– Куда еще?

– Да вот, снова надоедливый начальник требует к себе, – объяснил Яковлев, также заглядывая в кабинет, – да поскорее. Нет времени в потолок плевать. Пошли.

Подойдя к столу, капитан зачем-то сгреб, скомкал и выкинул в корзину чистый, вполне годный для писанины лист, потом бросил: «Жду», – и ушел.

Глава 27

Когда пришли в кабинет, Яковлев орудовал сачком в аквариуме. Велел, не поворачиваясь:

– Садитесь.

Они подчинились. Капитан продолжал манипуляции и заговорил лишь после того, как положил сачок рядом с аквариумом.

– Руки тряслись, точно кур воровал, так что корму высыпалось на неделю. Чуть не сдохла рыбка… А теперь к нашим баранам. Докладывайте, что удалось узнать.

Заверин кратко излагал свои открытия, потом выложил на стол два протокола – один одобренный гражданкой Доброгорской («С моих слов записано верно, мною прочитано»). Несмотря на то что Жанна-Евгения покочевряжилась по некоторым моментам, в итоге получился достойный документ, в котором содержалось все необходимое. Второй был написан собственноручно старательным, готовым к содействию Альбертиком.

Все время, пока Заверин говорил, Денискин пытался вспомнить свои успехи. И понял, что на нервах забыл половину того, что выяснил, в том числе и фрагмент номера машины, которую видели бунтарь Лелик и его бабуля. Андрюха ужасался: «Так, оба сказали, что «Волга», оба сказали, что светлая, возможно, желтая. А насчет номера – ну не беда, мальчишка сам признался, что номер не помнит. Вроде бы назвал букву «м» – ну это как раз очень даже похоже на правду».

Тут Яковлев вернул к реальной жизни:

– Товарищ сержант, я вас слушаю.

Андрюха рассказал о результатах своего рейда, о разговорах на уютной кухне Алевтины и о приезде машины. Яковлев позвонил дежурному, приказал уточнить, были ли вызовы через дежурную часть на указанный адрес в пределах пятнадцати-шестнадцати дней. Лишь после того, как капитан положил трубку, Заверин доложил:

– Вызовов не было, ни через нашу дежурку, ни через ноль-два.

– Хорошо, – признал Яковлев и снова вызвал дежурного: – Уточните в таксопарке, не было ли вызовов на дом такси в обозначенный период времени.

И, положив трубку, пожал Денискину руку:

– Спасибо за службу, сержант. Сообразили и сконцентрироваться на квартирах окнами на проезд, и насчет наводящих вопросов. Конечно, если предположить вынос тела, то должна была быть машина. Кстати, откуда мысль относительно милицейской машины?

– Это не моя мысль, – признался Андрюха.

– Олега Владимировича?

– Я просто так. Предположил.

– Почему так предположили?

– Я не помню, – бездумно ответил участковый.

Яковлев хотел было что-то сказать, но не стал, а ограничился сообщением:

– Сегодня должен решиться вопрос о выдаче санкций на трехдневный арест Демидова и на прослушивание телефонных разговоров Демидовой, как по рабочему, так и домашнему телефону. Вы, товарищ сержант, готовы поработать на наружном наблюдении?

– Так точно.

– Хорошо.

– Что со мной? – безразлично осведомился Заверин.

– Вплоть до особого распоряжения сосредоточьтесь на текущих делах. В том числе на рапортах, – капитан особо подчеркнул последнее слово.

– Есть.

– Товарищ сержант, вам сколько нужно времени, чтобы составить отчет о сегодняшних мероприятиях?

Денискин мысленно взвыл и, обливаясь невидимыми миру слезами, попросил два часа.

– Час, не больше, – предписал капитан, – они нужны срочно.

– Есть. Разрешите выполнять?

– Выполняйте.

Денискин вышел.

– Я тоже пойду? – спросил Заверин, не двигаясь с места.

Юрий Васильевич, подойдя к нему, присел на край стола, всмотрелся в него и даже для верности потянул носом:

– Пьян?

– Нет.

– Тогда в чем дело?

– Ни в чем.

– Лисович в стационаре, исключительно для безопасности.

– Я знаю. Я успел.

– Серьезных травм нет.

– Дотянет то есть до суда?

– Куда же она денется, конечно, дотянет.

– И что будет?

– Как это – что? Если бы не был доказан сбыт, то триста рублей штрафа. У тебя, насколько я помню, доказательств сбыта с лихвой, так что по указу от года до трех с конфискацией.

– Конфискация. Да что у нее конфисковывать? Бабам головы дурит за копейки, детей трое, мать-одиночка, нянькой в детсаду…

– Ну ты глянь, опять рыбка квелая. – Яковлев снова отошел к своему аквариуму, вооружился сачком.

