среагировала очень быстро, или, может, они не желали преследовать меня, чтобы никто не увидел, как они размахивают оружием. И в тот момент пошел снег, именно тогда, пушистые огромные хлопья…

Не открывая глаз, Спенсер представил ее в тот миг, в этом далеком месте: одна в темноте, полураздетая. Она дрожала и задыхалась, и была вне себя от ужаса. Тяжелые хлопья снега падали на голые ветви платанов. Ей показалось значительным, что снег пошел именно в это время. Она не подумала, что просто изменилась погода. Снег стал знамением для Элли.

— Было в этом что-то странное и непонятно… просто нереальное… — продолжила Элли. Спенсер понял, каковы были ее чувства в тот момент, он и сам бы чувствовал то же самое. — Я не знаю, не могу объяснить… снег был похож на занавес, на покрывало, нет, больше на занавес на сцене, как будто это был конец акта, конец всего. Я тогда поняла, что они все погибли. Не только мама, но и папа, и Дэнни.

У нее задрожал голос. Рассказав об убийстве близких в первый раз, она словно обнажила свои раны, разбередила шрамы, которые зарубцевали ее боль. Спенсер понимал, что иначе и не могло быть.

Он с трудом открыл глаза и посмотрел на Элли.

Она была сейчас даже не белая, а пепельного цвета. У нее в глазах стояли слезы, но щеки были сухими.

— Вы не хотите, чтобы я вел машину? — спросил ее Спенсер.

— Нет, лучше я сама. Я не могу отвлекаться, и сейчас… мне не стоит слишком много думать о прошлом.

На придорожном знаке они прочитали, что до города Ньюкасла им осталось проехать восемь миль.

Спенсер посмотрел из бокового окна. Пейзаж показался ему мертвым, несмотря на множество деревьев, и темным, хотя ярко светило солнце.

Элли сказала:

— Потом по улице, за деревьями промчалась машина. В тишине был прекрасно слышен звук мотора. Она пронеслась под уличным фонарем, я смогла рассмотреть человека, который сидел впереди рядом с водителем. На нем была красная клетчатая куртка. В машине был водитель и еще один человек сидел позади — всего трое. После того, как они промчались, я побежала под деревьями к домам. Я хотела позвать на помощь, обратиться к полиции, но остановилась, не успев открыть рот. Я поняла, кто это все сделал, — Агентство, Том. Но у меня не было никаких доказательств.

— Что случилось с файлами Дэнни?

— Они были в Вашингтоне. Некоторые дискеты спрятаны в нашей квартире и еще одна подборка в банке в абонементном сейфе. Было ясно, что у Тома находятся все дискеты, иначе он не был бы… таким наглым. Если я пойду в полицию, если он сможет меня где-то засечь, Том меня достанет. Рано или поздно. Все будет выглядеть как несчастный случай или самоубийство. Поэтому я вернулась домой. Я прошла через лес Святого Георга, вышла через ворота к дому Дойлей, перелезла через забор и вошла в… наш дом. Я еле заставила себя пройти через кухню… потом через прихожую… и подойти к маме. Прошло столько времени, и, когда я пытаюсь вспомнить лицо моей мамы, я всегда вижу эту ужасную рану, кровь и разбитые торчащие кости. Эти ублюдки разрушили мои воспоминания о матери… я помню только это ужасное месиво.

Она не могла дальше говорить.

Почувствовав, как Элли плохо, Рокки что-то тихонько простонал. Он уже больше не улыбался и не качал головой. Он скорчился в своем закутке, опустил вниз голову и повесил уши. Его любовь к скорости не выдерживала сравнения с состраданием к Элли.

Она смогла продолжить, когда им осталось до Ньюкасла всего две мили:

— В столовой лежали отец и Дэнни. Им несколько раз выстрелили в голову, не для того чтобы убить наверняка… просто их убийцы были не люди, а звери. Мне пришлось… касаться тел, чтобы из бумажников достать деньги. Мне был нужен каждый доллар, который я могла найти. Я полезла в мамочкину сумку и забрала все ее драгоценности. Я открыла сейф отца у него в кабинете, забрала коллекцию его монет. Боже мой! Я чувствовала себя воровкой, хуже воровки… осквернительницей могил! Я не стала брать с собой чемодан. Я ушла в том, что было на мне надето. Я начала бояться, что убийцы могут вернуться в дом. Но еще и потому, что… в доме было так тихо, только я и тела моих близких. Снег падал за окном. Было так спокойно, как будто погибли не мама, папа и Дэнни, но был мертв весь мир. Словно наступил конец всему, и я одна осталась на всем свете. Совсем одна.

