– Мы вас ни в чем не обвиняем, – возразил Санти.

– Вам и не нужно меня обвинять. Вы думаете, что убийство Кси воспроизводило произведение искусства. Думаете, что я убила Кси в подражание своей матери. Думаете, что я сумасшедшая. – В голос Лии зазвучали нотки истерики.

Санти настороженно смотрел на нее, ожидая следующего слова, следующей фразы.

– Может, закончим на этом?

«Нет! Ты спятил, Бреннан? Она говорит. Собирается что-то рассказать. А этой женщине есть что рассказать. Ты чертов идиот, кого, черт возьми, ты думаешь защитить?» Эти слова почти слетели с губ Санти, но в последний момент он заменил их на другие, и звучали они почти искренне:

– Если нет другого выхода… но я еще не закончил. Нам придется продолжать говорить об этом. Мы никого ни в чем не обвиняем, но вы должны понимать, что мы делаем свою работу.

Лия кивнула и покачала головой.

Коннор встал и проводил инспектора Абада из кабинета.

– Я понимаю, что вы злитесь, но присутствие на допросах заставляет сеньору Сомосу очень нервничать. Мы только начали терапию. Обещаю, что как только наши отношения врача и пациента установятся и мне станет ясно, что она со значительной степенью вероятности уже способна выдержать допрос, я дам вам знать. Я понимаю, что вы ведете расследование. Просто я должен позаботиться о здоровье этой женщины.

– Знаете что, Бреннан. Я скажу вам, о чем думал, пока мы были там. Я думал о том, сможете ли вы поставить себя на место родителей этой девочки. Они подозреваемые, и в то же время они видели, как дочь умерла у них на глазах. Вы думали о своей пациентке. Я – о том, что мне нужно поймать убийцу. И знаете почему? Потому что в доме было еще пятеро, и они не убивали Ксиану Ален. Этим пяти людям нужно продолжать жить своей жизнью. Так что прекратите смотреть на меня как на врага. Враг – это чудовище, способное перерезать горло пятнадцатилетней девочке. Если вам ее не жаль, попробуйте представить, что она могла бы быть вашей дочерью.

Коннор молчал, не зная, что ответить. Точнее, стараясь удержать то, что отчаянно пыталось вырваться наружу. Что он тоже должен выполнять свою работу. Поиски виновного не вернут Ксиану Ален к жизни. Он слишком хорошо знал, каково это, когда умирает ребенок. Когда умирает ребенок, ты и сам умираешь внутри. Высыхаешь. Пустеешь. Становишься ободранным. Меченым. Потерянным. Запутавшимся. Потемневшим. Обозлившимся. Виноватым. Вынужденным преодолевать. Когда ребенок умирает, ты, наконец, перестаешь бояться, потому что его больше нет. Тебе нечего бояться и нечего больше терять. На кой черт ему знать, каково это – обнимать безжизненное равнодушное тело дочери на полу.

В конце концов он ответил:

– Нет, я не могу себе этого представить.

Близнецы

– Кондиционер починили, – сообщила Ана, врываясь в кабинет Санти.

– Ана, я же просил тебя не входить без стука. Где, черт возьми, ты была? Вчера днем мне позвонили из больницы, пригласили на сегодня поговорить с Лией Сомосой. Я пришел рано утром, а тебя нет.

– Сегодня мне пришлось отвезти Мартиньо к педиатру.

– У тебя был выключен мобильный.

– Повторяю, я была у педиатра.

– Мне пришлось идти одному.

– В чем дело? Ты сегодня проснулся с ощущением «мы – команда»? Напоминаю: вчера ты один навестил соседей Аленов, после того как солгал мне, что едешь домой.

– Вчера было вчера. И хорошо бы, если бы ты время от времени вспоминала, кто руководит расследованием, а это – я. И, если не ошибаюсь, вчера ты мне тоже солгала.

– Ладно. Оставим это.

– Я еду в шале Аленов. Хочу поговорить со старухой. Ты идешь?

– Разумеется.

Ана ни за что на свете не упустила бы возможности съездить туда. Она просматривала снимки один за другим. Смотрела видео. Но ей не терпелось взглянуть на дом.

По дороге в машине Санти рассказал ей о разговоре с Лией Сомосой.

– Она выглядит такой виноватой, что я могу думать только о том, что это не так. Ее глаза, ее нервозность… этот вид, словно она скрывает какую-то невероятную тайну, приведут ее прямиком в тюрьму. Не знаю. Не может все быть так просто.

– Это не так и просто. У тебя никаких доказательств. И она собиралась умереть.

– Кратчайшее расстояние между двумя точками – прямая. В реальной жизни, когда кто-то выглядит виноватым, обычно он и виноват.

– Но?

– Но я думаю, что эта женщина действительно любила девочку.

– С чего ты взял?

– Она с трудом произносит имя Ксианы. Она в шоке. Мне кажется, даже доктор немного растерян из-за нее. Мы предполагали, что эта женщина пыталась убить себя, поскольку не в силах вынести того, что сделала. Но, думаю, она просто не выдерживает случившегося.

– Неужели ты полагаешь, будто это сделал кто-то из остальных?

– Не говори ерунды. Я хожу по кругу. Безусловно, она остается главной подозреваемой. Мы всегда можем допустить, что она великая актриса и инсценировала самоубийство, чтобы заставить нас пожалеть ее.

– Что там с попыткой суицида?

– Это произошло в прошлую субботу. Тео и Сара отправились на дневную мессу. Их не назовешь набожными прихожанами, но, похоже, после смерти дочери они решили побывать на службе. Из дома вышли в восемь, но когда добрались до церкви, Тео вспомнил, что не оставил старухе лекарство. По субботам и воскресеньям сиделка не работала. Он вернулся домой и нашел старуху спящей. Позвал Лию, но та не ответила. Уже собирался выходить, когда заметил, что из-под двери ванной льется вода. Вышиб дверь и обнаружил Лию, которая истекала кровью в ванне. Она оставила кран открытым, и это спасло ей жизнь. Это не было фарсом.

Санти махнул рукой охраннику.

Тео и Саре принадлежал дом под номером три, должно быть, один из самых больших в их районе. Санти вспомнил, что супруги жили там почти семнадцать лет, с самого начала. Наверняка купили дом еще на этапе планирования. Как и остальные шале, их жилье было построено из мелкого дикого камня и имело веранду, выходящую в сад, с деревянными перилами в тон ставням по всему дому. Сад выглядел прекрасно ухоженным, а лужайка – так, словно ее нарисовал ребенок: зелень из коробки с акварелью, азалии и гортензии в цвету. Территорию огораживала каменная стена, часть которой закрывали кусты жасмина, чей аромат разносился по всей округе.

– Дом, где работает моя мама, находится на другой улице, номер четырнадцать.

– Ну что ж, выходим. Позволяю тебе говорить.

Дверь открыл Тео Ален.

– Инспектор? Извините, я кое-кого ждал.

– Вы сегодня не на работе?

– Отпросился на день. Вам что-то нужно?

– Нам нужно поговорить с доньей Амалией.

– Хорошо, проходите. Проходите. Конечно. Да, конечно. В общем… дело в том, что… понимаете, нашей сиделке пришлось уволиться. На самом деле я жду кандидата от агентства по трудоустройству. Наконец. В любом случае. В общем… я еще не помогал ей встать. Сара утром привела ее в порядок, и она в своей комнате, так что вам лучше поговорить с ней там. Пойдемте за мной.

Ана осмотрелась по сторонам. Двухэтажный дом производил впечатление очень просторного жилища. На первый взгляд на первом этаже располагались только кухня и огромная гостиная-столовая. Внимание моментально привлекла репродукция знаменитой «Туфельки» Авроры Сиейро на стене столовой – Ана заметила снимок из холла.

Дальше находилась кухня. А рядом с лестницей обнаружился лифт.

На втором этаже комнат было значительно больше. Семь дверей. Все закрыты. Ана насчитала пять спален и две ванные комнаты. На стенах висели картины Лии Сомосы. Ее живопись воспринималась энергетически очень насыщенной. Геометрия, разноцветные фигуры, заключающие в себе образы сюрреалистического характера. Все равно что взять Пикассо и Дали и смешать их в компьютерной программе.

– Какая комната принадлежала Ксиане? – спросила Ана.

Тео указал на дверь в конце коридора.

– Там уже убрались, – сообщил он, открывая дверь в комнату старухи.

Обставлена комната Амалии Сиейро была очень аскетично: только кровать, комод и тумбочка с Библией.

– Доброе утро, донья Амалия.

Раздался звонок в дверь.

– Никаких проблем, – заверила Ана. – Мы всего на несколько минут.

Тео извинился и вышел из комнаты.