Некоторое время стояла тишина, прервал ее Заверин:

– Юра, я подаю рапорт.

Юрий Васильевич бросил через плечо:

– Причины?

– По состоянию здоровья.

– По медзаключению ты годен.

– По неспособности по политическим и деловым качествам… – Заверин сбился, позорно забормотал: – Не могу, Юра. Умом понимаю, что все правильно сделал, а все равно виноват. Посадят ее, а малые как же, сиротами при живой матери. И, получается, я виноват.

– Замолчи. Довольно. – Яковлев, отложив сачок, сел за стол, во главу буквы «Т». – Значит, тебя совесть мучает за то, что ты свою работу делал, доказал сбыт, то есть, по сути, раскрыл преступление. Так?

Лейтенант молчал, глядя в пол.

– Что ж, гуманность – это модно, – Яковлев, открыв сейф, отобрал папки, разложил ровнехонько по столу, – но тогда жалей до конца. Вот, ознакомься.

– Что это?

– А ты посмотри, посмотри. Вот оперативка по Филатову, который жене череп бутылкой проломил. Вот групповое изнасилование – детишки отдыхали. Вот угон автомобиля, сбит ребенок. Вот пьяный грабеж за гаражами, с травмами. О, вот интересное, как раз по ситуации: пьянчужка двадцати девяти лет в белой горячке сиганула с шестнадцатого этажа… Ну что ж ты, смотри.

– Не хочу.

– Не хочешь пожалеть этих вот? – Яковлев собрал все разложенные папки в стопку, получилась довольно высокая конструкция. – Смотри. Тут вон сколько: и женщины, погибшие ни за что, и сироты, и убийцы, которые, протрезвев, воют белугами, – а уж поздно. Их-то как, будем жалеть или недостойны?

Заверин молчал.

– Понимаю, только своих жалеешь. Как Гитлер, он, как свидетельствуют, был добряк и умница, любил детей и собак – правда, только немецких, поэтому-то как-то получилась война, минус двадцать миллионов.

– Зачем ты так, Юра?

– Затем, чтобы ты дурью не маялся. Чтобы в себя пришел. Не время впадать во всепрощения и старческие сопли. Что заслужит Лисович – пусть суд решает, учтут и наличие детей, и прочее, у нас суд посопливей тебя будет, милосердный. Да, и кстати, самогонный аппарат немалых денег стоит, плюс посуда. Так что не переживай, есть у нее, что конфисковывать. Что молчишь-то?

– Сказать нечего.

– Правильно. Аналогичным образом и с Маргаритой получилось.

Заверин вскинул голову:

– Что?

– А что слышал. Твоя жалость – или что там у тебя, как это называется, – ее и погубила. С твоего молчаливого попустительства беда стряслась.

– Да ты что, белены объелся?

Яковлев, запирая дела в сейф, возразил:

– Я-то как раз в своем уме. А вот тебе пора поумнеть, пока сам не сгинул. Потому что ты гниешь и чуешь, и ощущаешь, что не ты один, и вы друг к другу тянетесь, как больные клетки, образуете опухоль.

– Да в чем ты меня обвиняешь-то?!

– Тебе что, по пунктам разложить? Да вот, навскидочку. Фамилию участкового, который падающую бабу подтолкнул, – не назвал? Водку из-под прилавка покупаешь после семи, за взятки глаза закрываешь на нарушения…

– Это неправда.

– Это правда. И ведь мысль о том, что к пропаже Маргариты могли быть причастны люди, имеющие доступ к служебному транспорту… не хочу и думать, что милиционеры, а ведь придется. Так эта мысль, Олег, не Денискину пришла в голову, это твоя мысль. А почему ты так решил?

– Я не могу тебе сказать, Юра. Клянусь, не могу. Не потому, что покрываю кого, я просто не уверен.

– Не уверен. Что ж, может, и правильно. – Яковлев отошел к своему столу, перелистнул несколько листов настольного календаря. – Так. У тебя послезавтра суд?

– Вроде бы.

– Не вроде бы, а так и есть. Рассматривать будет Малыхина, при секретаре Демидовой. Твоя задача – выйти в процесс и сделать вот что, – капитан сказал, что именно. Лейтенант не сразу понял, а поняв, ужаснулся.

– Васильич, окстись. Да я ж права не имею.

– Имеешь. Статья двадцать третья у-пэ-ка.

– Оснований нет!

– Это как раз не твоя печаль, суд решает. Я что, зря ареста Ивана Демидова добивался? Смысл-то в том, чтобы вывести ее из равновесия, заставить метаться. Ясно, что Иван не убивал, что она не убивала, надо же выявить того, кто убивал.

