Замызганный свитер, вытянутые на коленках спортивные штаны и непромокаемый клеенчатый фартук. Арсений Марьянович, впустив в помещение Зверева и Зубкова, не стал снимать с рук резиновые перчатки и воздержался от рукопожатия, что, в общем-то, никого не расстроило. Жуя мундштук уже давным-давно потухшей папиросы, Арсений Марьянович сиплым голосом спросил вошедших в его кабинет милиционеров:

– На этого посмотреть хотели? Любуйтесь…

Арсений Марьянович подвел гостей к кушетке и откинул накрывавшую тело простыню. Перед операми на кушетке, бледный и окоченевший, лежал не кто иной, как штатный уборщик санатория «Эльбрус» Стасик Гулько. Увидев тело, Зубков чертыхнулся.

– Вот тебе и здрасте! Зверев, да что же это такое! Ты же сам говорил…

– Ничего я не говорил, – огрызнулся Зверев.

– То есть как не говорил? Мы же считали, что он ни при чем, что у него алиби…

– Да подожди ты. – Зверев внимательно осмотрел тело. – Ну, вот все и встало на свои места.

– Что встало на свои места? – заорал Зубков. – Ни черта я не понимаю. Два человека подтвердили, что этот уборщик не мог отравить Прохора Глухова и уж тем более убить Юлию, так как в тот момент, когда ее убивали, он сидел в камере…

Зверев с сосредоточенным видом продолжал осматривать труп.

– Сквозное ранение в грудь, после этого он пробежал еще несколько десятков метров и рухнул на землю. Что ж, все сходится, – прошептал Зверев себе под нос.

– Чего там у тебя сходится?

Зверев выпрямился и накрыл тело простыней. Арсений Марьянович откатил кушетку к стене, подошел к окну и раскурил свою давно потухшую папиросу.

– Теперь я абсолютно уверен, – продолжил Зверев, – что именно Стасик отравил Прохора, он же убил и Агату Ступоневич.

– Подожди! Ты хочешь сказать, что и Прохора, и Агату Ступоневич, и Юлию убил именно этот чокнутый уборщик? – с явным скепсисом спросил Зубков.

– Юлию убила сестра Стасика. Неужели ты так до сих пор и не понял? Убийц двое, они брат и сестра. И, судя по всему, они и есть внуки казненного подпольщиками Демьяна Медника.

Зубков почесал подбородок.

– И теперь они мстят за деда?

– А что же еще? – отвечал Зверев.

– Ты в этом уверен?

– Абсолютно! А еще я уверен в том, что, так как Стасик не прикончил Щукина, его сестра попытается сделать это сама, причем в самое ближайшее время, так что, как я уже говорил, жизнь Щукина по-прежнему под угрозой.

* * *

На то, чтобы добраться до местного РОВД, у Зверева, Зубкова и Елизарова ушло примерно полчаса. А вот для того, чтобы убедить местное начальство срочно обеспечить охрану Щукина, которому, по мнению Зверева, грозила опасность, времени ушло гораздо больше. Зубков на этот раз не стал миндальничать, а тут же подключил свои связи и даже позвонил в кисловодский главк. Объяснив ситуацию и сославшись на то, что от этого зависит расследование убийства Агаты Ступоневич, Зубков добился того, что возле палаты Щукина выставили пост охраны. Выйдя после этого из телефонной будки, Зубков снял шапку, вытер вспотевший лоб и тихо процедил:

– Если мы ошиблись, мне крышка, майор! Ты хоть это понимаешь?

Зверев фыркнул и покачал головой:

– Знаешь, сколько раз я бывал в таких ситуациях? Ты же мужик крепкий, чего раскис? Хватит уже рвать душу, едем в «Эльбрус», вот только застать там нашего ангелочка, боюсь, мы уже не успеем. Позвони своим, может, они успеют ее перехватить?

Зубков нахмурил брови, но тут же собрался.

– Как я тебе позвоню? Это же межгород заказывать…

– Вот и дуй на главпочтамт, заказывай переговоры и звони.

– А ты?

– Я в Кисловодск.

– На чем?

Зверев перевел взгляд на Елизарова.

– Никитка, а как там твой «ослик»?

Парень встрепенулся и расправил плечи.

– Так там же, где мы его и оставили. Во дворе у Щукина.

– Вот и отлично, поехали. Главное, успеть, чтобы эта тихоня от нас не улизнула.

* * *

Как Зверев, в общем-то, и предполагал, не опера Зубкова, а именно они с Никиткой Елизаровым первыми влетели на его мотоцикле в ворота «Эльбруса». Минуя вахтера, оба тут же бросились в номер, где проживала Анна Ткачева, принялись стучать, но дверь никто не открыл. Вернувшись на первый этаж и опросив администратора, Зверев выяснил, что Анна Ткачева выехала из санатория примерно час назад.

Услышав данную весть, Зверев с Елизаровым вышли из здания. Они прошли к беседке, Зверев достал папиросы и чиркнул спичкой. Сильная головная боль вновь заставила майора сжать зубы и коснуться пальцами виска. Он пошарил по карманам и вытащил склянку с таблетками, которую накануне купил в местной аптеке. Кинув две таблетки в рот, он проглотил их, не запивая, снова затянулся папиросой и тихо выругался.

Вскоре к санаторию подъехал черный четырехсотый «Москвич». Из прибывшей легковушки вышли двое в черных куртках, направились ко входу, но Зверев их окликнул.

– Долго шарахаетесь, ребята! Птичка улетела…

Крупный усач, остановившись, нахмурил брови, но, узнав Елизарова, поправив кепку, подошел.

– Это кто? – строго спросил усатый, обратившись к Елизарову.

– Это наш коллега из Пскова, майор Зверев. Девица, которую мы ищем, и в самом деле скрылась. Теперь вопрос где ее искать?

Усатый покачал головой и сплюнул.

– Подняли, оторвали от дел, и на тебе…

– Долго поднимались, – рыкнул Зверев и стал рассуждать: – Наша красавица теперь либо ляжет на дно, если у нее есть место, где она может затаиться…

– Квартира Стасика! – перебил Елизаров. – Я знаю, где он жил. Нужно обязательно съездить туда.

– Поезжай, конечно, может, тебе и повезет, а эти ребята, – Зверев указал на прибывших на машине оперов, – пусть едут на железнодорожный вокзал и на автостанцию. Я думаю, что девица поспешит убраться из города. Хотя, скорее всего, она это уже сделала.