Амалия Сиейро была одета во все черное, чему с учетом недавних событий никто бы не удивился. Ану поразило другое: губы старухи оказались накрашены красным. Краска беспорядочно просачивалась в морщинки вокруг рта, и смотрелся он почти кровоточащей раной. Никаких украшений она не носила, кроме толстой золотой цепочки-шнура на шее и двух одинаковых подвесок с буквой А.

– Донья Амалия, прежде всего мы хотим выразить соболезнования в связи с утратой в вашей семье, – произнесла Ана.

– Все умирают. Аврора умерла. «Я не умру раньше тебя», – говорила она. Но умерла. Ксиана умерла. Лия чуть не умерла. Все предрешено. Мы все умрем. И мы все воскреснем на третий день.

«Она заговаривается», – подумала Ана и быстро взглянула на Санти.

– Донья Сиейро, – начал он, – я понимаю, что вы всю жизнь прожили со своей сестрой Авророй и воспитали девочек-близняшек.

– Вдвоем. Мы всегда были вдвоем. Всегда вместе. Вместе. Я с ней никогда не расставалась. А потом появились они, такие крошечные, понимаете? Такие же, как мы. Они были похожи на нас. Мы снова стали вместе.

Старуха говорила быстро, и Ана старалась вникнуть в ее слова, не в силах отвести глаза от словно бы окровавленных губ, скрывавших мелкие желтые острые зубы.

– Подождите минутку, – вклинился Санти. – Вы с Авророй тоже были близнецами?

– Близнецами. Сестрами. Точными копиями. Мы были двумя одинаковыми половинками. Я никогда не оставляла ее и никогда не брошу наших девочек.

– Так. Вы помогали сестре в написании ее произведений. В частности, помните ли вы эту работу Авроры?

Санти показал фотографию старухе.

– «И сказал Господь [Бог] Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему? И сказал [Господь]: что ты сделал? голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли»[15].

По спине Аны пробежал холодок.

– Донья Амалия, данная фотография основана на истории Каина и Авеля? Олицетворяла ли ваша сестра его смерть?

Старуха, казалось, немного пришла в себя.

– Это было просто ее искусство, понимаете? Она была одержима кровью. На том снимке я умерла за нее. И я воскресла. Так же, как это сделала Ксиана.

Санти и Ана посмотрели друг на друга.

– Ксиана мертва. Вы знаете это, правда?

Старуха подняла взгляд. Она снова казалась оторванной от реальности.

– Ксиана воскресла. Она приходила ко мне несколько дней назад ночью. Она сидела в изножье кровати. Это была она. В белой ночной рубашке. Я видела ее так же, как вижу сейчас вас. Было темно, но это точно она. Ее светлые волосы сияли под луной. Я слышала ее голос. Она разбудила меня, коснувшись руки. Я открыла глаза и увидела ее. Затем она подошла к двери. Перед тем как уйти, она тихо сказала мне: «Тетя Амалия, почему моя крестная так поступила со мной?»

В едином ритме

Адриан Валиньо просматривал свою лекцию для конференции по психическому здоровью, которая должна была состояться в Сантьяго-де-Компостела в сентябре. Хотелось все подготовить, прежде чем уйдет в отпуск. А еще хотелось понять, где взять достаточно времени на это, учитывая его рабочий график.

В дверь постучали.

– У тебя найдется минутка для старого друга?

Говорившей оказалась Сара Сомоса. Адриан обрадовался, увидев ее в больнице. Как психиатр, он привык анализировать поведение окружающих, даже не осознавая этого. Так что он хорошо знал о характере отношений Сары и Лии. Они являлись почти взаимодополняющими существами. Тот факт, что Сара пока не появлялась в больнице, озадачил его, хотя, если честно, произошедшее было настолько травмирующим событием, что можно ожидать любой реакции.

– Конечно, заходи. – Он поднялся и поцеловал ее. – Решила навестить Лию?

– Наверное, – произнесла Сара, поигрывая стеклянным пресс-папье, стоящим на столе.

Адриан промолчал, предлагая ей высказаться.

– Мне бы хотелось, чтобы ты прописал мне что-нибудь, что поможет уснуть. Первые несколько дней я принимала таблетки, но они мне не подошли, поэтому я от них отказалась. Не знаю, может, у тебя есть что-то менее сильное. И кстати, я могу поделиться с Тео. И еще я хочу, чтобы ты рассказал мне, что происходит с Лией.

– Конечно. На самом деле, после похорон я оставлял Тео коробку с таблетками.

– Мы с Тео в последнее время мало разговаривали.

– Это нормально в таких ситуациях.

– В этой ситуации нет ничего нормального. Тео вернулся к работе как ни в чем не бывало. Инес и Фернандо прячутся в своем доме, как будто это их не касается. Моя тетя повредилась рассудком и твердит, что Ксиана является ей ночью. Меня, как и всех нас, подозревают в убийстве дочери. А моя сестра едва не умерла, когда мы с мужем отправились в церковь в Кашейрасе, потому что тетя настаивала на еженедельной мессе за мою дочь. Нет, это не нормально. И самое страшное, мне все равно. Единственное, что имеет для меня значение, это то, что я потеряла дочь. Мне очень больно. Я не могу ничего делать, только плачу и плачу. Это нормально, я знаю. Но тогда объясни мне, почему Лия, которая любила ее, как любила бы собственную дочь, не плачет. Вообще. Ни единой чертовой слезы. Абсолютно. Я не понимаю. Поэтому не прибегай к понятию нормы, когда говоришь со мной.

– Сара, потерять дочь очень тяжело, но ты сможешь это пережить. И думаю, мысль о том, что ее убила твоя сестра, слишком тяжела для всех, даже для тебя. Я хорошо тебя знаю. Ты яркая и жесткая. Как алмаз. Но подумай, возможно, тебе нужно обратиться за помощью, чтобы не оказаться в той же ситуации, что и Лия.

Сара встала и, подойдя к окну, повернулась к Адриану спиной.

– У меня нет ни единого воспоминания из жизни, не связанного с Лией. Я всегда знала, что происходит у нее в голове. Я всегда знала, что она слишком чувствительна для этого мира, Адриан. Удивительна человеческая природа, ведь мы такие одинаковые снаружи и такие разные внутри. Или не настолько уж разные. В конце концов, мы влюбились в одного и того же мужчину.

– Между вами никогда не было проблем.

– Нет, я думаю, нет. Когда они с Тео встречались, я была в Мадриде, заканчивала учебу. Когда я вернулась, она уже сосредоточилась на рисовании, они больше не были вместе. Я влюбилась, стоило только увидеть его. Как только ты мне его представил. Я догадалась, что это Тео моей сестры, о котором она говорила весь семестр перед отъездом в Лондон. А он к тому же понимал, что она не собирается возвращаться к нему. Это было так. Я видела это и знала. Я сразу поняла, что хочу провести с ним остаток своей жизни. Для него все происходило иначе. Я думаю, он все еще был одержим ею, понимаешь? Загадочный образ художницы очень привлекателен. Конечно, Лия не была готова вести нормальную жизнь. Она всегда находилась в поиске, погруженная в творчество. Любовь, семейная жизнь… все это отступало на второй план. Так мне удалось заполучить Тео. Я вынудила его влюбиться в меня. В мое тело, не принадлежащее Лии. В мой разум. В мои взгляды на жизнь. И всего через полгода мы поженились. Он оставил Лию и женился на мне. Ты можешь себе представить, что бы случилось, если бы об этом узнали копы? Это стало бы поводом заподозрить Лию в ревности.

– А она ревновала?

– Адриан, ты поверишь, если я скажу, что это я к ней ревновала?

Адриан прекрасно знал, когда кто-то лжет, а когда нет. Сара не врала. И все же казалось невероятным, что Сара могла ревновать к сестре. Она была в тысячу раз привлекательнее Лии. Он знал, что Тео без ума от своей жены. Начав с ней встречаться, он вычеркнул Лию из своей жизни. Лия уехала в Лондон на курсы, и его это сокрушило, а потом он встретил Сару. Адриан сам познакомил их, и они больше не расставались. Тео был полностью поглощен ею, и Адриан понимал его. Лия по сравнению с Сарой выглядела не более чем бледным отражением. И вот перед ним Сара, одетая в черное платье, прислонившаяся к окну, признается, что ревнует к своей близняшке.

– Мне трудно в это поверить.

– Мне следовало быть умнее. Мне следовало сделать то же, что и она, просто жить своей жизнью, не отдавая себя никому. Когда разделяешь с кем-то жизнь, ты отказываешься от части себя. Став матерью, ты отходишь на второй план. Она была намного умнее меня, поставив творчество превыше всего. Ее творчество всегда останется с ней. И теперь, когда моя дочь умерла, что осталось мне, Адриан? Что мне осталось?