Ньюкасл был похож на Модену. Маленький, изолированный от мира городок. Здесь нельзя было скрыться от людей, которые смотрели на мир сверху вниз, как будто они были боги.

Элли сказала:

— Я уехала из дома на «Хонде». Это была наша с Дэнни машина. Но я понимала, что через несколько часов мне нужно избавиться от нее. Когда Том поймет, что я не пошла в полицию, все Агентство начнет меня искать. У них есть описание машины и наш регистрационный номер.

Спенсер снова посмотрел на Элли. Ее глаза уже не были влажными. Она подавила свою скорбь пламенем злости.

Он спросил:

— Что могла подумать полиция о том, что случилось в доме? Кто мог убить Дэнни и ваших родителей? Куда могли пропасть вы? Я говорю не о людях Саммертона, а о настоящих полицейских.

— Мне кажется, что Том намеревался представить дело так, как будто хорошо организованная группа террористов убрала нас, чтобы отомстить ему. Ему было так легко спекулировать симпатией к бедному одинокому отцу! И благодаря этому сочувствию добиться еще большей власти.

— Но, если вы пропали, они не могли представить фальшивые доказательства — вы же могли появиться и все опровергнуть.

— Да, позже пресса решила, что Дэнни и мои родители… ну, вы понимаете, что это был акт неспровоцированного насилия, с чем мы так часто сталкиваемся… и дальше разговоры, домыслы и неясные выводы… Ужасное, мерзкое преступление, и снова рассуждения и рассуждения. Но на первых страницах эти рассуждения продержались всего три дня. Что же касается меня… наверное, преступники забрали меня с собой, изнасиловали и убили, и мое тело лежит в таком месте, где его никогда не найти.

— Это все случилось четырнадцать месяцев назад? — переспросил ее Спенсер. — И Агентство все еще хочет поймать вас?

— У меня есть очень важные коды. Они не знают, что они у меня есть. Дэнни и я выучили наизусть весьма интересные вещи… я обладаю важными сведениями. У меня нет твердых доказательств виновности этих людей, но я о них все знаю. Поэтому я весьма опасна для них. Том, пока он жив, не перестанет разыскивать меня.



Похожий на огромную черную осу вертолет гудел в небе над пустынным каменистым районом Невады.

Рой все еще не снял огромные наушники… Они заглушали шум мотора и винта. Он пытался сосредоточиться на фотографии Стивена Акблома. Самым громким звуком, который он слышал, было медленное, тяжелое биение его собственного сердца.

Когда стало известно о тайных делах Стивена Акблома, Рою было шестнадцать лет. Он еще пытался разобраться со смыслом жизни и определить свое собственное место в мире. Его притягивали к себе красивые вещи: картины Чайлда Хассама и других художников, классическая музыка, антикварная французская мебель, китайский фарфор, лирическая поэзия. Когда он находился один в комнате, он всегда был счастливым мальчиком. На проигрывателе стояла пластинка с музыкой Бетховена или Баха. Он разглядывал цветные иллюстрации в книгах, посвященных изделиям Фаберже, его пасхальные яйца. Или книги о серебре Поля Сторра, или о фарфоре династии Сун. Он был также счастлив, когда один бродил по залам музеев. Но ему было нелегко общаться с людьми, хотя безумно хотелось иметь друзей. А еще хотелось, чтобы к нему хорошо относились. Рой считал, что он появился на свет, чтобы принести миру огромную пользу. У него было большое сердце, но оно не могло раскрыться перед людьми. Он решил, что стоит только узнать, в чем твое предназначение, и тебя сразу полюбят и станут восхищаться тобой. Но когда тебе шестнадцать и ты нетерпелив, как все в молодости, то трудно ждать, когда же выяснится, в чем твое предназначение и какова будет судьба.