– Елизаров, нам что же, выполнять его приказы? – не особо обрадованный услышанным, уточнил усатый.

Никита расправил плечи и сделал строгий вид:

– Можете считать, что приказ получили от Зубкова. Майор Зверев работает с нами и также руководит этим расследованием, так что поезжайте!

Усатый хмыкнул, но возражать больше не стал. Когда машина с операми уехала, Елизаров надел свои мотоциклетные очки и завел мотор:

– Павел Васильевич, чего же вы не садитесь?

– Куда?

– Поедем на квартиру Стаса Гулько…

Зверев поморщился и коснулся пальцами виска.

– Нет уж, Никитка, ты поедешь один! Просто я практически уверен, что наша Анечка на квартире Стасика не появится. Скорее всего, она уже уехала из города. Так что, извини, дружище, но я умываю руки. Я помог вам вычислить убийцу и считаю, что моя миссия на этом окончена. В конце концов, это не мое расследование, поэтому мотаться и ловить сбежавшую девицу по всем Минводам я не собираюсь.

Зверев в очередной раз коснулся пальцами виска, Елизаров сдержал вдох и явно разочарованно спросил:

– Вы считаете, что Анну Ткачеву стоит искать именно в Минводах, а что, если она уедет куда-нибудь в другое место? Страна-то у нас большая.

Зверев покачал головой и вернул парню его мотоциклетные очки:

– Никуда она не уедет, пока не разберется со Щукиным.

Майор поднялся и вошел в здание санатория.

Часть четвертая

Дюпен

Глава первая

Сегодня лучший, по его собственному мнению, опер города Кисловодска Алексей Николаевич Зубков сидел за столом в рабочем кабинете, энергично строчил очередной отчет и то и дело отхлебывал из чашки холодный чай, который он заварил и оставил на столе еще за день до этого. Разбросанные листы бумаги, перевернутая корзина для бумаг под столом нисколько не смущали капитана. Аккуратностью капитан Зубков никогда не отличался, и если бы не верный ему помощник Никита Елизаров, чье рабочее место находилось по соседству со столом Алексея Николаевича, в этом кабинете сейчас был бы еще больший бардак. С Никитой они работали вместе уже не первый год, и, несмотря на то что парень ему в целом нравился, Зубков постоянно гонял своего помощника и не щадил, называя это воспитанием молодого поколения.

Когда Зверев открыл ему на все глаза и во всеуслышание заявил, что именно Стасик Гулько убил Агату Ступоневич, это очень даже обрадовало Зубкова. На этот раз вместо скепсиса Зубков ощутил душевный подъем и со свойственным ему энтузиазмом приступил к делу. Первое, что он сделал, – это доложил начальству, что убийца Агаты Ступоневич найден и находится в городском морге в Ессентуках. Начальство этим так же было обрадовано и даже похвалило капитана за успешную работу. Чуть испортило настроение то, что, когда Алексею Николаевичу пришлось лично выпускать из-под ареста худрука «Эльбруса» Ветрова, тот с визгом принялся угрожать капитану. Ветров, который после того как просидел несколько дней за решеткой, совсем сник и, по мнению Зубкова, вот-вот должен был сознаться в убийстве супругов Глуховых, сейчас воспрял духом и грозился подключить к делу каких-то там высокопоставленных лиц и обязательно покарать всех тех, кто бездоказательно усадил его за решетку. Впрочем, сейчас на Ветрова Зубкову было плевать.

Зубков кое-как сумел убедить свое начальство, что дело Ступоневич практически завершено. По словам капитана, лежавший в морге Ессентуков Стас Гулько понес заслуженное наказание, и это дает основание на то, что потерявший дочь представитель Министерства транспорта из Москвы будет более чем удовлетворен. Тем не менее теперь выходило, что дело, связанное с убийством супругов Глуховых, по-прежнему не раскрыто. С Ветрова сняты все обвинения, а пропавшая накануне Анна Ткачева – сестра убийцы Агаты Стасика Гулько, казалось бы, бесследно пропала.

Как и предполагал Зверев, посещение квартиры, в которой до недавней поры проживал Стас Гулько, результатов не дало. Стас снимал комнатку у довольно сердобольной старушки-осетинки, которая уверила Никиту, что Стас съехал от нее три дня назад и рассчитался с ней сполна. Поиски на вокзалах и на автостанции также ничего не дали. Сейчас, завершая недельный отчет о результатах расследования, Зубков все же ломал голову над тем, как они будут закрывать эту образовавшуюся в деле брешь и искать Анну без отказавшегося в дальнейшем им помогать Зверева.

* * *

Вернувшись в отдел, Никита вошел в кабинет и встретил там усердно печатающего на машинке начальника. Увидев своего молодого помощника, Зубков со свойственной ему язвительностью насел на него:

– Явился! Зверев, я так полагаю, тебя отпустил? Ты же у нас теперь с ним… Ну, ладно-ладно, докладывай! Я так понимаю, что новостей нет? След нашей пропавшей барышни так и не найден!

Елизаров кивнул.

– Все так и есть! Повторная проверка и патрулирование вокзала и автостанции результата не дали. На квартире, где проживал Стас Гулько, выставлен круглосуточный пост. Постановление об объявлении гражданки Ткачевой во всесоюзный розыск вынесено и направлено по инстанциям.

Зубков несколько раз ударил пальцами по клавишам и фыркнул:

– Докладываешь красиво, да только мне от того не легче. Сбежала от нас чертовка, и где ее теперь искать?

Никита подошел к своему стулу и присел.

– Зверев уверен, что Ткачева не покинет Минводы, пока не разберется со Щукиным…

– Ох уж мне этот Зверев! – Зубков перевернул лист бумаги.

Елизаров с некоторой неуверенностью сообщил:

– Есть у меня тут одна идейка…

– Идейка? У тебя? Ну что ж, излагай…

– А что, если попробовать взять сбежавшую девицу на живца?

– Что?

– Я тут долго думал и попробовал поставить себя на место злодеев. Стасик убил Прохора и Агату Ступоневич, которая стала опасным свидетелем, а Анна убила Юлию и выяснила адрес Щукина. После этого Стасик направился в Ессентуки, где и был мною застрелен. Так?

– Так.

– Наверняка, если бы Стасику удалось убить Щукина, он как-нибудь связался бы с сестрой. Так?