– Да как я могу?..

– Ухитришься. Олег, ты меня из ущелья вытащил. Теперь я пытаюсь вытащить тебя из ущелья, куда более гибельного, хоть там и не стреляют. Правда, у меня выбора не было, а у тебя есть – остаешься в нем на погибель или все-таки выйдешь. Успокаивайся, ну. А чтобы отвлечься, отправляйся писать рапорты – точно так же, как мальчишку учил, со старанием.

Глава 28

На следующий день мастер производственного участка Демидов Иван Александрович, известный своей покладистостью, да и, без преувеличения, добротой, пребывал в состоянии озверения. ОТК завернул целую партию кирпича по пустотам вследствие плохой утрамбовки. И после краткого, но весьма глубокого расследования выяснилось, что сырье было поставлено и сырое в меру, и пластичное, как положено. Просто кое у кого кривые руки, или, что вернее, эти кое-кто работают спустя рукава.

Кое-кто – это зэки. Не раз и не два Иван Александрович просил направить его на другой участок, где не задействованы сидельцы. Пытался объяснить:

– Я ж собственного сына не могу заставить сесть за уроки сразу после школы, а тут!..

На что ему отвечали вполне резонно, что командовать сознательными гражданами, понимающими радость большого труда, способен каждый дурак. Именно поэтому он, как коммунист, должен быть горд оказанным ему доверием, и нести с честью, и тэ-дэ, и тэ-пэ. Иван и нес, к тому же кое-какая надбавка никогда лишней не будет.

Но доплаты – это одно, а когда целая партия кирпича зарезана, и это в конце квартала, то это уже не отвлеченные рассуждения, а невыполнение плана. То есть премий, прогрессивок не будет, а будут бесконечные заседания, товарищеские обличения, сочувствующие похлопывания по плечам, с рукопожатиями, гулянием суровых желваков. Ну это все знакомо и легко преодолимо. Но что делать с деньгами? За кооператив не плачено два месяца, перед людьми стыдно до чертиков.

Зэкам-то, вставшим на путь исправления и сотрудничества с администрацией, нечего беспокоиться – одеты, сыты, обуты, ставку получают, в хорах поют. А откинутся – тут им и бесплатный проезд в их деревни, на хутора, и одежда с обувью, и харчи в дорогу, и трудоустройство, и да, жилье! Честный человек всю жизнь горбатится, изворачивается, чтобы получить эти чертовы московские метры, а этим вот – жилье.

Демидов глянул в окно конторы – а, помяни чертей, они и появятся. Смотри, как нарочно притащились на десять минут раньше, чтобы не к чему было придраться. Главный их, дорогой Леонид Ильич, в режиме разбирается досконально. Тоже черт еще тот – начнешь ему указывать, а он своим клоповьим тихим голосом шуршит да шуршит, аж в сон клонит.

«Не выкрутится на этот раз. Документы вот они – протоколы, акты, дефектные карты. Сейчас по-иному поговорим, если по-доброму не понимает».

И Демидов позвал через громкоговоритель:

– Леонид Ильич, зайдите.

И вот он, змей воплощенный, уже стоит со своей дурацкой папочкой, из которой, как у фокусника из рукава, вылетают разнообразные бумажки, и нудит:

– Конечно, конечно, неужели я не понимаю. Будем оформлять взыскание на материальную ответственность. Вот, пожалуйста, документы для бухгалтерии – я представлю или вы зайдете?

«Представишь ты, как же. Баб тамошних всех под себя забрал, глядят на тебя и тают, как снежные бабы в оттепель, и слушают, губехи раззявив. Нет уж».

– Чего вам трудиться, сам представлю. – Демидов принялся просматривать бумаги, Леонид Ильич, вежливо раскланявшись, пошел к выходу.

– Стойте, – позвал мастер, – что это тут у вас?

Леонид Ильич с готовностью поспешил обратно к столу:

– Что у нас не в порядке, Иван Александрович?

– В смене, которая изготовила брак, разве эти люди были? – мастер указал на фамилии. – Голованов, Никищихин, Мингачев, Дорохов.

– Ну как же, конечно, они и были. – Леонид Ильич с готовностью зашуршал своими «реестриками», выложил их веером. – Вот, прошу вас, табеля.

– Табеля, говорите? Они и были? Вы что, за дурака меня держите? У них у всех подтвержденные инвалидности, они не могли в принципе работать на прессовке.

– Но ведь работали.

– Не работали.

В голосе Ильича послышались нотки, подобные стали:

– Товарищ Демидов, в смене, которая допустила недопустимое, были именно эти люди. Это подтверждено документацией, которая завизирована в том числе вами.