Роя просто околдовали статьи в газетах о трагедии Акблома. В тайне двойной жизни художника он увидел разгадку своего собственного глубокого смятения и растерянности.

Он купил две книги с цветными репродукциями Стивена Акблома. Он был зачарован работой художника. Хотя картины были прекрасными и благородными, энтузиазм Роя вызывали не только и не столько сами картины. Его притягивала внутренняя борьба художника. Он смог увидеть ее в его картинах. Рой считал, что тоже испытывает подобные чувства.

Стивена Акблома волновали в жизни две вещи, и его творчество развивалось, соответственно, в двух направлениях.

Хотя Акблому было немногим больше тридцати пяти лет, он был весьма увлечен работой и написал множество картин. Половину составляли великолепные натюрморты: фрукты, овощи, камни, цветы, речные и морские камешки, корзинки для шитья со всем их содержимым, пуговицы, инструменты, тарелки, разные старые бутылки, крышки от бутылок. Обычные и неинтересные предметы привлекали его, вызывали вдохновение. Он рисовал с удивительной точностью и вниманием к деталям, настолько реалистично, что изображение выглядело трехмерным и казалось более реальным, чем предмет, послуживший моделью. Рисунки обладали странной и даже неприятной красотой, без налета нарочитой сентиментальности или несдерживаемого романтизма. Точка зрения художника всегда была убедительно трогательной и иногда просто зачаровывала.

Кроме натюрмортов, Акблом писал индивидуальные и групповые портреты. Полностью фигуры он писал редко, и они всегда были обнаженными. Иногда женщины, мужчины и дети на картинах Акблома были удивительно прекрасны, хотя их привлекательность всегда была нарушена каким-то ужасным давлением изнутри, как будто какой-то страшный, властный, отвратительный монстр мог разорвать их нежную плоть в любую минуту. Этот напор искажал только одну какую-то черту лица или фигуры. Это было сделано без нажимов, но тем не менее прекрасные черты всегда были чуточку несовершенны. Иногда художник изображал откровенно уродливых людей и подчас делал это гротескно. Но они тоже страдали от ужасного внутреннего давления, однако в результате в их чертах удивительным образом возникали намеки на идеальную красоту. Изуродованная внешность казалась еще ужаснее из-за того, что отдельные черты были просто прекрасны. В результате видимого конфликта между внешностью и внутренним миром лица на портретах были необычайно притягательны, у них всегда было таинственное выражение, и они производили на вас более сильное впечатление, чем лица реальных живых человеческих существ.

В отзывах об этих портретах в средствах массовой информации сразу были сделаны определенные выводы.

Критики заявляли, что в картинах нашла отражение борьба художника с самим собой. Акблом, очень красивый мужчина, изображал мучающего его демона, который скрывался под красивой оболочкой. Художник молил о помощи или же предупреждал о том, кем он был на самом деле.

Хотя Рою в то время было только шестнадцать лет, он прекрасно понимал, что картины Акблома говорят не о сущности художника, а о том, как он представлял себе мир. Акблому не нужно было просить кого-то о помощи или предупреждать о своей истинной сущности. Он не видел в себе черты демона.

Он просто хотел сказать, что ни одно человеческое существо не в силах достигнуть красоты и совершенства, присущих самым простым предметам неодушевленного мира.

Прекрасные картины Акблома помогли юному Рою Миро понять, почему ему было так хорошо в окружении предметов искусства, созданных человеком, и так трудно в обществе самих людей. Ни одно произведение искусства не бывает безгрешным из-за несовершенства того человека, который создавал его. Но искусство выражает лучшее, что есть в человеке. Таким образом, произведения искусства ближе к идеалу, чем люди, создававшие их.

Значит, неодушевленное выше одушевленного. А искусство более ценно, чем люди.

Это был первый урок, усвоенный им у Стивена Акблома.

Рой захотел побольше узнать об этом человеке, но выяснилось, что художник почти не давал интервью. Это было неудивительно — он старался сохранить о себе и в себе тайну. Рою удалось найти два интервью. В одном из них художник со страстью рассуждал о плохом, далеко не идеальном состоянии человечества.