– Что ты заладил? Так… так… говори уже, что ты там надумал.

– А я и говорю! – Никита вышел из-за стола и стал ходить по кабинету. – Так как Стасик исчез, Анна наверняка будет его искать. А именно прибудет в Ессентуки и пойдет по известному ей адресу, то бишь поедет к дому Щукина. Она наверняка станет расспрашивать соседей, и те ей сообщат, что Стас погиб. Те же соседи скажут, что Щукин ранен и находится в больнице. Если мы все рассчитали верно, Анна либо будет ждать, либо попытается убить Щукина в больнице.

– Хочешь устроить в больнице засаду?

– Нет! Я предлагаю сделать так, чтобы Щукин вернулся домой. Анна придет туда, там мы его и возьмем.

Зубков фыркнул.

– Насколько я знаю, Щукин тяжело ранен, он потерял много крои и лишь чудом остался жив. Так что возвращаться домой ему никак нельзя.

– Все верно, товарищ капитан! Пусть Щукин лечится и набирается сил, а его место займет другой человек.

– Кто же его займет?

Никита подошел к столу своего начальника и оперся на него обеими руками.

– Мы с Щукиным примерно одного роста, у нас похожее телосложение, а уж если я сделаю вот так, – Никита прижал руку к груди, согнул крючком кисть, изображая культю, – замотаю лицо бинтами – у Щукина ведь ранение в голову – и буду изображать его, никто и не догадается, что я не Щукин. Я, кстати, в школе в самодеятельности участвовал. Вроде получалось неплохо, мне даже за эту самую самодеятельность учителя просто так пятерки ставили. Такое вот дело, товарищ капитан. Так что, если вы не возражаете, место Щукина займу я!

Спустя примерно час, в течение которого Зубков бегал по кабинетам и согласовывал с руководством план по поимке опасной преступницы Анны Ткачевой, предложенный его молодым помощником, Никита вышел из здания райотдела. Он спустился по ступенькам и посеменил к автобусной остановке. В груди у Никиты все трепетало. Если все получится, он наконец-то покажет и Зубкову, и прочим его коллегам, и самое главное самому себе, из какого он теста. Он займет место Щукина и станет целью для Анны Ткачевой.

Глава вторая

Улица Чапаева, г. Ессентуки, четыре дня спустя…

Сегодня Глафира Ничипоренко, бойкая тридцатитрехлетняя вдовушка с красноватым, но при этом довольно миловидным личиком и грузными, похожими на молодые арбузы грудями, возвращалась домой уже при свете фонарей. Глашка, которая работала главным поваром на птицефабрике в фабричной столовой, сегодня там довольно надолго задержалась.

Этим утром Глашка проспала и опоздала на работу почти на полтора часа. Узнав об этом, начальник Глашки Рубен Ваганович Геворкян, пузатенький пятидесятитрехлетний армянин с тонкими усиками, заставил женщину писать объяснительную и пообещал пропесочить как следует на общем собрании. Глашка молча со злобным видом написала объяснение, но при этом в ее груди полыхало пламя. Душа трепетала, руки молодой женщины неистово тряслись, и вот тебе результат. Готовя обед для всей заводской общественности, Глашка случайно зацепила локтем бак с только что сваренным украинским борщом и, опрокинув его на пол, обварила руки себе и ноги двум стоявшим поблизости поварихам. После того как обе пострадавшие от горячего борща поварихи стали нещадно орать, Глашка шмякнула мокрым полотенцем одну из них – молодую повариху Нюрку Трошкину – по роже. Нюрка убежала в слезах. Глашка же обматерила не только сбежавшую Нюрку, но и всех остальных, при этом стала запихивать в духовку поднос с омлетом.

Вторая трагедия не заставила себя ждать. После инцидента с борщом Нюрка, убежавшая из кухни, вскоре вернулась, но уже не одна, а в сопровождении Геворкяна. Начальник столовой, разумеется, набросился на Глашку и назвал главную повариху фабрики безмозглой курицей, а после работы заставил прилюдно убирать с пола пролитые ею остатки борща и чистить плиту, так как поставленный туда Глашкой омлет тоже пригорел. Нюрка, наблюдая за тем, как старший повар трет плиту и драит полы, открыто ухмылялась, остальные ее подчиненные тоже посмеивались, но более сдержанно.

Спустя некоторое время все разошлись по домам, поэтому сейчас Глашка, тихо чертыхаясь, спешила в сторону дома, пообещав всем и вся посчитаться за собственное унижение. Глашка так же, вспоминала и вчерашний день. Она тихо ругала про себя не только Нюрку и Геворкяна, но и свою соседку Соньку Приходько, уговорившую ее вчера сначала «посидеть», а потом еще и сбегать за второй и посидеть еще немножко, чтобы, так сказать, помянуть погибших на фронтах муженьков. Сонька тоже была солдаткой и, так же как и Глафира, потеряла мужа в боях за Кенигсберг.

Проходя мимо еще не закрывшегося продмага, Глашка вдруг вспомнила, что дома у нее шаром покати. Так как по понятным причинам что-то готовить на ужин Глашке не хотелось, она зашла в магазин и купила две бутылки краснодарской сливянки, несколько плавленых сырков, батон и колечко «краковской». Проходя мимо большого синего дома с покатой крышей, в котором жила Глашкина подруга Сонька Приходько, женщина остановилась. Ей сейчас чертовски хотелось снова нагрянуть со своей сливянкой к соседке, посидеть и высказать за стаканом все, что она думает о своем поганом начальнике. Однако детские крики и брань Соньки, орущей на собственных детей, заставили Глафиру передумать. «Соньке, похоже, на сегодня своих проблем хватает, к тому же Сашка тоже голодный сидит», – подумала Глафира и продолжила путь. Женщина добралась до стоявшего через три дома собственного двора, открыла калитку и поднялась на крыльцо. Тут ее и окликнули:

– Простите! Это же улица Чапаева, верно?

Глафира обернулась и увидела возле ворот стройную девушку в приталенном бежевом пальто и в бледно-голубом берете. Стрижка под мальчика, тонкие, ярко накрашенные губы, большие, подведенные тушью реснички. В руке незнакомка держала дорожный, довольно вместительный чемодан с замками. Девушка показалась Глафире бледной и хрупкой, но в сердце тут же кольнуло. Вот такие они… Вроде бы ни рыба ни мясо, но именно от таких мужики порой теряют голову, как угодившие на плаху тати во времена царской Руси. Невольно сравнивая себя с этой молоденькой красоткой, Глашка поморщилась, испытав легкое чувство зависти к ней.