– Я не мог этого подписать.

– Но ведь подписали, – палец мерзавца, на удивление длинный, красивый, точно у пианиста, обличительно тыкал в подпись, на самом деле Демидовскую. То есть Иван был готов поклясться, что в глаза не видел этих бумаг, но вот она, его подпись.

Мастер, стараясь сохранять хладнокровие, произнес:

– Это подлог, и вы за это ответите. Вы специально подделали документы с тем, чтобы включить в смену инвалидов, потому что знаете, что с них взимается по минимуму, даже в счет возмещения материального ущерба.

Зэк поганый, склонив голову, снял свои паскудные очки-половинки, неторопливо протирая, с сожалением проговорил:

– Я отдаю себе отчет, что, как осужденный, виноват априори. Я промолчу. Но как человек непростой судьбы и горького опыта должен вас предупредить: это все вам непременно аукнется. Помяните мое слово.

Мастер ушам своим не поверил:

– Угрожаете вы мне, что ли?

Леонид Ильич с готовностью возразил:

– Где уж мне. Я лишь высказал наблюдение из жизни.

Демидов все еще обдумывал ответ, такой, чтобы померкла эта змеиная, снисходительная, всезнающая и всепрощающая улыбка, но на лестнице послышались шаги. Появился милиционер и, козырнув, спросил:

– Гражданин Демидов?

– Это я, – чуть севшим голосом подтвердил мастер.

– Иван Александрович, верно?

– Да.

– Пройдемте, пожалуйста, в отделение. Уточнить некоторые моменты.

Когда-то давно Ваня сходил на «Ревизора» и более всего не понял, для чего эта глупая последняя сцена, когда все стоят, раззявив рты. Теперь понял. Более того, сам, в единственном числе представлял собой всю эту сцену. Потому что зэк Ильич продолжал улыбаться, не показывая зубов, с таким видом, точно все шло по его плану, а старшина – ну что, он просто ждал.

Глава 29

Слежку за Раисой Демидовой организовали, не дожидаясь санкции прокурора, для простого наблюдения.

С утра, когда все только расходились – дети в школу, взрослые на работу, – заступил один сотрудник, Денискину досталось топтаться уже по прибытии Раисы на работу. Если даже сначала он переживал насчет того, как остаться незаметным, то эти опасения прекратились тотчас по прибытии. В одном и том же доме находились одновременно суд, военкомат и детская поликлиника, так что вести наблюдение в такой уйме народу было проще простого.

К тому же Раиса имела профессиональную особенность зрения – не видеть никого вокруг, ни на кого не смотреть. Ведь перехваченный взгляд – это немой заданный вопрос, а кому это надо?

Андрюха весьма удачно смешался с толпами, клубившимися в коридорах. Многие дожидались, когда их вызовут, довольно долго, скамеек-стульев на всех не хватало, так что многие сидели на корточках или просто слонялись туда-сюда. Лампочки горели через одну – в общем, легко можно было оставаться незаметным, а появление секретаря в коридоре непременно вызывало оживление, то есть не проходило незамеченным ни в коем разе.

Рабочий день шел своим чередом. На первую половину дня у них было назначено два процесса, на вторую, после обеда, один, и уже в четыре часа. Раиса выходила из кабинета только в уборную. Причем это было место исключительно «для служебного пользования», без таблички, запираемое на специальный ключ, который имелся только у своих – секретарей, судей, заседателей. Всем остальным дорога была или в военкомат (это если пустят), или в уличный нужник во дворе.

Миновало время обеда. Контингент в коридоре сменился, точнее, только лица, но не одежда. Андрюха, хотя и оставался ничем не примечательным, на всякий случай снял яркий галстук, напяленный на ковбойку, и надел прихваченный пиджак Олега, который до того носил в руках.

В два часа тридцать минут Раиса вышла из кабинета, быстро прошла по коридору, зашла в один кабинет, во второй – в них, как уже знал Денискин, располагались другие секретари. Видимо, о чем-то пыталась договориться, но безуспешно. Тогда она поспешила вниз, в канцелярию. Проникнуть туда незамеченным было нельзя, но и другого выхода оттуда не было, а окна забраны решетками. В любом случае Демидова пробыла там недолго и вышла в сопровождении какой-то девчонки. Доносилось обрывками: «ненадолго», «посиди в приемной», «если не успею», «позвони в доставку на четыре». Раиса завела девицу в свой кабинет и буквально через пять минут выскочила уже с сумкой, в уличных туфлях, потом, даже не дожидаясь автобуса, бросилась куда-то во дворы. Тут тоже никакой трудности не было в преследовании, она по сторонам не смотрела, неслась вперед, в считаные минуты покрыв два квартала, нырнула в метро. Андрюха успел лишь порадоваться, что наменял пятаков и не пришлось светить удостоверением.