В тексте можно было легко выделить ключевое высказывание: «Любовь является самой человечной из всех эмоций, потому что любовь содержит в себе такую грязь. И из всех ощущений, доступных нашему телу и затрагивающих разум, сильная боль — самое чистое, потому что она изгоняет все из нашего сознания и заставляет сосредоточиваться только на ней. В иной ситуации мы никогда не можем достичь подобного эффекта».

Акблом признал себя виновным в убийстве своей жены и еще сорока одной жертвы. Он не желал участвовать в длительных судебных заседаниях, поскольку понимал, что обречен. В зале суда, признавая свою вину, художник вызвал отвращение у судьи, сказав о своих сорока двух жертвах: «Они все были прекрасны в своих страданиях, а после смерти напоминали ангелов».

Рой начал понимать, что делал Акблом в этих потайных комнатах под сараем. Он мучил своих жертв и пытался подвести их к совершенству, когда в течение короткого времени — даже если они еще были живы — они сияли такой красотой, которая была присуща только неодушевленным предметам.

Чистота и красота были одним целым. Чистые линии, чистые формы, чистый свет, чистый цвет, чистый звук, чистые эмоции, чистые мысли, чистая вера, чистые идеалы. Но человеческие существа могли достигнуть чистоты помыслов или поступков очень редко и только в экстремальных условиях — поэтому оставалось лишь сожалеть о судьбе человечества.

Это был второй урок, полученный Роем у Акблома.

В последующие годы жалость Роя к человечеству усилилась и приняла несколько иные формы. На следующий день после того, как ему исполнилось двадцать лет, подобно тому, как бутон внезапно распускается розой, его жалость переросла в сострадание. Он посчитал, что сострадание — более чистая эмоция. В жалости часто содержится элемент отвращения или же превосходства по отношению к тому, кого жалеют. А сострадание — чистое, прозрачное, пронизывающее чувство симпатии к другим людям, ясное понимание их страданий.

Его вело сочувствие и сострадание, и, постоянно пытаясь сделать мир лучше, будучи уверенным в чистоте своих стремлений, Рой стал более увлеченным человеком, чем Стивен Акблом. Он наконец нашел свою судьбу.

И теперь, спустя тринадцать лет, сидя в вертолете, несущем его к Юте, Рой улыбнулся художнику, глядевшему из теней с этой идеальной фотографии.

— Как странно, что все в мире взаимосвязано. Забытое событие или смутно припоминаемое лицо из прошлого вдруг становятся весьма важными и непосредственно связанными с настоящим.

Художник никогда не был центральной фигурой в жизни Роя. Его нельзя было назвать ментором, но Рой почерпнул у него какие-то идеи. Рой никогда не верил, что Стивен Акблом был сумасшедшим. Таким изображали его журналисты. Он считал, что этот человек просто неправильно ориентировался в жизни.

Рой нашел самый лучший способ вывести человечество из беспомощного состояния. Суть его была в том, чтобы предоставить каждой неидеальной душе только один момент чистой красоты с помощью жуткой боли.

Это был миг жалкого и короткого триумфа. Лучшее решение состояло в том, чтобы, установив, кто же больше всего нуждался в освобождении, с сочувствием и достоинством и с милосердной быстротой освобождать его от неидеального живого состояния.

Но в нужный момент именно художник, сам того не зная, открывал важные тайны неустоявшейся душе юноши. Рой был ему многим обязан, хотя Стивен Акблом был трагической фигурой — он ясно не понимал, что следует делать.

Самая большая ирония и яркий пример космической справедливости заключались в том, что Рой сможет избавить мир от неблагодарного и нестойкого сына, который предал Акблома. Поиски художником человеческого совершенства были направлены не в ту сторону, но, по мнению Роя, он желал только добра. Их грустный мир сможет на капельку приблизиться к идеальному состоянию, когда Майкл (теперь Спенсер) уйдет из этого мира. Исключительно справедливость требует, чтобы Спенсер покинул его после того, как будет подвергнут длительной и мучительной боли таким способом, который сделал бы честь духовному отцу Роя.