– Ну, Чапаева… и что с того? – не особо довольным тоном сказала Глафира.

Девушка, пожав плечами, довольно мило улыбнулась:

– Мне сказали, что тут можно комнату снять! Надеюсь, я ничего не перепутала?

Глафира покачала головой.

– Ну, уж и не знаю, милочка, кто тебе такое сказал! Я уж точно комнат не сдаю.

Девушка поджала губы и тут же сникла. Вся ее красота сразу как будто растворилась, и она стала похожей на крохотного беспомощного котенка, у которого злые мальчишки отобрали мисочку с молоком и привязали к хвосту пустую консервную банку.

– Ой, простите! А мне сказали, что у вас тут… Это ведь Чапаева, двадцать два?

– Это двадцать первый дом, вон, глянь, табличка-то для кого приколочена. Ходят тут всякие…

– Простите! Я такая невнимательна… – Девушка отступила и как будто хотела удалиться.

«Расфуфыренная вся, а ведет себя вроде скромно», – подумала Глашка. Незнакомка с виноватым видом пожала плечами и вроде бы собралась уходить.

– Постой! Да, стой же ты, кому сказано? – Глашка спустилась с крыльца и подошла к калитке: – А кто тебе сказал, что наш калеченый Глебка Щукин комнаты сдает? В двадцать втором Глебка Щукин живет, отродясь он комнат не сдавал, а уж тем более девицам.

Девушка снова пожала плечами.

– Наверно, я что-то перепутала. Я, пожалуй, лучше пойду.

Глашка еще раз внимательно осмотрела незваную гостью и указала на чемодан.

– Издалека приехала?

Девушка кивнула.

– Из Новограда-Волынского…

– Так я ж сама з Бердичева. А сюда за якой надобностью явилася? Украинка, а нашу мову разумиешь?

– Не особо, так-то я сама местная. Мать у меня с Украины, я после войны отсюда съехала, когда без родителей осталась. Вот приехала их могилки навестить.

Глашка покачала головой.

– Сирота, значит?

– Получается, что так.

– То есть если комнату не найдешь, то ночевать тебе теперь негде?

– На вокзале переночую, мне не привыкать, а завтра что-нибудь уж точно найду.

– Фу-ты ну-ты! Найдет она. Звать-то тебя, дитятко, как?

– Аня.

Глафира хмыкнула: была бы мужиком, тогда да, а эта мне зачем? Впрочем… на безрыбье и уклейка – сазан. Глашка набрала в грудь воздуха и распахнула калитку.

– Меня Глафирой кличут! Сегодня у меня заночуешь, а там поглядим. Я могу у соседей поспрошать, может, кто из них тебе комнатку выделит. Потому как сама ты вряд ли что сыщешь. Давай-давай, заходи в хату, пока я добрая.

Они вошли в дом, девушка поставила в коридоре чемодан, сняла пальто и берет и прошла в комнату. Глашка заглянула в спаленку. Сашка, мордатенький Глашкин сынок десяти лет от роду, лежал, посапывая, в кроватке. Глашка выставила на стол бутылки и купленную еду, порезала хлеб и колбасу, после чего достала стаканы.

– Садись, потрапезничаем да отметим твой приезд. Чего очи вылупила, только не говори, что не пьешь!

– Горилку и в самом деле не пью, а вот сливянки могу попробовать. – Гостья села за стол.

– И впрямь нашенская, знаешь, в чем разница, хоть и гутаришь, как москалька.

Они выпили и набросились на еду. Когда Глашка открывала уже вторую бутылку и успела рассказать гостье и о своей вдовьей доле, и об армянине-начальнике, который не дает ей житья, и много еще о чем, гостья вдруг поинтересовалась:

– Глафира, а этот ваш сосед, как вы сказали… Щукин? Он точно не сдает комнату? Вы сказали, живет? Один, что ли, живет? И еще вы назвали его калечным. Он что же, инвалид? Старый, небось?

– Щукин этот и в самом деле живет один. Пасека у него на несколько ульев, он нам мед иногда продает, а у меня молоко покупает. Коза у меня имеется, вот так. А калечный он оттого, что рука у него усохла. А еще на той руке трех пальцев недостает. Как, отчего, почему, я про то не знаю, скорее всего, ранение. А что сказать про возраст… так совсем он не старый. Лет на пять постарше тебя будет. Так-то Глебка справный хлопец, только дурковатый. Живет, как бирюк, на девок не глядит. Отчего так, никому не рассказывает, но почтальонка наша рассказывала, что есть у него зазноба. Она письма ему пишет. Он, как от нее письма получит, так сразу все дела бросает и в хату бежит. Читать, значит. Такой вот он, наш Глебка. А коли бирюком живет, так и не любят его за то. А вот вовсе вообще чуть не забили.

Гостья оживилась:

– Чуть не забили? В каком смысле?

Глашка хмыкнула и плеснула себе еще полстакана.

– Так недавно тут у нас пальба была! В Щукина этого стрельнул кто-то. Только выжил он, повезло. Правда, в больницу угодил, шуму-то было.

В глазах гостьи сверкнул коварный огонек, но Глашка спьяну его не заметила.

– Так он сейчас в больнице? В какой?

– Уже не в больнице он. Вчера вернулся в бинтах. Сидит теперь в хате, как сыч, и никуда носа не кажет.

Глашкина гостья закусила губу и подалась вперед:

– Стрелял? Ой, страсти какие! А кто же в него стрелял?

– А я почем знаю? Говорят, хлопец какой-то. Сперва собаку отравил, а потом в самого Глебку из пистолета бабахнул.

– А хлопец этот, ну, тот, который стрелял, его поймали?

– Милиционер его застрелил.

– Как застрелил? Насмерть? – Девушка побледнела, ее кулаки сжались, в глазах уже сверкал неистовый огонь. Однако Глашка снова это не заметила.

– Насмерть. Туда ему и дорога! – Глашка протяжно зевнула и потянулась за бутылкой. – Добре, Анютка, ты, я гляжу, совсем не пьешь. Ну, тогда я допью…

Глашка не успела взять со стола бутылку, потому что гостья ее опередила. Схватив со стола сливянку, Анна выпила ее остатки прямо из горлышка и вышла из-за стола.

– Ого! Прорвало тебя. Ты это чего?