В метро было еще пустовато, поэтому Андрюха не решился садиться в тот же вагон, что и Раиса. К тому же через чисто вымытые окна и так было все отлично видно. Денискин, как бы изучая схему метрополитена, то и дело поглядывал в соседний вагон. Однако предосторожности были ни к чему – Раиса, по-прежнему не глядя по сторонам, прислонилась головой к стеклу и сидела, закрыв глаза, как очень уставший человек. Впрочем, когда уже подъезжали к «Ботаническому саду» и она встала, готовясь выйти, спина у нее была как струна, подбородок чуть выставлен – воплощенная уверенность и решимость.

В вестибюле этой станции народу вообще не было, зато, по счастью, царил прохладный полумрак. Держась в тени, Андрюха проследовал за женщиной в сторону выхода на большой лысоватый парк, посреди которого водили хоровод какие-то дубы-колдуны или липы – шут их знает.

Раиса шла уже намного медленнее, поглядывая на часы. Наверное, с кем-то договорилась о встрече в определенное время.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: кто-то позвонил и сообщил, что мужа забрали. Поэтому она сажает вместо себя девчонку из канцелярии и бежит с работы. Только куда это она – вот вопрос. Там дальше мост через какую-то речку, слева стадион, справа блатной ресторан, дальше уже знакомые Андрюхе гостиницы «Турист», «Байкал».

Денискин для конспирации отстал, поскольку народу сильно поубавилось: пара мамаш с колясками, собачники, слоняющиеся туда-сюда со своими питомцами. Андрюха остановился, делая вид, что читает газеты на щитах, не выпуская Раису из поля зрения. Тут он услышал чуть слышный свист и зашел с другой стороны газетного щита. С той же, где только что был он, изучал прессу уже муровский паренек, с которым познакомились накануне, на инструктаже.

– Денискин, прием. С кем контактировала на работе?

– Переговорила с секретарем из канцелярии.

– Принято. По дороге?

– Нет.

– Сталкивалась, объясняла дорогу, спрашивала время?

– Нет.

– Принято. Свободен. Поезжай в отделение, дальше ведем мы.

– Есть, – отозвался Андрюха.

Было интересно и в меру обидно.

И, хотя он уже усек, что гостиницы столицы – это нечто иное, нежели усовершенствованный дом крестьянина, что соваться туда ему категорически не следует, любопытство все-таки терзало. Муровский пошел, прибавляя шаг, явно собираясь обогнать Демидову, а она точно нарочно остановилась на берегу, вынула из сумочки булку, начала крошить – тотчас приплыли утки, налетела куча голубей.

Так она стояла, как показалось, довольно долго, потом на том берегу речки, с той стороны моста, вспыхнуло яркое пятно, точно солнечный зайчик. Какая-то девица или женщина – отсюда не видать. Одетая в какую-то золотистую штуку, вроде бы закутана от шеи до щиколоток, но то и дело слепили глаз то плечо, то коленка, а то и выше. На голове вроде бы обычный платок, но повязан таким невиданным образом, чтобы вместе с пышными пшеничными волосами сложиться в высокую корону.

Андрюха совсем уже было хотел подобраться поближе, но за спиной кто-то негромко приказал:

– Ну-ка кыш отсюда. Кому сказано: свободен, поезжай в отделение?

Денискин, содрогнувшись, послушно пошел в сторону метро, и лишь несколько десятков метров спустя решился оглянуться.

Как было пусто, так и осталось. Только профессорского вида престарелый гражданин в легком летнем костюме и берете выгуливал болонку – белую-пребелую, и, если та стоит на месте, то не сразу поймешь, где перед, а где зад.

Глава 30

Сколько копий сломано, сколько диссертаций и тем более беллетристики написано об уникальности каждого индивидуума, и все-таки в неожиданной ситуации, при внезапной смене обстановки, выясняется, что все мы одинаковы.

Первый удар обухом по голове – гарантированные страх и растерянность. Разве что в мелочах возможны варианты – или паника, или полный ступор, выдаваемый за хладнокровие. Большинство действует необдуманно, куда-то несясь сломя голову. Все упрощается, как у лошади, за которой гонится волчья стая – инстинкт велит мчаться сломя голову, даже если впереди обрыв или болото, погибель – все равно мчаться.

А если попадется на пути какой-то человек, хоть немного похожий на спасителя, – и самый нелюдимый кидается на шею, чтобы поплакаться, переложить на другого хотя бы малую толику своего страха. И уж тем более, если этот кто-то хоть в чем-то смахивает на вождя, в состоянии успокоить, предложить нечто похожее на план.