Рой снял наушники с головы и услышал, как пилот сказал по радио:

— …в полном соответствии с контролем из Вегаса и судя по скорости нашей цели, мы находимся в шестнадцати минутах от места предстоящего рандеву. Шестнадцать минут до цели.



Небо было подобно синему стеклу.

Семнадцать миль до Седар-Сити.

На шоссе движение стало более оживленным. Элли часто сигналила, чтобы медлительные водители освободили ей дорогу. Когда водители упорствовали, она демонстрировала чудеса маневренности, чтобы все-таки обойти их. Она даже иногда обходила их справа, когда понимала, что такой обгон возможен.

Им пришлось ехать медленнее из-за интенсивного движения, но из-за постоянных рискованных виражей казалось, что они ехали быстрее, чем было на самом деле. Спенсер старался держаться за что-нибудь, чтобы не соскочить с сиденья. На заднем сиденье Рокки снова начал качать головой.

— Даже если у вас нет доказательств, вы можете обратиться к прессе, — предложил Спенсер. — Вы можете подтолкнуть их в нужном направлении, и Саммертону придется защищаться.

— Я пыталась сделать это дважды. Сначала я связалась с журналисткой из «Нью-Йорк таймс» через компьютер. Мы переговорили и назначили друг другу свидание в индийском ресторане. Я ей четко объяснила, что если она кому-нибудь проговорится, то за мою, да и за ее, жизнь никто не даст ломаного гроша. Я приехала на четыре часа раньше. И начала вести наблюдение за этим местом в бинокль с крыши здания, стоявшего на другой стороне улицы. Мне было нужно убедиться, что она придет одна и там не будет никакой засады.

Я посчитала, что опоздаю к ней на свидание на тридцать минут, а за это время послежу за улицей. Но через пятнадцать минут после того, как она прибыла туда… ресторан взлетел на воздух. Полиция заявила, что это был взрыв газа.

— А эта женщина?

— Она погибла, и с ней еще четырнадцать человек, сидевших в ресторане.

— Боже ты мой!

— Потом через неделю журналист из «Вашингтон пост» должен был встретиться со мной в парке. Я сидела на крыше с сотовым телефоном недалеко от этого места. Мы должны были встретиться спустя шесть часов. До встречи осталось полтора часа, и вдруг прибывает грузовик департамента коммунальной службы. Он останавливается рядом с парком. Рабочие открывают канализационный люк, устанавливают вокруг него ограждение.

— Но они не были настоящими рабочими, так?

— У меня был с собой многоканальный сканер на батарейках. Я настроилась на ту частоту, на которой они вели переговоры этой липовой рабочей команды с липовым вагончиком-бытовкой, расположенным на другой стороне парка.

— Вы же просто умница! — с восхищением сказал он.

— В парке были еще три агента. Один из них делал вид, что он нищий, а два остальные притворялись, что работают в этом парке. Потом наступило время встречи и появился журналист. Он пошел к памятнику, у которого я назначила ему свидание. И этот сучий сын тоже пришел с передатчиком! Я слышала, как он что-то бормотал им, говоря, что он меня не видит, и спрашивал, что ему, бедному, теперь нужно делать. Они его успокаивали, говорили, чтобы он не волновался, что ему следует еще подождать. Этот маленький вонючка, должно быть, получал жалованье от Тома Саммертона и сразу же позвонил ему после разговора со мной.

Не доезжая десять миль до Седар-Сити, они оказались позади «Доджа». Он ехал со скоростью десять миль в час, как было положено на этом участке дороги. Через заднее окно машины были видны два ружья, укрепленные на специальной подставке.

Водитель пикапа слушал, как Элли упорно сигналила. Он не собирался дать ей возможность обогнать его.

— Вот кретин! — возмущалась Элли. Она просигналила еще, но водитель изображал из себя глухого.

— Может, мы везем тяжелобольного, которому срочно нужен врач.

— Ну, с таким же успехом он может подумать, что мы — парочка идиотов, накачанных наркотиками и просто желающих устроить гонки на шоссе.

Водитель пикапа, видимо, не испытывал ни страха, ни жалости. Он среагировал на гудки тем, что высунул руку в окно и сделал грязный жест, адресованный Элли.

Слева его невозможно было обойти. Видимость была ограничена, и им навстречу постоянно двигался поток транспорта.