Анна не ответила. Глашка замутненными глазами смотрела на вдруг преобразившуюся гостью. Та быстро прошла в коридор и вскоре вернулась со своим чемоданом. Вывалив его на стол, девица открыла чемодан, вынула оттуда зачехленное ружье. Четкими и быстрыми движениями Анна соединила стволы с коробкой, присоединила цевье и снарядила двустволку двумя патронами, взвела курки и хищно оскалилась.

– Патроны пулевые, такими и лося, и медведя валят, так что на твоем месте я бы не дергалась, – со злой ухмылкой процедила сквозь зубы девица.

Глашка попробовала встать.

– Сидеть!!! – Анна вскинула ружье к плечу. Глашка села. Она чувствовала, как по спине и между грудями текут капельки пота, пока ее недавно такая беззащитная и добрая гостья привязывала ее к стулу. После того как дело было сделано, Анна наведалась в соседнюю комнату и почти сразу же вернулась.

– Твой?

– Мой.

– Как звать мальчишку?

– Степка.

– Любишь сыночка?

– А как же… Люблю…

– Это хорошо, что любишь! А теперь слушай внимательно! Сделаешь, как я скажу, ни тебе, ни сыну твоему вреда не причиню, а если вздумаешь меня обмануть… Обоих не пожалею, поняла? Стрелять я умею, веришь, сучка?

Глашка испуганно закивала, Анна продолжала:

– Вот и хорошо. Ну а теперь поговорим о деле. Мне нужен Щукин, пойдешь к нему и сделаешь так, чтобы он пришел сюда. Не придет… Короче, если Щукина сюда не приведешь, одна пуля тебе, а вторая ему. Ну что, Глаша, все поняла?

С улицы, словно вдогонку к тому, что случилось, донеслось воронье карканье. Глашка сглотнула и прохрипела:

– Поняла, чего же тут не понять?

Глава третья

г. Ессентуки, дом Щукина, накануне описываемых событий…

С повязками на голове, скрывавшими едва ли не большую часть лица Елизарова, с утянутой рукой, которую он держал в полусогнутом состоянии и, подгибая три пальца, Никита ехал на старенькой санитарной машине с помятым бампером. Санитарную машину, которую по требованию Зубкова предоставил им сам главврач областной больницы Ессентуков, вел хмурый пожилой водитель с пузиком и усами. Пока они ехали, он все время ворчал по поводу того, что такого пациента отправляют домой недолеченным, даже не подозревая, что его пациент здоров. Никита же думал то о Щукине, то о Зубкове, который доверил ему столь важное дело, но больше всего Никита думал о Звереве. Этот пришлый майор, который умел распутывать самые сложные дела, был очень симпатичен молодому оперу. Однако отказ Зверева помочь им в поисках Анны Ткачевой слегка разочаровал Никиту. Интересно, что бы сказал Зверев о плане, который, можно сказать, полностью разработал именно он – Никита Елизаров. Перед тем как замотать себя бинтами, Никита забыл побриться, и сейчас его подбородок чесался. Скрюченная рука онемела и кололась изнутри крохотными иголочками, поэтому Никита то и дело массировал ее пальцами.

Машина остановилась возле дома Щукина, Никита, опираясь на клюку, выбрался из нее, прошел через калитку и приблизился к будке. Он согнулся, его скулы напряглись, из глаз едва не потекли слезы.

Бездыханный Пират, окоченевший и скрюченный, лежал в углу будки. Отыскав в сарае лопату, Никита выбрал место и стал копать. Копать пришлось одной рукой, чтобы не нарушить выдуманную им легенду. Правая рука Никиты, на время ставшая культей, по-прежнему чесалась. Роя яму для мертвого пса, Никита вспомнил одну историю из своего детства. Это случилось, когда ему было одиннадцать, тогда они с сестрой и с родителями еще жили в Пензе. Он вспомнил два дня из своей прошлой жизни, которые сильно повлияли на всю его дальнейшую судьбу…

г. Пенза, июль 1930 года…

Их называли «троицей», но эту троицу уж точно нельзя было назвать святой…

Первого из троицы все звали Маврышкой. Почему этот парень получил данную кличку, Никита так никогда и не узнал. Также никогда он не узнал и его имени и фамилии, но этого Никите было и не нужно, впрочем, как и большинству ребят из его класса. Никита тогда учился в третьем, а Маврышка, который был на три года его старше, учился в пятом, так как не то в третьем, не то в четвертом остался на второй год. Это был невысокий, на полголовы ниже Никиты, жилистый мальчишка с худым скуластым лицом, оттопыренными ушами и вечно прищуренным глазом. Одевался Маврышка неряшливо, изо рта плохо пахло, руки этого малолетнего хулигана были покрыты цыпками, а сломанный в многочисленных драках нос постоянно сопел. Однако неприятная внешность была не самой отталкивающей чертой Маврышки. Худшее, что в нем было, по мнению окружающих, – это его гадливый характер. Несмотря на маленький рост, а по принятым меркам, Маврышка был самым настоящим коротышкой, этот сорванец наводил страх не только на сверстников и младшеклашек, но и даже ребята постарше, как правило, обходили этого ушастого голодранца стороной. Даже учителя и директор школы порой не находили управы на этого мелкого гаденыша, постоянно вызывали в школу его пьянчужку мамашу, которая если и являлась в школу после очередной проделки своего сына, то приходила непричесанная, с перегаром и в такой же несвежей одежке, в какой обычно хаживал и ее непутевый отпрыск. Отец Маврышки, по словам учителей, еще пять лет назад сел за то, что зарезал собутыльника в пьяной драке, и спустя полгода был убит в лагере при неизвестных обстоятельствах.

Вторым представителем пресловутой троицы являлся Сергей Гундоров по прозвищу Гунька. Чернявый, губастый, смуглокожий, этот мальчик в отличие от его приятеля Маврышки был гораздо более симпатичным в первую очередь из-за своих огромных карих глаз с большими ресницами и выгнутых коромыслом бровей. Мать Гуньки также частенько являлась по вызову в школу, но выглядела гораздо опрятнее и вела себя сдержанно, когда кто-нибудь из учителей отчитывал эту женщину за ту или иную проделку ее хулигана-сыночка. Отца у Гуньки не было, но все уверяли, что он был заезжим цыганом, который, обрюхатив Гунькину мать, тут же исчез из города, прихватив при этом у полюбившей его женщины все золотишко и наличность. Гунька был выше Маврышки, но не намного, и тоже, по общим меркам, считался коротышкой.