– У тебя осталась Лия. Иди и поговори с ней. Вам нужно помириться. Ты не можешь всерьез поверить, что она…

– Как ты ее находишь? А тот врач, что ею занимается?

– По словам доктора Бреннана, Лия находится в состоянии глубокого шока. Она пыталась покончить с собой. С ней нужно быть очень осторожными. Бреннан – отличный профессионал. Он получил степень здесь, но долгое время практиковал в Ирландии. Он там родился, прожил много лет. Учился в Галисии, а затем вернулся в Ирландию. Приехал сюда три года назад. Если это тебя успокоит, я бы доверил ему психическое здоровье собственного сына. Он серьезный, образованный и, главное, очень ответственный парень. Никогда не оставляет ничего сделанным наполовину. Это касается очень многого. Можешь быть спокойна. Думаю, если Лия отправится в «Родейру» и Коннор регулярно будет ее посещать, мы сможем помочь ей пережить плохие времена. Но я не собираюсь тебе лгать: твоя помощь очень важна.

Сара кивнула.

– Отведи меня к ней.

Адриан проводил ее на верхний этаж.

– Она наверняка уже оделась и ждет с чемоданом наготове. На самом деле, я не знаю, найдем ли мы ее еще в палате. Коннор вызвался сопровождать ее.

Лия еще не ушла. Она сидела в синем кресле, предназначенном для родственников больного. Все те дни, что она провела в больнице, никто в нем не дремал.

Сара замерла у двери. Лия подняла глаза и, как только увидела сестру, встала.

– Сара!

Лия подошла к сестре и обняла ее. Сара не пошевелилась. Она стояла, опустив руки вдоль тела. Тогда Лия разрыдалась. Сначала тихо. Затем все громче и громче. Видя, как слезы катятся по ее щекам, Адриан решил оставить сестер наедине.

Продолжая плакать, Лия сбивчиво и торопливо проговорила:

– Боже, Сара! Я не знаю, почему плачу. Кажется, я все это время держала эмоции в себе. Думаю, мне нужно поплакать вместе с тобой. И я так рада тебя видеть… Я думала, думала… а ты думала, что я… Я никогда не смогла бы причинить вред Кси. Потому что она была частью тебя. Нас. Я никогда… И я не могла этого вынести, понимаешь? Я не могла вынести того, что ты думала, будто это сделала я. Я всегда… всегда знаю, о чем ты думаешь, и ты подумала, что я… это из-за маминой фотографии. Ты думала, что я сошла с ума. Я никогда… Сара, я так рада, что ты пришла… Меня не волнует, что думает этот полицейский, правда, мне все равно, но мне нужно, чтобы ты сказала, что веришь мне. Потому что ты мне веришь, да? Ты мне веришь?

Сара посмотрела на сестру. Подняла руку и погладила ее короткие волосы. Откинула со лба короткую черную челку. Прижала ее к себе.

– Ты мне клянешься? – спросила Сара.

Лия кивнула, не переставая плакать.

Сара обняла ее еще сильнее. Пока у Лии почти не перехватило дыхание. Так они и остались, слившись вместе. Утешение. Никаких действий – только чувства, которые сопровождались ударами их сердец.

Как это было всегда. Так должно быть всегда.

Дуб на закате

«Родейра» меньше всего походила на психиатрическую клинику, какой ее обычно представляют. Альба, ее основательница, так и планировала. Она мечтала о тихом уединенном местечке, где ее пациенты могли бы прийти в чувство, не ощущая себя заключенными в психиатрической лечебнице. Конечно, такой подход давно не был новаторским, но за плечами Альбы стоял безупречный послужной список и авторитет среди коллег. Все это и сделало «Родейру» идеальным местом для выздоровления.

Лия уснула. Коннор краем глаза наблюдал за ней, пока они ехали по шоссе, по Камино де Нойя. Он выключил музыку. Хороший сон куда лучше кучи таблеток и всевозможных снадобий.

«Родейра» находилась в Абелейре, на дороге между Нойей и Муросом. Она представляла собой огромный каменный дом, окруженный большими ухоженными садами. Высокие каменные стены, казалось, вовсе не призваны изолировать пациентов от внешнего мира. «Но именно в этом и заключается их задача», – подумал Коннор, проезжая через главные ворота.

Альба Фернандес была невысокой пышной женщиной. Коннор где-то читал, что люди склонны больше доверять толстым людям, но считал такое предположение глупым. Даже не сомневался, что это не научное исследование, а скорее всего журнал из тех, что раздают вместе с воскресной газетой. Но правда заключалась в том, что в присутствии Альбы все сразу чувствовали себя очень комфортно.

Лия до сих пор спала. Коннор знал, что это нормальная реакция после преодоления сильного эмоционального напряжения. Визит Сары, возможно, принес больше пользы для выздоровления его пациентки, чем приветливость и профессионализм Альбы вместе взятые.

Он припарковал машину и склонился над Лией, чтобы разбудить ее. Каждый раз, когда она находилась рядом, Коннора охватывало чувство сродни отцовскому. Хотелось обращаться с ней как с маленькой девочкой. Он смотрел на длинные ресницы Лии, когда она внезапно распахнула глаза. Коннор отстранился. Его по-прежнему впечатлял ее беспомощный, глубокий и пытливый взгляд.

– Мы приехали.

Лия заозиралась по сторонам, в какой-то момент задержав внимание на лошади в глубине сада. Было без четверти десять вечера, и солнце близилось к закату. Коннор сразу понял, что Лия впитывает в себя окружающую картину, чтобы позже воспроизвести ее. Он завидовал ее фотографической памяти и художественному мышлению. Когда у человека есть такое страстное увлечение, как у Лии Сомосы, пережить трагедию гораздо легче. Ему стоит поговорить с Альбой, чтобы та в основу восстановления Лии заложила ее желание снова рисовать. Коннор не будет торопиться с терапией, отложит до следующей недели.

Альба поприветствовала их и проводила Лию в комнату, а Коннор остался в саду. Да, он завидовал Лии. Здесь хотелось остаться. Ничего больше не делать, кроме как погрузиться в размышления.

Ничего не делать, кроме как забыть прошлое и научиться не винить себя.

Возможно, Лия Сомоса этого достигнет. Только при условии, что не виновна в смерти девочки. «Чего нельзя сказать обо мне», – подумал Коннор, пристегивая ремень безопасности и поворачивая ключ в замке зажигания.

Чем заняться в пятницу в июле

По пятницам вечером Инес и Фернандо ходили в кино. Всегда, если только у них не имелось каких-то обязательств. В полдень они просматривали афишу и спорили о том, какой фильм посмотреть. Фернандо нравились европейские картины, желательно с субтитрами, и он предпочитал старинные. Инес больше нравились фильмы ужасов и крупные американские блокбастеры. В итоге они тянули жребий. В тот полдень Фернандо не сверялся с афишей, а Инес не касалась этой темы. Они ели молча, как обычно в последние две недели. Инес сидела на диване и листала книгу. Фернандо вцепился в свой айпад и бесцельно бродил по интернету. Так они провели день. Ближе к вечеру он предложил приготовить суши и сашими, поскольку утром ходил на площадь, где купил паштет из тунца и хорошего норвежского лосося. Инес оторвалась от книги и спросила, нашел ли он уже японский нож, который им подарили на свадьбу. Он не ответил и через десять минут позвонил в ресторан «Портико», чтобы заказать картофельный омлет с чоризо.

На соседней улице, в доме номер три комплекса Лас-Амаполас, старая Амалия читала Библию. Тем утром к Тео пришла женщина, желающая получить работу сиделки. Тео нашел кандидатуру подходящей и отправился к Амалии представить ее. Амалии та показалась слишком маленькой, а ведь порой она была не в состоянии самостоятельно встать с постели. В ту ночь она смогла. В отличие от очень сильной Ольги, которая могла нести ее практически без усилий, эта Мерче выглядела так, что вряд ли сможет помочь. Амалия продолжила читать книгу Откровения.

Амалии было страшно. Она чувствовала себя одинокой в этом доме. А еще скучала по Авроре. Она нарушила данное сестре обещание позаботиться о девочках. Неделю назад ее маленькая Лия чуть не умерла. А ведь она больше всех походила на Аврору. И Амалия не ожидала, что это произойдет. А потом появился полицейский, и она рассказала ему о Ксиане. Она сомневалась, что это не сон. И теперь полицейский и та женщина плохо думали о Лии. Из-за нее. Ей стоило попросить Сару позвонить им. Амалия сказала бы им, что ошиблась. Это был всего лишь кошмар. Но Амалия заснула. Прежде чем выключить свет, помолилась. Она молилась Авроре, чтобы та дала ей силы защитить своих девочек. Она попросила Ксиану не беспокоить ее сегодня вечером. Ей нужно было поспать.