Спенсер посмотрел на часы. Оставалось всего пятнадцать минут от тех двух часов, которые, как решила Элли, были относительно безопасны для них.

Водитель пикапа, по всей видимости, располагал большим временем.

— Осел, — сказала Элли и рванула «Ровер» вправо, решив объехать медленно двигавшуюся машину.

Когда она оказалась рядом с «Доджем», его водитель прибавил скорость, чтобы все-таки не пропустить ее вперед. Элли дважды увеличивала скорость «Ровера», он вырывался вперед, но дважды водитель пикапа проделывал с ними тот же трюк.

Он постоянно поворачивал к ним голову и, сверкая глазами, мерил их взглядом. Ему было около сорока. Было заметно, что его лицо под бейсбольной шапочкой так же интеллигентно, как совок для песка.

Было ясно, что он не собирается дать Элли возможность обогнать его, и ей пришлось снизить скорость.

Этот тип не знал, с кем связывается. Элли быстро все поставила на место. Она вывернула «Ровер» влево и толкнула пикап с такой силой, что испуганный водитель убрал ногу с педали скорости. Пикап начал отставать, а «Ровер» рванулся вперед. «Совок» снова наддал скорость, но опоздал. Элли, чуть повернув руль, перекрыла ему путь.

Когда «Ровер» резко повернул сначала влево, а потом вправо, Рокки завизжал от неожиданности и шлепнулся набок. Поднявшись, он фыркнул — было трудно понять, что изображал этот звук — то ли смущение, то ли восхищение.

Спенсер посмотрел на часы.

— Как вы думаете, они свяжутся с местной полицией, прежде чем попытаются нас поймать или уничтожить?

— Нет, они стараются не связываться с местной полицией.

— Тогда куда нам лучше податься?

— Если они прилетят из Вегаса или откуда-то еще, мне кажется, они пожалуют на вертолете. Так им легче маневрировать. У них задействовано спутниковое слежение, и они легко обнаружат «Ровер», подлетят к нам и, как только им представится удобный случай, — взорвут нас.

Спенсер наклонился вперед и через ветровое стекло посмотрел на таящее опасность синее небо.

Сзади них послышался сигнал.

— Черт, — сказала Элли, глядя в боковое зеркало. Спенсер тоже посмотрел в свое зеркало и увидел, что «Додж» догнал их. Злобный водитель не снимал руки с сигнала, как это делала раньше Элли. — Нам это сейчас совершенно ни к чему, — расстроенно сказала она.

— Ну что ж, — сказал Спенсер, — может, мы устроим соревнование. Если мы переживем контакт с Агентством, то всегда сможем вернуться и продолжить диалог с этим идиотом.

— Вы считаете, что так будет справедливо?

— С таким, как он, наверное.

Элли еще прибавила скорость, глянула на Спенсера и улыбнулась.

— Вы уже заразились нужным настроением.

— Действительно, оно очень заразно!

По обеим сторонам шоссе стали попадаться дома, ресторанчики и магазины. Это еще не был Седар-Сити, но они явно вернулись снова в мир цивилизации.

Эта улитка в «Додже» сигналила с таким энтузиазмом, словно каждый сигнал похотливо отзывался у него в паху.



На экране дисплея, находившегося в «дипломате», была картинка шоссе, переданная из Вегаса, а еще ранее со спутника «Страж Земли-3». Она была дана крупным планом. Дисплей показывал отрезок шоссе к западу от Седар-Сити.

«Ровер» демонстрировал чудеса вождения. Сидя в хвосте вертолета с портативным компьютером на коленях, Рой просто наслаждался представлением, которое можно было увидеть только в лучшем триллере. Единственное, что снижало впечатление, то, что спутник снимал из одной позиции, под одним углом зрения.

Никто больше не мчался по шоссе так быстро, переходя с одной полосы на другую, иногда с трудом увертываясь от идущего навстречу транспорта. Так может вести машину или пьяный, или человек, старающийся уйти от погони. Но этот водитель не был пьян. «Ровер» вели просто артистично. Это было смелое управление машиной, но в нем чувствовалось умение и расчет. Судя по всему, за «Ровером» никто не гнался.