Третьим из троицы был Сима Карманов по кличке Шкарняк[9]. Тоже невысокий, круглолицый и конопатый, с вечно растрепанными волосами, широким носом и не слезающей с губ улыбкой. В отличие от Маврышки и Гуньки, Шкарняк не был столь отъявленной шпаной, как двое его вышеописанных приятелей, и даже учился без троек. Время от времени он даже общался и играл с другими ребятами, но стоило только ему повстречать кого-нибудь из двух других представителей троицы, Шкарняк тут же менял «окраску» и начинал вести себя так же гадко, как и оба его приятеля-коротышки.

В тот день Никита с двумя приятелями, Серегой Киселевым по кличке Компот и Фимой Лившицем, сидели на пеньках и резались в домино. Поставив меж собой перевернутый посылочный ящик, ребята щелкали по фанерной крышке импровизированного игрального стола костяшками, позабыв от азарта про все, что творилось вокруг.

Вскоре к играющим подошел и семиклассник Гена Ермолаев, живший в одном подъезде с Никитой и Компотом. Огромный и грузный – настоящий великан Гена был добряком и не гнушался общаться с младшими и даже иногда играл с ними в догонялки, ножички и в войнушку. Вежливо попросив у игроков разрешения, Гена отыскал какую-то картонку, так как свободных пеньков поблизости уже не нашлось, уселся на нее и тут же включился в игру.

В пылу развернувшейся баталии ни Никита, ни его противники по игре не заметили, как к усевшейся в кустах азартной четверке тихо подошел Маврышка. Поначалу он молча наблюдал за игрой, потом подошел ближе и смачно сплюнул себе под ноги. Наконец-то увидев незваного гостя, все четверо сидящих за столом ребят тут же прекратили игру, но не решались нарушить тишину. Первым всеобщее молчание нарушил Гена:

– Хочешь с нами? Садись…

– Чего?!! Я в такие игры не играю, тем более с мелюзгой и с такими тюфяками, как ты. – Маврышка скривил лицо и снова смачно харкнул в сторону.

Гена со свойственной ему невозмутимостью с улыбкой ответил:

– И с кем же ты играешь и во что?

Маврышка еще сильнее скривился.

– К кем надо, с теми и играю, а вот во что… В стиры[10] играю! В свару, буру и в очко! Одним словом, в такие игры, где на интерес играют.

Гена усмехнулся:

– В очко? В очко – это, конечно, сильно! Тем более в очко на интерес. – Гена оглядел приятелей. – В следующий раз пойдешь играть, меня зови. Я, конечно, с вами играть не буду, но посмотрю, как вы там свое очко на кон ставить будете.

Маврышка сдвинул брови и сжал кулаки:

– Че ты сказал, жирдяй?

Коротышка шагнул было вперед, но Гена встал и навис над ним, словно Голиаф над Давидом. Маврышка скрежетал зубами, но, видя, что его противник едва ли не на две головы выше его и как минимум вдвое тяжелее, вдруг отступил, снова сплюнул и быстро скрылся в кустах.

– Зря ты с ним так, – прошептал Компот, когда Гена с невозмутимым видом снова сел на свою картонку и потянулся за своими доминошками.

– А что он мне сделает?

– Сделает! Точно сделает, не один, так со своими дружками, – поддержал Компота Фима. – Задел ты его, а Маврышка обиды не прощает.

Гена отмахнулся.

– Да хватит вам уже! Кто у нас ходит? Никита, ты чего…

Гена не договорил, потому что в этот момент из кустов выскочил Маврышка и шарахнул Гену по голове выкорчеванным из земли старым трухлявым пнем, который он отыскал где-то неподалеку. Глухой удар услышали все, голова Гены дернулась, он скорчился и застонал. Однако в следующий же миг, вытряхивая из-за шиворота попавшие туда комья земли, грузно поднялся и, схватив за шкирку скалившегося от радости Маврышку, начал трясти его, как тряпичную куклу.

Маврышка заревел как сумасшедший, набросился на Гену с кулаками, стал лупить его ногами, но здоровяк не думал отпускать мелкого гаденыша и продолжал его трясти. Лишь после того как Маврышка, изловчившись, сумел вцепиться здоровяку в руку зубами, Гена отшвырнул своего неприятеля, и тот рухнул на землю. То, что произошло потом, заставило Никиту войти в ступор. Быстро оглядевшись, Маврышка заметил торчавшую из земли большую ржавую железяку, вырвал ее и бросился на Гену. Первые несколько ударов пришлись на предплечья и кисти, которыми Гена пытался прикрыться, четвертый и пятый удары достигли своей цели.

Из рассеченного лба Гены брызнула кровь, он пошатнулся, опустился на колени и снова прикрыл голову рукой. Еще дважды ударив здоровяка по рукам и дождавшись, когда тот упадет, Маврышка отшвырнул свое оружие, потом несколько раз ударил Гену ногой в живот и повернулся к Никите и его приятелям.

– Ну что, шушера, есть еще желающие посмотреть на то, как я играю в очко? – По вискам Маврышки тек пот, на губах выступила пена, а глаза сверкали яростным блеском.

Ни Никита, ни оба его друга не могли и пошевелиться. Маврышка, видя, сколько жути он навел на всех троих, торжествующе хмыкнул и указал на корчащегося от боли Гену Ермолаева:

– Отведите этого жирдяя к мамке, пусть она ему примочку сделает, и навсегда запомните, говнюки, что со мной шутки плохи.

Сплюнув в очередной раз, на этот раз уже на штаны лежавшего в его ногах Гены, Маврышка сунул руки в карманы и, насвистывая «Песню жигана», вразвалку удалился.

Два дня спустя…

Два следующих дня Никита не выходил из дома. Все это время он сидел в своей комнате и думал о Маврышке, вспоминая о том, как они с Компотом и Фимой помогали Гене Ермолаеву добраться до дома. Побледневшее от ужаса лицо матери Гены покрылось слезами, она помогла сыну подняться и захлопнула перед его сопровождающими дверь. Все это время Никита неустанно проклинал свою трусость, с трудом оправдывая себя тем, что и Компот, и Фима так же, как и он, не смогли вступиться за несчастного крепыша, а, дрожа от страха, наблюдали за происходящим на их глазах избиением. Лежа в своей кровати с книжкой, Никита то и дело сжимал кулаки и мысленно клялся, что, если нечто подобное в его жизни случится еще раз, он обязательно вступится за слабого и не спасует. Матери наконец-то удалось выгнать Никиту на улицу со словами: «Ты чего это у нас? То с дружками своими допоздна во дворе пропадаешь, то тебя из дому не выгнать! А ну, сбегай в булочную, а то дома крошки хлеба не осталось».