Этажом ниже Сара и Тео сидели в гостиной и делали вид, что смотрят телевизор. Тео подумывал о том, чтобы начать разговор и рассказать Саре, что новая сиделка живет в Кало, зовут ее Мерче и она, по всей видимости, очень хочет получить место. Он также подумывал предложить жене на несколько дней съездить в Санхенхо. Он смог бы ездить оттуда на работу и возвращаться туда. И что звонил Адриан, говорил, что Лия уже в клинике в Муросе. Впрочем, Тео не открыл рта. За пару дней он обнаружил, что молчать удобнее.

Сара же в этот самый момент решила заговорить.

И, к удивлению Тео, рассказала, что заглядывала в больницу и уверена, что Лия поправится. Она также заметила, что следует попросить Адриана как-нибудь зайти и поговорить с тетей Амалией, поскольку та не в себе чаще, чем обычно. Затем она подошла и села на Тео сверху. Начала целовать его в шею. Взяла его руки и положила себе на грудь. А после продолжила его целовать и ничего больше. Тео ожидал, что она задерет юбку, но этого не произошло. Он сидел неподвижно, позволяя себя целовать. Внезапно Сара прошептала ему на ухо, чтобы он успокоился. Что никто не узнает о деньгах траста, возвращенных неделю назад. И ей не следовало скрывать это от него. Потом да, потом она задрала юбку и спустила с него штаны, так что Тео уже не мог, да и не хотел, и не был способен думать ни о чем другом.

В этот момент Лия Сомоса ворочалась в постели, не в силах уснуть. Она скучала по прежней палате. Почти скучала по присутствию медсестер, врачей-ординаторов. По Коннору с его неудобными вопросами. Но по кому она действительно скучала, так это по Саре. В тот день сестра была рядом с ней, хотя в то же время чувствовалось, что она очень далеко. Лия снова повернулась в постели. «Ты мне клянешься?» – спросила Сара. «Есть вопросы, которые лучше не задавать», – сказала себе Лия, думая о том, какой долгой будет эта ночь. Конечно, Сара тоже не могла уснуть. Ведь они обе знали, что в этом вопросе нет необходимости. Потому что они обе знали все ответы.

В то же время в Ла-Рамаллосе Ана пила пиво на террасе со своей подругой Лореной и ее парнем Брейсом. Они оба говорили о том единственном, что все обсуждали в те дни. В барах, у врача, в супермаркете, в общественном бассейне. Об убийстве девочки Аленов. Ана не рассказывала о своей причастности к этому делу. Просто слушала версии друзей. Наверняка это была мать, высокомерная зазнайка. Лорена думала, что это сделала ее тетя. Она из достоверных источников знала, что нашли предсмертную записку, в которой та призналась в совершении преступления. Брейс знал Фернандо и Инес и был уверен, что у пары все не слишком хорошо. Он не удивился бы, если бы парень встречался с кем-то еще, и что кем-то еще вполне могла быть Сара Сомоса. Потому что какого черта, любой парень мечтал бы залезть в трусики этой бабенке. Лорена ткнула его локтем под ребра, отчего у Брейса перехватило дыхание. Ана их почти не слушала, ведь Тони и его жена находились всего в двух столиках от них. Ане внезапно пришло в голову, что она хотела бы провести выходные за кружкой пива с человеком, который понимал бы, о чем она думает, с человеком, который угадывал бы ее заботы и желания. Тони никогда не был таким человеком. Единственное, на что он сподобился, – трахнул ее в женской раздевалке в средней школе Кашейраса. Этим человеком вполне мог быть парень со странным чувством юмора, который часто провожал ее взглядом, хотя думал, что Ана этого не замечает. Поэтому она встала из-за стола и, отойдя немного от террасы бара, набрала номер телефона Санти. Раздался гудок. Два. Три. Четыре. Пять. «Набранный номер в настоящее время недоступен. Оставьте свое сообщение после сигнала». Ана вернулась к столу, ощутив неприятное чувство в животе и пристальный взгляд Тони на своей заднице.

В этот момент Санти смотрел на свой мобильный телефон, загипнотизированный появившейся на экране надписью: входящий звонок от Аны Баррозу. Он собрался ответить, хотя и понимал, что сегодня вечер пятницы. Он не сомневался, что этот звонок не имел ничего общего с семействами Ален или Сомоса. По всей видимости, Ана думала, что он отличный парень со странным чувством юмора и что они очень хорошо ладят. Конечно, так она и думала. К тому же Ана ему тоже нравилась. Будучи сильным и мускулистым, ее тело все равно оставалось женственным. Санти нравились ее внимательные глаза. Ее любопытство. Ее мысли. Ее сила. Прошло много времени с тех пор, когда ему кто-то нравился настолько, чтобы позволить себе смеяться, шутить или нарушать собственное правило не думать ни о чем, кроме работы. Поэтому Санти остановил палец как раз вовремя, в миллиметре от экрана мобильного, и не ответил. Ана Баррозу заслуживала хорошего парня. Ана Баррозу не заслуживала парня, способного избить свою жену и отправить ее в больницу.

А пока Санти наблюдал, как темнеет экран мобильного, Коннор включил свой и, немного поколебавшись, поискал Эллисон в контактах. Подумал о том, чтобы позвонить ей. Сказать, что рад за нее. Только вот он не был рад. Он пребывал в ярости. В ярости от того, что она смогла найти замену Марии. Найти замену ему. Изменить свою жизнь. От того, что завидовал ей. Завидовал тому, что она смогла проснуться однажды утром, не пройдя через то состояние полуяви, в котором не отличаешь реальность от снов. То состояние, в котором просыпаешься и думаешь, что находишься в своей квартире в Дун-Лэаре, твоя жена спит рядом с тобой, а твоя дочь собирается зайти в спальню. Потому что за этим состоянием полуяви следует состояние настоящего сознания. Состояние, в котором чертова реальность смотрит тебе в лицо и напоминает, что Марии больше нет, нет больше «моей прекрасной Марухи», нет больше Эллисон, нет больше ночей в пабе в Дун-Лэаре. В Понтепедринье нет ничего, кроме квартиры, где так тихо, что единственное, что ты можешь сделать в пятницу вечером, – это взять в руки сотовый и застыть перед ним, решая, позвонить или отправить сообщение. В конце концов он открыл WhatsApp и отправил Эллисон сообщение из одного слова: «Поздравляю». Мгновенно появилась серая галочка. Отправлено. Двойная серая галочка. Получено. И через несколько секунд двойная синяя галочка. Прочитано. И потом – ничего. Ничего. Ничего больше не остается, как стоять с мобильным телефоном в руке и ждать ответа.

Июльскую пятницу каждый проводит так, как хочет.

Или как может.

Клятвы

Номера в «Родейре» названы в честь растения или животного. Мой называется «Мимоза». Мне нравятся мимозы. Это скромное и красивое растение. Неприхотливое. Мне нравится его способность раскрашивать пейзажи. Те желтые моря, которые покрывают горы с приходом весны. Мне всегда нравились простые полевые цветы.

Комната просторная. Это мог бы быть отель, если бы здесь имелось телевидение. Если бы был Wi-Fi. Если бы мне позволили держать при себе мобильный телефон, планшет или ноутбук. Альба все забрала. Это мог бы быть отель, если бы высокие стены не напоминали, что они здесь, чтобы не дать мне уйти. Если бы внешние ворота не были заперты. Если бы Альба, такая добрая и понимающая женщина, не обращалась со мной как с китайской фарфоровой вазой, которая может разбиться на тысячу осколков, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

Виды из моего окна великолепны. Я мельком вижу великолепный дуб, который заметила сразу после приезда. Я собираюсь нарисовать его. Хочу нарисовать его таким, каким увидела, когда открыла глаза в машине. Залитым солнечным светом, почти горящим. Возможно, красным. Наверное, мне нужно пройти красную стадию, как Авроре Сиейро. Стены высоки, но за ними царит картина спокойствия и умиротворения.

Мне хочется все это нарисовать. Устье реки, мимозы, дуб, увитую плющом каменную стену, руки Коннора Бреннана. Все. Меня должны выпустить – вот чего я хочу. Вернуться к Саре. «Ты мне клянешься?» – единственное, что она сказала мне. Три слова, заключающие в себе: «Поклянись мне, что ты не убивала мою Кси. Поклянись мне».