Ни Дмитрий Базаров – выпускник Московской высшей школы милиции, ни Юрий Яковлев (учитель физики) вообще не интересовались закономерностями и следствиями паники. Они ее намеренно вызывали, надеясь на нужные последствия, и по опыту знали, что в большинстве случаев все действуют одинаково, идет ли речь о проститутке или о секретаре нарсуда. Возможно, что и заводской мастер Демидов бегал бы по кругу в поисках того, кому вывалить беду и поручить себя, но он сидел в камере – и, разумеется, его никто не допрашивал.

Пока не замечалось в нем ни мук совести, ни стремления к покаянию. Так ведь и прошло всего-то тридцать шесть часов. Есть время подумать над своим поведением, вспомнить предостережения старого зэка Ильича, которое прозвучало так пугающе вовремя и оглушающе, точь-в-точь как набат.

Но это потом. Пока Иван Демидов просто сидел в камере – спокойный, ни на что не жалующийся. А его якобы бывшая супруга, не ограниченная никакими стенами, развила просто невероятную активность – почему-то даже не подозревая, что каждый ее шаг, каждый звонок фиксируются и подвергаются тщательному анализу.

– Сообщение об аресте мужа поступило от кого-то с завода, – рассказывал Дмитрий Базаров.

– Должно быть, из кадров, у кого имеются телефоны всех родственников, – предположил Яковлев.

– Или близкие друзья. Или просто кто-то, кто очень хорошо относится к Демидовым. Поскольку арестовали в двенадцать с копейками, а начали звонить уже в двенадцать пятнадцать, далее звонили в половине, потом без двадцати час.

– Трижды.

– Да. Не ответили, поскольку судья была в совещательной, а телефон у них один. Узнав об аресте, Демидова тотчас позвонила администратору гостиницы «Турист», просила найти Светлану и передать, что она ее ждет в указанном месте без десяти три.

– Да, мой сержант докладывал, что Демидова сначала отыскала замену, отпросилась и отправилась на встречу.

– Твой сержант. Тот самый, который, не спросившись, влез в гостиницу?

– Да, он.

– Самостоятельный не по разуму, – заметил Дмитрий Анатольевич, – он к тебе таким уже приехал или пообщался с Завериным?

– Должно быть, все вместе сошлось, – предположил Яковлев. – Личность этой Светланы известна?

– Ну а как же, конечно, Тоцкая Светлана Владимировна, по официальному месту работы – швея-надомница на фабрике в Ростокино. Судима полтора года назад, двести девятая, прим[9].

– Значит, встретились, и о чем говорили?

– О чем-то говорили. Приближаться не решились, но, судя по общему впечатлению, жестикуляции, выражению физиономий, разговор шел на повышенных тонах. И результаты Демидову не удовлетворили.

– Из чего сие следует, Дмитрий Анатольевич?

– Из того, что уже вечером из дома она звонила некоему Глебу и требовала объяснить, что случилось. Он же, в свою очередь осторожничая, говорил, что если «не поплывет», то «ничего».

– А где этот телефон установлен?

– В общежитии сотрудников полка конвойной службы милиции, – сообщил Базаров.

– Конвойная служба? – переспросил Яковлев. – Анатольич, а вот тебе и Глеб из конвойного. Помнишь, Заверин докладывал. Имя редкое.

Базаров поднял ладонь:

– Погоди, Васильич, спешишь. Любая секретарь заседания знает доставку поименно…

Яковлев, улыбнувшись, уточнил:

– А что, у секретарей нарсудов так принято: арестовали мужа – перво-наперво сообщать в доставку?

– Не заедайся ты, плющ ядовитый. Конечно нет. Просто пытаюсь критически подходить к делу.

– Получается неплохо, – одобрил Юрий Васильевич, – в любом случае надо установить, что за Глеб.

– Да и хорошо бы уточнить, как связаны проститутка Светлана и Демидова, встречались ли они ранее, при каких обстоятельствах.

– Это-то как раз просто, если Тоцкая судима тут, в Москве.

– Да, мысль здравая, – одобрил Базаров, – и вот что, Юрка. Очевидно: гостиницы на земле Дзержинского райсуда, Демидова вроде бы раньше там работала, как твои докладывали.

– Верно.

– Стало быть, вполне они могли познакомиться, пока эта дура ожидала приговора. Вот и связь.

– Да, но это все для прокурора, для обвинительного заключения, а нам бы побыстрее, пока не истек срок ареста.

– Я согласен, Васильич. И мыслю так: устроим ей еще одну провокацию, только полноценную. И если она от такого мизера лезет на стену – то сто процентов расквасится.