Спустя пять минут с авоськой и тремя смятыми рублевками в руке Никита вышел из подъезда и быстрым шагом двинулся вдоль домов. Ноги Никиты тряслись, он прекрасно знал, что короткая дорога до булочной идет через поросшую кустами пустошь и имеет дурную славу. По словам Фимы Лившица и еще дюжины местных ребят, Никита знал, что именно там очень любит проводить почти все свое свободное время Маврышка со своими дружками. Именно там они регулярно курили папиросы, резались в стиры и даже пили портвейн. Туда же они часто силком отводили ребят, тем или иным способом переступивших дорогу злосчастной троице, и наказывали за борзость. Кого-то просто ставили на деньги, кого-то били, но были и такие, которым пришлось по-настоящему унижаться. Таких ставили на колени и обливали грязной жижей из соседнего ручья, кого-то привязывали к дереву и секли прутом, а одного мальчика, который отказался платить дань малолетним ублюдкам, избили, повалили в грязь и поочередно помочились на голову. Жаловаться решались немногие, а тех, кто решался, обычно спустя какое-то время снова тащили на пустошь и расправлялись с ними.

До сей поры мало кто из его приятелей и прочих местных ребят решался ходить через пустошь и ходил по обходной дороге, но сегодня, прекрасно помня свою клятву, Никита решил, что пойдет по короткому пути. Он твердым шагом двинулся по тропинке к росшим в сотне метров кустам и собирался пройти через пустошь, и именно тут он и увидел шагающего у него за спиной Симу Карманова по прозвищу Шкарняк. Никита вздрогнул, остановился как вкопанный и тут же сошел с дороги. Когда Шкарняк поравнялся с Никитой, то остановился и указал на авоську, которую паренек держал в руке:

– В магазин шуруешь?

Врать Никита не решился.

– Мать за хлебом послала.

Шкарняк огляделся по сторонам и вновь посмотрел на Никиту с недобрым прищуром.

– Значит, фильками[11] богат. Сколько мать отсыпала?

Никита почувствовал, как лоб покрывается испариной.

– Три рэ у меня с собой, на буханку хлеба и на две бутылки молока…

Шкарняк схватил Никиту за запястье, разжал пальцы и вытащил из руки три полученные от матери помятые рублевые купюры. Шкарняк усмехнулся:

– Не соврал! Хвалю. – Вымогатель вернул Никите две рублевки, а третью сунул себе в карман. – Раз не соврал, два рэ возвращаю. Аккурат на хлеб и бутылку молока хватит.

Никита поморщился:

– Мать две просила купить…

– Скажешь матери, что купил две, но одну по дороге разбил, – перебил Шкарняк. – Чего же вас всех все время учить нужно. Ладно, пошли, проведу тебя мимо своих, а то если они тебя увидят, то и остальные два рубля отнимут. Пошли, не бойся. – Шкарняк одобрительно похлопал Никиту по спине и подтолкнул в сторону кустов, в которых находилась злополучная пустошь.

Они прошли метров триста, и Никита увидел очищенную от кустов поляну, на которой был установлен сколоченный из досок стол и пара врытых в землю самодельных лавок. Тут же было оборудовано и сложенное из старых кирпичей кострище, в котором уже горели дрова. За столом на одной из лавок сидел Маврышка и старым самодельным тесаком точил березовый сук. Напротив Маврышки сидел Гунька и пил что-то дымящееся из алюминиевой кружки. Увидев Шкарняка в сопровождении Никиты, Маврышка оживился.

– Очередную жертву привел? Отлично, тащи-ка его сюда.

Шкарняк подтолкнул Никиту вперед и процедил:

– Иди уже! Я же сказал, что проведу тебя, а я свое слово держу, – и добавил уже для своих более громко: – Этот мне уже заплатил, так что пусть топает своей дорогой.

– А ну погодь, чего это, пусть топает? Подожди… – возмутился Маврышка, но Шкарняк уже подошел к столу и швырнул на него смятый рубль.

– Пусть идет, он за это заплатил. Оставь его.

Никита, не дожидаясь, чем закончится спор двух хулиганов, ускорил шаг и в этот момент увидел привязанного к дереву лохматого белого щенка с отвислыми черными ушами и таким же пятнышком на боку. Щенок лежал на земле и как-то очень жалостливо смотрел на Никиту. Елизаров чуть сбавил темп, но останавливаться не стал и вскоре покинул поляну.

Остальной путь он проделал едва ли не бегом. Купив в магазине буханку хлеба и пол-литра молока, вышел на крыльцо. Тут-то навстречу ему попался высокий статный темноволосый мужчина лет тридцати пяти в форме капитана милиции. Высокий, ладный, спокойный и уверенный взгляд, Никита невольно вытянулся в струнку.

– Слышь, парень! – пробасил милиционер вполне добродушно. – Не подскажешь, как мне на Полтавскую попасть. Ты ведь наверняка местный?

Никита сглотнул и указал направление.

– Через пустошь дорога есть, только… – Никита запнулся.

– Что только?

– Да так! Ничего… Можно в обход пройти, только так дольше, но если через пустошь пойдете, то на развилке правее берите, потом на следующей опять правее, тогда не заблудитесь.

– Понял, спасибо, дружище. – Капитан улыбнулся и в шутку козырнул. После чего двинулся совсем в другом направлении.

– Я же сказал, туда вам надо…

– Я понял, только туда я потом пойду, мне тут еще в пару мест заскочить нужно, а только потом на Полтавскую.

Капитан подмигнул Никите и вскоре скрылся за углом. Эх, рассказать бы этому… кто в пустоши на поляне обретается, да про все грешки злобной троицы поведать, уж этот бы им показал, где раки зимуют. Никита тяжело вздохнул и посеменил в сторону объездной дороги, сделал полсотни шагов и обернулся: «А чего это я трушу, пройду мимо этих, денег у меня все равно больше нет, осталась какая-то пара гривенников, и все». Никита решительно развернулся и двинулся к пустырю.