Обещания, клятвы. Какую ценность мы им придаем? «Поклянись, что вернешься», – говорил Тео, когда я уезжала в Лондон. Что стало бы с нами, если бы мы не разошлись? Останься я в Сантьяго. Будь я нормальной женщиной, желающей жить с мужчиной. Женщиной, у которой есть дети. Возможно, у меня родилась бы своя Ксиана Ален. Ксиана, которая теперь была бы жива. Меня всегда интересовало, сумела ли бы я быть Сарой. Прожить жизнь с Тео. Выйти замуж. Обзавестись детьми. Жить, жертвуя своим временем, чтобы поделиться им с ними. Я знаю, что это значило бы. Никаких выставок в Европе. Никаких поездок в Нью-Йорк. Никаких презентаций в Берлине. Никаких летних курсов в Римском или Лондонском университете. Никакого затворничества под крышей в Аточе, где рисуешь пятнадцать дней подряд, почти без сна, почти без еды и питья. Только рисуешь, становясь жертвой творческой лихорадки, которая нападает, когда этого не ждешь.

Ответ мне ясен. Нет, я не могла бы стать Сарой. И слава богу, поскольку это уже была бы не я. Вот что я подумала у двери комнаты Ксианы. Это не я. Она не моя дочь. Это не я вышла замуж в белом платье с горностаевым подбоем. Не я родила девочку-блондинку с голубыми глазами. Это не я осталась с ним. Я отказалась от него. И тут появилась Сара. Он был таким идеальным… Как будто все еще частью меня. Тео и Сара. Так и должно быть.

«Ты мне клянешься?» – спросила Сара.

Как будто моя клятва имела какую-то ценность. В тот день в аэропорту я поцеловала Тео. Обняла его. Прижалась к нему. К его идеальному телу, которое уже устала рисовать. Я поцеловала его. Наш последний поцелуй перед тем, как мы расстались. «Я люблю тебя, – сказал он. – Поклянись, что вернешься». И я продолжала обнимать его, так же, как сегодня днем обнимала Сару. Обнявшись, мы чувствуем себя единым целым. И зная, что лгу, я поцеловала его. Я поцеловала его в последний раз.

И прошептала ему на ухо: «Клянусь».

В ожидании понедельника

Санти любил проводить субботы на Пласа-де-Абастос. Ему нравилось гулять среди людей. Разглядывать лотки и выбирать что-то. Торговаться о цене на рыбу. Санти почти всегда покупал ее у одного и того же продавца. На этот день выбрал хорошего губана. По субботам он проводил время на кухне. Приходил домой, прогулявшись по площади и выпив пива в старом городе, и запирался на кухне. Открывал бутылку вина, включал музыку и готовил. Обычно запеченную рыбу. Только не губана. Губан, как бы ни был хорош, на самом деле требовал приготовления по-галисийски, с гарниром.

Чистя картошку и слушая Джонни Кэша, он думал о том, чем сегодня заняться. Тело требовало продолжения расследования. Вернуться в дом Инес и Фернандо. Еще раз пообщаться со старухой. Позвонить уволившейся сиделке, чтобы узнать истинные причины ее ухода. Попробовать поговорить с близкими друзьями Ксианы, чтобы угадать, с кем, черт возьми, она тусовалась… но мир для него остановился. Это были выходные.

Он начал вспоминать выходные с Самантой. Сэм всегда строила планы. Сезонное шоу, нудистский пляж Сан-Винсент, где нечем заняться, кроме как позволить солнечным лучам ласкать себя. Фестиваль раков, крабов или ракушек. Нет морепродуктов, у которых летом не имелось бы собственного фестиваля. Или ужин в Casa Marcelo, его любимом ресторане. В те дни по воскресеньям время останавливалось, и он проводил всю неделю в ожидании пятницы. Теперь он ждал понедельника. Единственное, что предлагали ему выходные, – это прогулка по площади Пласа-де-Абастос и замирание жизни до тех пор, пока снова не наступит понедельник, чтобы внимательно изучить жизнь других, забыть пустоту, населявшую ту квартиру в Помбале, в которой они раньше жили с Сэм. С тех пор как несколько лет назад мать Санти умерла от рака легких, он больше не появлялся в Ферроле, кроме как на Рождество, чтобы повидаться с братом и подарить племянникам рождественские подарки. Нет, в июльскую субботу было нечем заняться. Он почти позволил себе завидовать тысячам туристов, наводнивших улицы Компостелы. Они напомнили одну из тех записей братьев Люмьер, где пейзаж кажется нарисованным, почти невозмутимым, в то время как фигуры скользят механически, с единственной целью – находиться в движении, чтобы тебя запечатлела камера.

Санти ел губана в тишине, не вставая, чтобы поставить еще один компакт-диск. Соус показался ему слишком острым, да и с вином он переборщил. Давненько столько не пил. Почувствовав, что начал потеть, он снял рубашку.

После мытья посуды Санти сел перед компьютером. Стоило войти в рабочую почту, как всплыло уведомление о сообщении из лаборатории. Письмо пришло вчера. Специалисты подтверждали, что искусственная кровь соответствует коммерческой марке, указанной на бутылке, и что, согласно партии, она продавалась через сайт компании из Вальядолида, специализирующейся на косметической продукции. Санти взял сотовый телефон, чтобы набрать контактный номер компании, и тут же осознал, что ему никто не ответит. Первое, что он сделает в понедельник, – запросит информацию о заказе на восемь бутылок крови. Санти просмотрел сайт компании по распространению косметических товаров. Кровь, пролитая в комнате Ксианы Ален, обычно использовалась героями фильмов. Она выпускалась во многих видах, светлая и темная, в таре различных размеров. Конечно, в понедельник можно попробовать отследить покупку. Бог ее знает. Круто получится, если ее купил Сверчок из диснеевского мультфильма и заплатил при доставке. Ему не верилось, что убийца мог расплатиться кредиткой.

Насколько сложен человеческий разум. Сколько ненависти потребовалось накопить внутри, чтобы спланировать подобное преступление? Каково это – взять нож и перерезать горло девочке, которой едва исполнилось пятнадцать лет? Первое, что приходит на ум, – попытка провести сатанинский ритуал. А вдруг старуха действительно повредилась рассудком? Что, если Лия Сомоса одержима кровью или своей матерью? Что, если Сара и Тео так плохо относились друг к другу, что единственный способ уязвить другого – уничтожить общую дочь? Санти не исключал, что таким вариантом стоит заняться. Он мог представить, как Сара Сомоса поднимает нож. Она держалась очень хладнокровно. Санти достаточно долго работал в полиции, чтобы заметить эту особенность. А Тео? Что, если Сара Сомоса спала с мужем Инес? Это открывало новые перспективы. Тео и Инес, оскорбленные, могли бы решиться на жуткую месть. Как бы они встречались? «Берегитесь ревности, сеньор. То – чудище с зелеными глазами, глумящееся над своей добычей»[16]. Страсти нередко становятся мотивами преступлений. А Сара Сомоса – женщина, способная свести с ума множество мужчин. Ее сестра такой способностью не обладала. Санти нравились сильные женщины. Как Сэм. Как Сара. Как Ана. Женщины, которые знали, чего хотят и как этого добиться. Такие женщины тоже представляли опасность. Чего хотела Ана? Того же, чего и он, – найти убийцу, сложив кусочки головоломки воедино.

Санти удивляло, насколько хорошо они продвинулись в расследовании благодаря работам Авроры Сиейро. Сколько раз за последние две недели он говорил себе, что место преступления похоже на выставленную в музее картину?

Легкая вибрация мобильного телефона вывела его из задумчивости. Он открыл WhatsApp.

«Что делаешь?»


«Ничего особенного. А ты чем занимаешься?»


«Ничем особенным. Пригласишь меня на кофе?»


«Где ты?»


«Прямо в Помбале. Номер?»


«Рядом с отелем. Второй».


Смайлик в виде поднятого вверх большого пальца. И больше ничего.

Санти встал со стула и опустил крышку ноутбука. Схватил рубашку и стремительно надел ее. Осмотрелся. Все выглядело относительно аккуратно. Чушь собачья! Он был очень аккуратным парнем. Снизу позвонили, и он поспешил открыть. Подождал у входной двери и распахнул ее, как только раздался звонок.

Ана оказалась в белом летнем платье и с распущенными волосами. Санти никогда не видел ее такой. Он открыл рот, чтобы пригласить ее войти. Ана накинулась на него. Он обнял ее и прижал к дверному косяку. Они целовались так, словно ждали этого всю жизнь.

Санти почти без усилий поднял ее и понес к дивану. Не переставая думать, что Ана заслуживала чего-то большего, чем такой парень, как он. Что ему стоит попросить ее уйти. Как они смогут снова работать вместе, если переспят? Обо всем этом Санти думал, когда срывал с Аны платье, а она стягивала с него рубашку. Он подумывал о том, чтобы сказать нет. Это стало бы ошибкой. Он босс Аны. Санти не переставал целовать ее, думая о том, чтобы спросить, что произойдет, когда закончатся выходные. Что произойдет, когда они доберутся до управления. А потом подумал: «А какое, черт возьми, это имеет значение?» Он умирал от желания затащить Ану в постель. И хотел бы, чтобы понедельник никогда не наступал.

«Родейра»

Туман вошел через устье реки Муроса, вырисовывая фигуру гигантского белого червя. Наверняка к полудню прояснится, но Лия взяла куртку, чтобы надеть поверх футболки. Она сбросила шорты и натянула джинсы.

Альба вчера сказала, что, поскольку это первый день и выходные, она может спуститься, когда проснется. В течение недели здесь придерживались более строгого графика. Часы показывали только девять часов, а Лия уже распахнула окно и застелила постель. Внизу послышался шум. Альба упоминала, что они с мужем живут в этом доме. Лии стало интересно, когда же они берут отпуск, когда отрываются от работы.

Спустившись на первый этаж, она услышала голоса из столовой. Без сомнений, ворота в заведении запирались. Отпустят ли ее, если она попросит? Лия почувствовала, что ей не хватает воздуха, в груди появилась тяжесть. Не стоило так нервничать. Она попыталась сосредоточиться на дыхании. Вдох, выдох. Она не пленница. Она может уйти, если спросит разрешения. Она не пленница. Вдох. Выдох.

Когда Лия вошла в столовую, Альба пила кофе. Кроме нее, там обнаружилось трое мужчин и еще одна женщина.

– А вот и ваша новая спутница, Лия. Проходите, Лия, и располагайтесь поудобнее. Есть кофе, тосты, помидоры, ветчина и оливковое масло, свежие фрукты. Мы здесь не особо любим сладкое. Хотя так и не подумаешь, – с улыбкой произнесла Альба, коснувшись правой рукой бедра.

– Доброе утро, – поздоровалась Лия, не осмеливаясь взглянуть на окружающих. Она взяла яблоко и налила себе черный кофе без сахара.

– В нем нет кофеина, – подсказала оказавшаяся рядом с ней женщина.

Лия попыталась улыбнуться, но поняла, что натянула на лицо странную гримасу, и поспешно поднесла чашку к губам.

– Похоже, сегодня обычный день. С наступившей весной! И вот еще что. Это мой муж, Фермин. – Не переставая улыбаться, Альба указала на одного из троих мужчин. – Он учитель литературы. Здесь, в «Родейре», ведет семинар по творческому письму. В данный момент вас только четверо. Обычно мы принимаем не более полудюжины гостей. В настоящее время вас шестеро, но двое проводят выходные с семьей. Итак, это отвечает на вопрос, который вы наверняка задаете себе, Лия. Вы можете уехать и можете пригласить родственников. Мы еще поговорим об этом. Ваши спутники – Тереза, Педро и Иван. Теперь, если захотите, можете ненадолго выйти и показать Лии сады и остальные строения.

Лия держала чашку у губ, чтобы не отвечать. Она чувствовала себя шимпанзе в зоопарке. Возможно, эти люди уже знали, кто она такая. А может, и нет. Здесь ведь не имелось ни телевизоров, ни мобильных телефонов. Возможно, Коннор был прав, и это для нее действительно лучшее место. Место, где люди не знают, что она – основная подозреваемая в убийстве Кси.

Она допила кофе и попросила разрешения подняться в свою комнату.

– Я просто хочу почистить зубы, – пояснила она.

Альба улыбнулась.

– Это не тюрьма, Лия. Мы соблюдаем ряд правил совместного проживания и следуем графику мероприятий, но вам не нужно спрашивать разрешения сходить в ванную.

Лия поймала себя на том, что краснеет. Она испытывала жуткое смущение, убежденная, что все уставились на нее, пытаясь угадать, почему она здесь. Вязаная кофта прикрывала повязки на ее запястьях. Она забыла спросить Коннора, когда сможет их снять. Она и не знала, что хуже: бинты или шрамы. Шрамы, которых не видно.

Во время чистки зубов Лия взглянула в зеркало. Она стала тоньше, чем когда-либо. Наверняка ее сверстники считают, что она страдает расстройством пищевого поведения. Она попыталась привести себя в порядок, нанеся немного блеска на губы. Коснулась кожи духами. Это Коннор принес чемодан, в котором обнаружилось все необходимое для приятного времяпрепровождения вдали от дома. Должно быть, вещи подготовила Сара. Лия спросила его только о его чемоданчике с красками и о холстах. Рабочие материалы появятся в понедельник.

Она снова спустилась и обнаружила, что ее ждет Тереза.

– Альба попросила меня показать вам дом.

– Спасибо, – ответила Лия, не представляя, что еще добавить.

Когда они вышли, выяснилось, что окна ее комнаты выходят на фасад здания.

Дуб выглядел внушительным. Лии вообще нравились вековые деревья. В поместье Бертамиранов, где она выросла, росло огромное каштановое дерево, которое стало главным героем ее первых полотен. Работ, которые ее мать высмеивала как реалистичные, не новаторские и в высшей степени предсказуемые. В результате Лия возненавидела эти картины. С деревом ничего подобного не произошло. Позже она нарисовала тот же каштан в другой технике. В мозаичной. Целое дерево состояло из маленьких нарисованных каштановых ежиков. Ее мать никак не прокомментировала. Однако Лия знала, что ей понравилось, поскольку, возвращая картину, мать заметила: «Ты выросла». И ее оставили в покое. Теперь ей не терпелось узнать, как она намерена нарисовать этот дуб.

Пока ее мысли блуждали вокруг дерева, Тереза безостановочно рассказывала об удобствах, распорядке и мероприятиях «Родейры».

– А еще нас ежедневно заставляют по часу заниматься физическими упражнениями. В подвале есть хороший тренажерный зал. Я предпочитаю плавать. Идите сюда, я покажу вам где.

Обогнув дом, они подошли к бассейну. Там же в сложенном виде лежал тент, наверняка дающий возможность плавать зимой, несмотря на холод. Лию удивил большой участок земли за домом. Вдалеке ей удалось различить ограду.

– Это что, лошади?

– Ну да. Вы ездите верхом?

– В детстве было, – хмуро отозвалась Лия.

Она ненавидела верховую езду. Она вообще ненавидела животных. Даже Фоски, собаку, которая была у Кси в детстве. Она никогда не мечтала о домашнем питомце. Животные, как и люди, требовали преданности, которую Лия не желала проявлять по отношению к кому-либо. И животные это чувствовали.

Они вернулись в дом.

– По понедельникам и средам мы катаемся верхом. Я уже упоминала, мы тренируемся ежедневно. Немного занимаемся релаксацией, йогой, пилатесом. По пятницам танцуем.

– Вы танцуете?

– С преподавателем современных танцев. Мне нравится. Кроме того, мы пишем и загораем. И когда мы почти готовы забыть настоящую причину, по которой попали сюда, у нас проходит сеанс с нашей любимой шарлатанкой. Альба напоминает нам, что все мы здесь для того, чтобы нас заперли. Хотя, конечно, это невозможно, потому что мы уже взаперти.

– А вы почему здесь?

Тереза рассмеялась.

– Да, вы прямолинейны, ха-ха-ха. Ничего особенного. Нервы. Некоторая тревожность.

– Депрессия?

– Наверное, мне не очень нравится это слово. А вы?

– Я пыталась покончить с собой. И говорят, что я убила свою племянницу, – откровенно, почти не задумываясь, ответила Лия, движимая необходимостью поделиться с кем-то своей болью.

– И это правда?

Вопрос не застал ее врасплох. Это был тот самый вопрос, о котором умалчивали все, кто к ней приближался. Вопрос, который Лия угадывала в глазах у всех. В глазах Тео, Сары, тети, инспектора, который допрашивал ее, Альбы, в глазах доктора Бреннана. Так что услышать вопрос вслух, вот так прямо, стало для нее облегчением. Вот почему она ответила. Не задумываясь. Лия открыла рот и ответила первое, что пришло ей в голову:

– Иногда я думаю, что да.