Яковлев признался:

– Насчет провокации я уже принял меры, каюсь. Как раз в аккурат завтра, в одиннадцать часов и предлагаю…

– У вас партизанщина и самодеятельность – общие места, – заметил Базаров, – и нечего грешить на подчиненных. Сам не лучше.

– Я как раз собирался доложить, – успокоил Юрий Васильевич.

– Ты хотел сказать: поставить перед фактом. Ладно, выкладывай, что задумал.

Глава 31

Вернувшись с Петровки, Яковлев позвал Денискина и устроил ему головомойку, но по окончании воспитательного процесса прочел небольшую нотацию:

– Товарищ сержант, инициатива, самостоятельность – это крайне ценные и редкие качества, не надо ими разбрасываться направо и налево. В сыскном деле все должно быть вовремя и под контролем того, кто будет в итоге за все отвечать. Осознал?

Денискин, воплощенное смирение, склонил голову:

– Так точно.

– Ну-ну, – вздохнул капитан, – вижу глубину вашего раскаяния. И, чтобы полностью убедиться в нем, предписываю вам в кратчайшие сроки установить следующий момент: как связаны друг с другом Раиса Романовна Демидова и Тоцкая Светлана Владимировна. Вы ее уже видели в парке у метро «Ботанический сад». Вот ее фото.

Задание, вот это задание!

У Андрюхи перед глазами тотчас запрыгали солнечные зайчики, заколыхались золотистые одежды, из которых, как из жаркого тумана, блистали то коленка, то плечо, то черт знает что. Он снова входил в высокие двери «Туриста», поднимался по лестнице, покрытой бордовой дорожкой, ступал по толстым коврам и даже уже почти открыл дверь двухкоечного номера, где царил полумрак.

Яковлев развеял душисто-золотой туман:

– Отправляйтесь на Безбожный, девятнадцать, это метро «Проспект Мира», в архив Дзержинского нарсуда. Проверьте все дела, которые по статье двести девятой, прим, рассматривались при секретаре Демидовой Р. Р., и установите дело, подсудимой по которому выступала Тоцкая С. В. Вот запрос, вот сопроводительная к вам.

Андрюха промямлил:

– Если фото из картотеки, то, может, точная дата есть, номер дела… или нет?

Капитан сегодня был безжалостен:

– Дело было год-полтора назад. Этого хватит, чтобы его отыскать. Как только будет результат, но в любом случае не позднее часа дня, доложить вот по этому телефону, – он написал номер телефона кабинета Базарова, – это на Петровке, тридцать восемь. Я тоже буду там.

Глава 32

Для Раисы Демидовой самым трудным оказался вечер.

Не в бытовом плане, нет. У них с Иваном матерей уже не было, рассчитывать на бабушек не приходилось, а в этом доме такие были соседки, что попросить присмотреть за ребенком – значило положить начало кровной мести. Так что Николаша уже забрал Аньку с продленки, накормил ужином, они вместе повыводили крючки в тетрадках, позанимались математикой со счетными палочками, теперь делали аппликацию, домашнее задание.

Раиса прошла на кухню, осмотрелась. Как она гордилась тем, что у них теперь огромная кухня, не надо есть по очереди, все поместятся за столом, и как пусто теперь на этих чертовых квадратных метрах. Тысячи самых черных мыслей, точно змеи, клубились в голове.

Было просто страшно – за себя, за детей. Что будет, когда узнают друзья, когда это всплывет в школе? Ну а ей будет каково, когда вскроется правда? Ведь она в силу должности всегда на правой стороне. Ощущение собственной вины и неправоты не просто в новинку, оно противно, неестественно для нее, как третья рука или отсутствие ноги.

Все, решила Раиса, на сегодня хватит. Кусок в горло не лез – ну и не надо. Она накапала себе в чай валерианки, принялась пить. Николаша заглянул на кухню, взял яблочко из холодильника:

– Мама, а что, папа на работе?

Само собой навралось, причем весьма удачно:

– Да, там внедряют новый метод, вот пришлось выйти.

– А, то есть завтра придет. – И сын, прихватив яблоко и для сестры, ушел обратно в комнату.

На старой квартире было категорически запрещено есть где-то, кроме кухни. Но теперь, в этом просторе, ощущалась такая свобода, что казалось совершенно нормальным убираться реже, чем раз в три дня, валяться на животе на полу, читая книжку, поставив рядом телефон, а не на тумбочку.