* * *

Подходя к тому самому месту, где троица оборудовала себе место для отдыха, Никита ощущал, как пот течет по его спине. День был солнечный и даже душный, но потел он не от жары. Капли, которые текли меж лопаток, были холодными и просто леденили душу. Смутные мысли терзали его: «А что, если вернуться, зачем мне все это? Никто… да-да… никто из приятелей сейчас не пошел бы этой дорогой, так зачем же я?..» Мысли прервал громкий визгливый собачий лай, Никита почувствовал запах гари, потом раздался дикий и жалобный визг. Сердце забилось так сильно, что он ощутил головокружение. Снова пахнуло гарью, снова раздался визг, и тут Никиту словно подменили. Он бросился к злосчастной поляне, и то, что он увидел, заставило его побагроветь. Холод сменился пламенем, страх превратился в ярость.

Трое коротышек-выродков стояли возле врытого в землю креста, сделанного из орешника или осины, громко хохотали, о чем-то спорили и подкидывали к кресту зеленый лапник. На кресте, распятый, висел тот самый пес, белый с черными ушами, и жалобно скулил. Не задумываясь ни на секунду, Никита бросился вперед. Он ударил плечом Гуньку, отчего тот рухнул в траву. После этого Никита с размаху саданул по лицу Маврышке авоськой с продуктами. Бутылка с молоком лопнула, послышался звон разбитого стекла. Маврышка, залитый молоком, взвыл как сумасшедший. Из рассеченной брови брызнула кровь, которая смешалась с молоком и обагрила рубашку маленького злодея. Видя все это, Шкарняк, который только сейчас понял, в чем дело, поначалу подался вперед, но, встретив яростный взгляд Никиты, невольно отшатнулся. Никита подбежал к костру, выдернул из земли уже пылающий крест и отскочил в сторону. Щенок, не понимая, что он оказался в объятиях своего спасителя, сильно хватанул Никиту за палец. Брызнула кровь, но Никита, напротив, не откинул щенка, а прижал его к груди. В этот самый момент Гунька, который уже успел встать, схватил какую-то палку и стал лупить им Никиту что было сил. Маврышка вскоре тоже пришел в себя и тоже бросился на Никиту с кулаками. Его сбили с ног и пинали не меньше минуты, но Никиты лежал спиной вниз, закрывая при этом все еще скулящего щенка. Удары сыпались градом, но Никита, стиснув зубы, терпел.

В этот момент раздался чей-то крик. Его неприятели как будто отступили, и вскоре сквозь уже отекшие от побоев веки Никита увидел своего спасителя. Темноволосый капитан стоял поблизости и держал за шиворот Гуньку и Шкарняка. Маврышка корчился на земле, держась за скрюченную руку.

– Сука ментовская! Ты мне руку сломал и зуб выбил, – шепелявя, визжал Маврышка дрожащими зубами. – Теперь живи и оглядывайся, я тебе, суку, попишу, дай только срок.

Капитан же в ответ только улыбнулся.

– Подрасти сначала, карапуз, а потом уж будешь мне грозить. Я тебя, гаденыша, запомнил. Еще раз мне на глаза попадешься, я тебя в спецприемник определю, таким выродкам среди нормальных людей делать нечего.

Сказав это, капитан отшвырнул Шкарняка, дал под задницу Гуньке и помог Никите встать.

– Сам идти можешь? – Никита закивал. – Сейчас я тебя до больницы провожу, медицинская помощь тебе явно не помешает.

– А он? – с дрожью в голосе поинтересовался Никита, не выпуская из рук все еще скулящего щенка.

– И его к ветеринару доставим! Ты же, как я понял, на Полтавской живешь?

– На Полтавской, дом номер пять.

– Вот и хорошо. Буду теперь за тобой приглядывать, я ваш новый участковый, так что не дрейфь, малой! Есть у тебя теперь защитник.

Капитан улыбнулся и взъерошил Никите волосы.

Никита улыбнулся в ответ. В тот день он зарекся, что никогда больше не станет трусить и обязательно будет служить в милиции.

Глава четвертая

Закончив с захоронением Пирата, Никита наконец-то поднялся на крыльцо и отпер дверь ключом, который достал из-за дверного косяка. Войдя в дом, закрыл за собой дверь, выпрямился и расправил плечи. Вступительная часть операции окончилась, и Никита вздохнул с облегчением, хотя и понимал, что самое сложное еще впереди.

Он поставил к стене клюку. Огляделся и вдруг почувствовал, что чертовски голоден. Когда они с Зубковым разрабатывали план операции, почему-то ни тот, ни другой не подумал, что Никите, возможно, придется провести здесь не один и не два дня. Вот черт, а есть-то как хочется. Никита, недолго думая, решил осмотреть дом Щукина на предмет съестного. Хлеб, кусок сала, в погребе был ларь с картошкой, Никита ликовал.

Спустя час он уже сидел за столом и с аппетитом уплетал жаренную на плитке картошку и пусть и заветренное, но все же вполне приличное сало с луком и хлебом. Как только он закончил трапезу и убрал со стола, лег и, откинув все тревожащие его мысли, почти сразу уснул.

На следующее утро Никита проснулся рано, умылся, позавтракал и долгое время не знал, чем себя занять. Время тянулось медленно, и, чтобы хоть как-то его скоротать, Никита заглянул в один из шкафов, нашел там книжку про пчеловодство и, начав ее читать, узнал, что, помимо меда, пчелы дают еще много полезных продуктов, таких как прополис, воск и пчелиный яд. Когда Никита перевернул десятую страницу, с улицы донесся возглас:

– Сосед! Ты дома? Это я, Глафира Ничипоренко… соседка твоя. Мне сказали, что выписали тебя. Тебе молочка козьего не надо? Вкусное молочко… парное.

Никита вздрогнул. Началось. Помня о том, что соседи не должны ничего знать про подлог, Никита открыл окно. У калитки стояла грудастая баба лет тридцати в стеганой фуфайке и с крынкой в руке. Никита что-то невнятно пробормотал и замахал рукой, тем временем второй прикрывая рот.

– О, как тебя перемотали-то всего, прям не узнать.

«Так мне то и нужно», – подумал Никита. Баба тем временем не уходила.

– Так чего? Не нужно молока?

Никита яростно помотал головой.

– Ну, как знаешь! – Женщина замешкалась, потом спросила: – А меда дашь? А то у меня кончился, а Сенька мой засопливил.