Мэри, дорогая

«Сегодня утром доктор Адриан Валиньо опубликовал заявление от имени психиатрической службы Университетского больничного комплекса Сантьяго-де-Компостела, в котором сообщил, что пациентка Розалия Сомоса Сиейро выписана вчера днем. Доктор Валиньо уточнил, что, хотя пациентка оправилась от физических травм, ей была рекомендована добровольная госпитализация в психиатрическое учреждение. Пациентку вчера днем перевели в частное учреждение. Доктор Валиньо не раскрыл его местонахождения, хотя проверенные источники радио „Галисия“ утверждают, что речь может идти о доме отдыха „Родейра“, расположенном в Абельейре, в муниципалитете Мурос. Напоминаем, что Лия Сомоса Сиейро – тетя Ксианы Ален Сомосы, девушки, убитой 23 июня в Кашейрасе во время семейного торжества. Дело Ксианы Ален находится под грифом „секретно“. Планируется, что сегодня в двенадцать часов дня комиссар полицейского участка Сантьяго-де-Компостела Гонсало Лохо выступит с заявлением по этому поводу.
Уже на международном уровне президент Соединенных Штатов Дональд Трамп…»


Коннор выключил радио и сосредоточился на шоссе. Он предпочитал думать о Лии Сомосе, нежели об Эллисон. Работа – единственное, что позволяло ему существовать. Он прекрасно понимал чувство, которое охватило его пациентку: желание покончить со всем этим. Он сам хотел умереть, но всегда осознавал, что остаться в живых – его покаяние. Поэтому и сосредоточился на жизни. На том, чтобы начать все сначала. Красивая фраза. Начать все сначала. Как будто можно нажать кнопку сброса и начать как ни в чем не бывало. Как будто жизнь – это доска в настольной игре, заставляющая тебя вернуться к началу, когда попадаешь на череп. Начать все сначала. Это невозможно, нет. Потому что прошлое упрямо и обладало привычкой держаться за спиной. Не имело значения, что он за сотни миль от нее. Со вчерашнего дня присутствие Эллисон снова вторгалось в настоящее.

Коннор выбрал скоростную дорогу, чтобы не проезжать через Буэу. Мимо ресторана, где они отмечали свою галисийско-гэльскую свадьбу. Эллисон была полна решимости отпраздновать там. Ему не хотелось. Все ее друзья и родственники находились в Дублине. Но она желала угодить свекрови, которая и так достаточно расстроилась, когда Коннор сообщил, что намерен вернуться в Ирландию.

Родители Коннора вернулись в Галисию как раз в то время, когда он получал степень. Пока жил в Компостеле, он ограничивался учебой и общением с несколькими девушками. Ничего серьезного. После окончания аспирантуры он уехал на пару месяцев к своему дяде по отцовской линии в Дун-Лэар. А потом не захотел возвращаться. В тот момент, когда встретил Эллисон О\'Нил, он понял, что не вернется в Галисию без нее. Поэтому, ничего не сказав родителям, устроился на работу в Дублине и нашел место в психиатрическом отделении больницы Бомонт. В Ирландии еще не закончилось лето, а он уже сделал Эллисон предложение.

На это у них ушел год. Эллисон уговорила его поехать в Кангас. Они устроили банкет в Буэу, а на первую брачную ночь Коннор отвез ее в небольшой отель на берегу моря в Агрело. Он помнил, как брал ее той ночью на пляже. И сияние в холодных водах залива, где они купались обнаженными. Коннор вспоминал ее тело, миллиметр за миллиметром. Тогда такое худенькое. Именно излишняя стройность вызвала у нее серьезный гормональный сбой, не позволявший забеременеть. Но спустя почти десять лет, когда они уже потеряли надежду, появилась Мэри. Он вспоминал беременную Эллисон, более красивую, чем когда-либо, с округлым, наполненным животиком, которая готовилась родить. Белая линия проходила по ее животу, полному жизни. Вспоминал, как целовал эту линию, произнося по слогам точный медицинский термин. Апоневроз. И Эллисон смеялась. Она всегда смеялась. Пока Мэри не умерла, а затем между ними разверзлась невидимая пропасть. Как те овраги в горах, призванные предотвратить распространение пожаров. И они остались в одиночестве, с обеих сторон, не имея возможности прикоснуться друг к другу.

Коннор оставил позади туннель Моррасо и направился к дому своих родителей. Дом Уилла Бреннана и Марухи Кабалейро находился в Койро. Для Коннора дом по-прежнему хранил все воспоминания о детстве, о том, как он летом и на Рождество ездил к бабушке и дедушке. Там он играл со всеми своими кузенами Кабалейро и там же впервые поцеловался с троюродной сестрой, которую звали Мария дель Мар. Им обоим едва исполнилось по семь лет. Это был дом его детских воспоминаний. Детства. Горячего хлеба. Охоты на светлячков. Поджаренного на огне хлеба.

Они купались в прачечной, когда им не хотелось спускаться на пляж. Играли в прятки ночью. «Как приятно иметь такие воспоминания», – подумал Коннор, паркуясь.

Его мать Маруха ждала у дверей дома. Стоило выйти из машины, до него донесся аромат сардин.

– Ох, сынок! Твой отец уже едва не лез на стену. И это несмотря на то, что я уже сказала ему – ты скоро будешь, прислал сообщение, что выезжаешь.

Маруха Кабалейро была еще молодой женщиной. В сентябре ей стукнет шестьдесят пять. Худенькая, с кожей, покрытой загаром от тяжелой работы на ферме. С тех пор как вернулась из Ирландии, она помолодела лет на десять. С Уиллом Бреннаном она познакомилась благодаря своему брату, отправившись вместе с ним в Корк. Уилл приехал на свадьбу Антонио в Кангас. Марухе этот светловолосый зеленоглазый ирландец показался самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела. Они танцевали всю свадьбу, а потом Уилл пообещал написать ей. Конечно, в то время она не говорила ни слова по-английски, а он знал только две фразы на ее языке: «Поцелуй меня, Маруха» и «Еще бренди на травах, пожалуйста». Так она оказалась в Дублине. Маруха никогда не жалела о том, что последовала за Уиллом Бреннаном, но с первого и до последнего дня, проведенного в Ирландии, у нее в груди не утихала тоска. И когда люди говорили ей о том, как Ирландия похожа на Галисию, о зелени ее полей, о скалах, похожих на скалы Коста-да-Морте, она улыбалась, не желая объяснять, что в мире не бывает рассветов, подобных тем, что есть в Риас-Байшас. Что морская соль в Галисии пахнет по-другому. Что красота – это не что иное, как закат на мысе Хоум. Что она скучает по разделке свинины, приготовлению колбасы, посадке картофеля, помолу кукурузы и замесу хлеба. Хлеба. Маруха жизнь готова была отдать за настоящий хлеб. В течение почти двадцати лет она готовила своему сыну бутерброды из хлеба в нарезке, похожего на пластилин.

Вот почему она настояла на том, чтобы говорить с Коннором по-испански и хотя бы раз в год брать с собой в Кангас, чтобы он мог побыть с дедушкой Эухенио и бабушкой Долорес. Чтобы его детство было наполнено теми же воспоминаниями, запахами и звуками, что и ее.

Когда Коннор решил вернуться в Дублин, она ничего не сказала. Однако Маруха с болью осознавала, что ее сын идет тем же путем, что и она много лет назад. И она испытывала чувство вины из-за молитв о том, чтобы случилось что-то, что заставило бы его вернуться.

И это случилось.

Малышка, милая Мэри, умерла. И все они немного умерли вместе с ней. Маруха не могла винить Эллисон в том, что та не смогла простить Коннора. Иногда она сама винила его. И в глубине души таила глухой гнев. Конечно, это длилось всего несколько секунд. Достаточно, чтобы осознать, что винит своего Коннора. И ему этого тоже хватало. Им всем хватало.

– Мой дорогой, поцелуй мамочку. Мне придется перебраться в Сантьяго, чтобы кормить тебя, поскольку ты с каждым днем становишься все тоньше.

– Я занимаюсь спортом и хорошо питаюсь, мама.

Мама. Он всегда называл ее мамой, потому что Маруха всегда просила не называть ее по имени.

– Иди к своему отцу, помоги ему с сардинами. Я уже довариваю картошку. Как прошел день в Сантьяго?

– Хорошо. Я позвонил Пабло, после обеда заеду к нему.

– По-моему, у него все в порядке. Он говорил, что его сделали постоянным сотрудником? Твоя сестрица только и делает, что хвастается, но, черт возьми, если у нее родится ребенок-врач, такой как ты, его никто не выдержит.

Коннор улыбнулся болтовне своей матушки и отправился в заднюю часть дома. Отец жарил сардины. Уилл Бреннан был человеком немногословным. Никто не знал, действительно ли он по натуре сдержан или ему лень говорить на галисийском, который к этому времени он уже очень хорошо освоил. С Коннором он всегда разговаривал по-английски, если только рядом с ними не было Марухи. Коннор обожал этого старого моряка, который смог уйти на пенсию в приход в Кангасе только потому, что его попросила об этом жена. Он знал, как Уиллу не хватает вечеров в пабе, великолепного Рождества на Графтон-стрит и хорошего чая, а не той смеси, которую готовили здесь.

Они принесли сардины. Поели за старым обеденным столом. Дом был из камня, и там царила прохлада, которую все присутствующие оценили по достоинству.

– Ну что, сынок, что случилось с той женщиной, которую подозревали в убийстве? Она действительно сумасшедшая, правда? – поинтересовалась Маруха.

– Ты же знаешь, что мне нельзя говорить об этом. Но поскольку понимаю, что тебе очень любопытно, просто скажу: она очень талантливый художник и кажется очень милой женщиной.

– Просто замечательно. Эта кучка сумасшедших, которыми ты себя окружаешь, всегда кажутся очень милыми. Я боюсь, что однажды с тобой что-нибудь сделают, сынок.

– Психически больные не опасны, мама. В мире куда больше людей, которые не выглядят больными, но творят настоящие злодеяния.

Как только он произнес эту фразу, все трое замолчали, думая об одном и том же. Коннор взглянул на сервант в столовой, в котором до сих пор стояла его фотография с Мэри. Он каждый раз собирался попросить мать убрать ее, но так и не смог этого сделать. На снимке Мэри было всего тринадцать месяцев. Коннор шел, держа ее за обе руки, пока она делала свои первые шаги. Она очень походила на маленькую Эллисон, с огненными взъерошенными волосами, стянутыми огромным зеленым шелковым бантом в тон глазам. Коннор вспомнил, как однажды летом они фотографировались в торговом центре Кангаса. Внезапно он почувствовал необходимость поговорить об Эллисон, о девочке, о том, каким одиноким себя чувствовал. Рассказать родителям, что иногда ощущает себя настолько мертвым, что единственный способ вспомнить, что это не так, – выбежать на пробежку, ощутить биение пульса в сонной артерии. Что иногда открывает контакт Эллисон на мобильнике и, не нажимая зеленую кнопку вызова, беседует с ней. Что удалил все фотографии с мобильного телефона, из облака, с ноутбука и с жестких дисков. В результате единственное, что у него осталось, – это фотография Мэри, сделанная в то воскресенье на празднике Христа в Кангасе, когда он учил ее ходить.

Однако Коннор не стал рассказывать.

Он съел три сардины. Две картофелины. Немного испеченного матерью кукурузного хлеба. Выпил кофе. И вместе с отцом уселся смотреть выпуск новостей. Наконец поднялся и сказал, что собирается спуститься в дом своего кузена.

А прежде чем уйти, обнял мать и поцеловал ее. Коннор сообщил, что на обратном пути не будет проезжать мимо, направится прямиком в Сантьяго. И еще, прежде чем выйти, перевел взгляд на сервант. А потом, набрав воздуха, произнес:

– Мам, в следующий раз расскажу об этом снимке, ладно?

Чересчур

Настоящий абсурд – брать машину, чтобы отправиться на пробежку по беговой дорожке в спортзале. Но такова была его жизнь. Абсурдная. Инес размышляла об этом, пока Фер припарковывал БМВ у ворот спортзала в Ла-Рамаллосе.

Он направился в мужскую раздевалку. Оставил вещи в шкафчике. Переоделся и вышел. Она переоделась еще дома. Войдя в зал, села за тренажер гребли. Инес была настолько невысокой, что для удобства процесса пришлось отрегулировать машину до упора. Она начала ритмично двигаться. Ускорилась настолько, насколько могла, пока не почувствовала, как пот стекает по лбу. Через двадцать минут она приступила к тренировкам с отягощением. Затем направилась к беговой дорожке. Увеличила наклон и набрала скорость одиннадцать километров в час.

Инес внезапно осознала, что на нее обращены все взгляды. В зеркале напротив она видела отражение двух женщин на эллиптических велосипедах, которые вполголоса общались между собой. По соседней дорожке медленно шел толстяк, не сводя с нее глаз. Во всяком случае, Инес так казалось. Затем она заметила, как двое подростков фотографируют ее с порога спортзала. Она была на грани того, чтобы спрыгнуть с беговой дорожки и подойти к ним, обвинить их – неизвестно, в чем именно. В том, что фотографировать в спортзале запрещено. В том, что они вторглись в ее личное пространство.

Продолжив бежать, Инес закрыла глаза. Все это чушь собачья. Они ни во что не вторгались. У нее не осталось личного пространства. За день до этого брат прислал сообщение в WhatsApp со ссылкой на утреннюю программу Telecinco. Известная ведущая вела дискуссию, в которой обсуждали всех их, мотивы, которые могли быть у каждого из присутствующих на званом обеде в Сан-Хуане, чтобы убить Ксиану Ален. Рассуждали о предполагаемых отношениях между ней и Тео. Между Сарой и Фером. Ведущая рассказывала о том, что обмен партнерами – обычное дело в Кашейрасе. Мусор. Дерьмо. Инес даже не знала, стоит ли подавать в суд. Нет, оно того не стоило. Лучше всего было вести себя нормально, чтобы инспектор Абад думал, что жизнь продолжается, как будто ничего не произошло. Этого хватит, чтобы выглядеть нормальной. Ходить в спортзал по воскресеньям утром, даже если для этого придется мириться с пристальными взглядами всех жителей Кашейраса, устремленными в ее спину. Принимать душ в раздевалке, уворачиваясь от тысяч глаз, пока надевает нижнее белье.

Они с Фером вышли на террасу выпить вермута, почти не обменявшись ни словом.

Достав из спортивной сумки сменную одежду, Инес надела ее. Она никогда не сушила волосы феном. Взглянула на себя в зеркало. Короткие светлые волосы идеально подходили к ее миниатюрной фигуре. Все в ней было маленьким и идеально пропорциональным. В первые дни, когда она начала встречаться с Фером, он часто целовал все ее тело. Ему нравились ноги Инес. Он всегда начинал со ступней, затем поднимался по лодыжкам, пока не добирался до внутренней поверхности бедер и, ненадолго задержавшись внутри ее, продолжал скользить вверх по пупку к груди. Инес почувствовала, что у нее болит живот. Грудь. Рот. Вот последствия неудовлетворенного желания. Они больше месяца не занимались любовью. Больше месяца спали в разных постелях, с тех пор как Инес нашла упаковку презервативов, спрятанную в кармане его джинсовой куртки. Это происходило не в первый раз. Он всегда говорил, что в последний.

Она вышла и увидела, что Фер уже ждет у дверей спортзала. Слишком красивый. Так сказала ее мать, когда Инес их знакомила. «И что скажешь, мам?» – спросила она в тот день, когда впервые привела его домой. И услышала ответ. Слишком красивый. Слишком добрый. Слишком вежливый. Слишком. Все в Фере было слишком. Таких мужчин, как Фер, всегда слишком много для таких женщин, как она. Женщин, которые детство и большую часть юности провели, уткнувшись носом в учебник по юриспруденции, готовясь к экзаменам. Умных женщин, не особенно красивых, не особенно светских и вообще не особенных. Обычных женщин, которые мечтают найти такого мужчину. Мужчину, которому нравятся все женщины. В этом и заключалась проблема. В том, что ему нравились женщины. Все женщины.

Инес наблюдала за ним, пока он пристегивался. Фер обладал идеальным профилем. Он нравился Инес таким. Молчаливым. Сосредоточенным на том, чтобы выехать с парковки, одновременно подключая блютус мобильного телефона к машине, чтобы послушать музыку.

– Выпьем вермута? – предложил он.

Он говорил почти застенчиво. Как ребенок, которого застукали на школьном дворе за какой-то ерундой. Тело просило у Инес пощады уже сейчас. Не останавливаться в баре. Отправиться домой. Раздеться для него, целиком, чтобы помириться. Чтобы забыть ад последнего месяца. Последних двух недель. Это случилось не в первый раз. «Все кончено, детка», – говорил он.

– Нам лучше пойти домой, – произнесла Инес, выдавливая из себя улыбку.

Фер проехал три километра, которые оставались до дома. Как только они вошли, она почувствовала руки Фера на своей спине. Инес развернулась, чтобы оказаться лицом к нему. Пока Фер скользил губами вниз по ее шее, Инес пристально наблюдала за ним, и единственное, о чем могла думать, это о том, что он принадлежит ей. Что бы ни случилось, что бы ни произошло. Кто бы ни проходил мимо, пусть проходят.

Инес закрыла глаза и сосредоточилась на движениях его языка. Он принадлежал ей. Теперь да.

Только ей.

Днем позже

Ана указательным пальцем медленно спустилась по груди Санти, пока не достигла его бедер, где обвела вытатуированную букву «С».

– Ты очень эгоцентричен.