Раиса глянула на часы – всего-то восемь. Как время еле-еле движется. Наверное, вот что надо сделать – принять горячий душ… нет! Ванну! Собственную, причем не сидячую, а огромную и полную до краев. После этого разложить диван и завалиться спать…

Она вымыла ванну, как любила, сначала с хлоркой, чтобы аж глаза резало от запаха чистоты, потом с содой, заткнула пробку, пустила воду. Налила в струю немного крапивного шампуня, чтобы поднялась пена. Вышла на кухню, и как раз, когда допивала вторую чашку чая с валерьянкой, зазвонил телефон. Дочка позвала:

– Ма-ам! Тебя к телефону.

– Кто там говорит?

– Не знаю! Какой-то неизвестный дяденька.

Раиса, выйдя из ванной, сняла трубку:

– Да?

– Привет. Ну как, все тихо?

– Да.

– Никто не приходил, не звонил?

– Нет.

– Вот и хорошо, значит, все по плану. Слушай внимательно: все будет хорошо. Главное – не звони мне больше. Сегодня подал рапорт о переводе, с глаз долой – из сердца вон, так, что ли?

«Говорит завуалированно, – поняла она, – звонит с поста или от коменданта. Что ж, это правильно».

– Хорошо, если ты так считаешь.

– Да, я считаю, что так надо. Держись, все будет, как надо. Конец связи.

«Конец связи. Конец. Конец всему, если быть точным до конца. Точным до конца. Какой ужасный конец…»

Тут Николаша завопил:

– Ма-а-ам! Ванна убегает!

И пришлось вместо переживаний хватать тряпки и спасать мир. Точнее, спасали они с Николашей, потому что Анька елозила пузом по залитому водой линолеуму, визжа от восторга:

– Бассейн! Бассейн!

Глава 33

Зато с утра все было замечательно! Как по заказу установилась прекрасная погода, и не жаркая, и не смурная, а роскошная. Все быстро собрались, да еще с вечера. Раиса выдала Аньке и Николаше по пятнадцать копеек, повязывая косынку, сделала последние распоряжения по хозяйству: сдать, наконец, бутылки, купить батон белого и полбуханки черного, картошки и лука. В общем, все дружно вышли из дома, чинно поприветствовали старую поганку Чарну Моисеевну, причем Анька самым безукоризненным образом спросила ее о здоровье, и та сдержанно ответила, что все хорошо.

Раиса перевела дух. Потому что как-то раз Моисеевна, расчувствовавшись, восхитилась тем, какая внимательная девочка, здоровьем бабушки интересуется, а кристально честная Анька ответила предельно искренне:

– Да мне все равно, какое у вас здоровье, просто так принято.

Как-то все равно придется приучать детей к мысли, что далеко не всегда и не всем надо говорить правду.

…День ожидался спокойный. С самого утра позанимались текучкой, потом было назначено дело о хулиганстве с применением холодного оружия, отложенное ранее из-за неявки участкового, который и протокол составлял, и получил в общей драке по сусалам. Судья, глянув на часы, спросила:

– Выходим, Раиса Романовна?

– Хорошо. – Демидова встала, оправив костюм, надела очки и пошла в зал.

– Встать! Суд идет.

Раиса писала привычно, быстро, без помарок, то, что все равно повторялось из протокола в протокол:

…Председательствующий открывает судебное заседание и объявляет, какое дело подлежит разбирательству…

…Секретарь докладывает о явке…

(А вот и пропащий участковый, как его? Раиса глянула – лейтенант Заверин. Вроде бы знакомая физиономия, наверное, встречались где-то в районе.)

…Свидетелей удаляют из зала судебного заседания…

…Председательствующий устанавливает личность подсудимого.

Судья уже почти привычно, монотонно назвала себя, фамилии заседателей, секретаря, перешла к разъяснению прочих прав – Раиса слушала вполуха, поскольку из раза в раз одно и то же, ничего не меняется, да и не должно меняться. Но тут прозвучало что-то новое. На вопрос, имеются ли у кого-то отводы, отозвался этот самый Заверин. Поднялся и нахально, самым уверенным голосом заявил:

– Заявляю отвод секретарю судебного заседания Демидовой.

Судья по неопытности смешалась, покосилась в сторону стола Раисы, но быстро нашлась:

– Основания.

– На основании того, что в отношении ее решается вопрос о возбуждении уголовного дела по статье сто третьей Уголовного кодекса.

Дальше как будто голову обернули ватным матрасом, оставив на посмешище лишь глаза. Судья побелела, потом покраснела, лихорадочно стала листать кодекс, в котором не было сказано, как действовать в подобной ситуации. Лейтенант, скотина рыжая, постоял, подождал чего-то и, не дождавшись, преспокойно уселся на свое место.

До судьи наконец дошло, что без ее участия само ничего не рассосется, и она, поднявшись со стула, ломким голосом сказала: