— Офигеть, этот парень умеет говорить.
Я струхнул не на шутку.
К тому же, я ударил Телму, что было, наверное, самым отвратительным поступком в моей жизни. Я распустил руки и бедная женщина была напугана до смерти. Дело усугублялось еще и тем, что у нас недавно родился второй ребенок, маленький Луис. Знаете ли, Телма натерпелась со мной и я об этом очень жалею. Больше всего на свете я хотел бы вернуть все назад. Но, конечно, невозможно избежать жестокости, неважно какой, и мне нести этот крест до конца дней. Мои родители часто дрались и я, наверно, подумал, что это нормально. Но это ни коим образом меня не оправдывает. Однажды вечером, когда был нафарширован водярой и таблетками, я так сильно ударил Телму, что поставил ей фингал под глазом. На следующий день мы должны были встретиться с ее отцом, в моих мозгах промелькнуло: «Твою мать, теперь он меня отмудохает по полной программе». А он сказал только:
— Ну и кто выиграл? Ты или она?
Самое печальное то, что я только на трезвую голову осознавал, как отвратительно себя веду. Поверьте, теперь я все понимаю.
И вот в обстановке такого блядства, мы решили записать новый альбом. В этот раз забрали аппарат и техников в Америку, где зарезервировали время в «Criteria Studios» в Майами. Пластинку назвали «Technical Ecstasy», хотя не скажу, что я был восхищен названием на все сто. Запись пластинок к тому времени для нас становилась банально дорогим удовольствием. «Black Sabbath» был записан за один день. «Sabotage» отнял у нас около четырех тысяч лет. С «Technical Ecstasy» мы так не возились, хотя расходы во Флориде были астрономическими.
Когда продажи наших альбомов падали, фирма грамзаписи не интересовалась нами, так как раньше; из американской налоговой пришло требование на миллион долларов, не хватало денег на оплату адвокатов и у нас не было менеджера. Какое-то время Билл отвечал на звонки. Хуже всего было то, что мы утратили из виду наши ориентиры. И дело тут вовсе не в музыкальных экспериментах. Это было нечто большее: мы утратили свой былой дух. Только недавно на обложке «Sabbath Bloody Sabbath» был парень, которого атакуют демоны, а тут, ни с того ни с сего, видим двух роботов, трахающихся на эскалаторе. Так выглядела обложка «Technical Ecstasy».
Не могу сказать, что альбом получился плохим, нет. Например, Билл написал классный текст к «It\'s Alright», который мне очень нравится. И он даже спел его. У Билла отличный голос и я охотно передал ему микрофон. Но меня это перестало интересовать и я начал задумываться над сольной карьерой. Даже заготовил футболку с надписью BLIZZARD OF OZZ. А тем временем в студии, Тони без устали повторял, что мы должны звучать как «Foreigner», или, мы должны звучать как «Queen». Но мне казалось странным то, что группы, для которых мы были источником вдохновения, теперь должны стать ориентиром для нас. К тому же, я погряз в наркоте и алкоголе, нес околесицу, порождал проблемы и вел себя как конченый дебил.
Во время записи во Флориде я допился до такой степени, что вернувшись домой, попал в дурдом Св. Джорджа в Стаффорде. Когда-то это место называлось «Окружным приютом для умалишенных», но название сменили, чтобы психам стало немного легче. В этом огромном здании викторианской эпохи было темно и понуро, будто там собирались снимать научно-фантастический фильм. Только я переступил порог этого заведения, как доктор огорошил меня вопросом:
— Вы мастурбируете, мистер Осборн?
А я ему в ответ:
— Я здесь, чтобы подлечить голову, а не член.
Надолго я там не задержался. Поверьте мне, у врачей на дурке гораздо больше тараканов в башке, чем у их пациентов.
А потом Телма купила мне цыплят.
Наверно подумала, что благодаря этому сможет вернуть меня к нормальной жизни. Это помогло на каких-то пять минут. Но они мне быстро надоели, особенно, когда я понял, что, по мнению Телмы, должен буду кормить эту срань и убирать за ними дерьмо. Я начал искать повод, чтобы от них избавиться.
— Телма! — говорю однажды утром, когда они меня достали. — Где ты купила этих куриц? Они какие-то неправильные.
— Что значит — неправильные?
— Они не несутся.
— Может и будут нестись, Джон, если ты начнешь их кормить. К тому же, они так напуганы, бедняжки.
— С чего ты взяла?
— Да ладно, не притворяйся, Джон. Ты поставил возле курятника знак «Oflag 14»
[50]. Знаю, что они не умеют читать, но сам понимаешь.
— Но это же шутка.
— Упреждающие выстрелы над их головами по утрам им тоже, вроде, не идут на пользу.
— Надо же их как-то держать в тонусе.
— С тобой они наедятся только страху. Если будешь продолжать в том же духе, доведешь какую-то курицу до разрыва сердца.
«Да уж если бы!» — подумалось мне.
Проходили недели и месяцы, я постоянно забывал накормить кур, так же как и они забывали о несении яиц. А Телма опять за свое:
— Джон, накорми кур.
Или:
— Помни, Джон, ты должен накормить кур.
Или:
— Ты накормил кур?
Охренеть можно!
Я хотел наконец-то покоя — запись «Technical Ecstasy» была изнуряющей, в основном, из-за бухалова — но мне постоянно кто-то компостировал мозги. Если не Телма, то адвокаты. Если не адвокаты, то бухгалтеры. Если не они, то фирма грамзаписи. А если не фирма грамзаписи, тогда Тони, Билл или Гизер, которых беспокоил наш «новый стиль» или они ныли по поводу налогов.
Я должен был кирять круглосуточно, чтобы окончательно не съехать с рельсов.
Но однажды не выдержал.
Целую ночь не спал. Посиделки в «Hand» до закрытия паба, потом продолжение дома, потом несколько дорожек кокаина, потом немного травки, потом снова кокс, где в районе завтрака фильм обрывается, потом опять кокс, чтобы стать на ноги. И вот пришло время обеда. Выпил бутылочку сиропа против кашля, три бокала вина, потянул еще немного кокса, выкурил косячок и полпачки сигарет, съел яйцо по-шотландски. Но вне зависимости от того, чем нагружал себя, я не мог избавиться от этого долбаного чувства апатии. Она часто меня посещала после возвращения из Америки. Часами стоял тогда в кухне и ничего не делал, только открывал-закрывал дверь холодильника. Или просиживал в зале перед телеком, переключая каналы, хотя ничего не смотрел.
Но в этот раз что-то изменилось.
Я сходил с ума.
Мне ничего не оставалось, как вернуться в пивную и там решить свои проблемы.
Вот я уже собрался, как сверху спускается Телма. Появляется в кухне и говорит:
— Я еду к маме забрать детей.
Вижу, как сгребает со столика стопку журналов «Good Housekeeping»
[51] и начинает их засовывать в сумку. Вдруг останавливается, поворачивается ко мне, а я так и стою возле холодильника, в трусах и халате, с сигаретой в зубах и чешу свои яйца.
— Ты накормил кур? — спрашивает она.
— Я же говорил, что они неправильные.
— Просто дай им поесть, Джон, ради Бога! Хотя, знаешь что? Пусть сдыхают. Мне теперь все равно.
— Я иду в паб.
— В махровом халате, который тебе подарили на Рождество?
— Ну, да.
— Классно, Джон. Просто класс.
— Где мои тапочки?
— Поищи их около собачьей подстилки. Буду в восемь.
Я вылез из дому, помню, в резиновых сапогах — тапочки не нашлись — и направился в сторону паба. По дороге пробовал затянуть ремешок от халата. Не хотел светить задницей перед местными фермерами, особенно, перед бородатым придурком-трансвеститом.
Когда дошел до ворот во дворе, меня вдруг осенило. «Знаешь что — сказал я себе. — Сейчас накормлю этих птичек. Мать их так! Если она так хочет, пожалуйста!» Повернулся и заковылял в сторону дома. Но мне хотелось выпить и я подошел к «Рейндж Роверу», открыл дверь и вытащил из бардачка припрятанную там на черный день бутылочку шотландского виски.
Глоток! Ааа! Сразу легче.
Отрыгнул и пошел в сад. И вдруг меня снова осенило. «Да пошли они к едреней фене, эти курицы! Не снесли ни одного яйца, засранки! На хер их! Всех — на хер!»
Глоток! Ааа!
Отрыгнул, затянулся сигаретой. И вспоминаю, что не докурил ту, которая была у меня во рту. Выбросил окурок в овощную грядку Телмы. Снова свернул, на этот раз в сторону сарая.
Распахнул двери и посмотрел на свою полуавтоматическую винтовку «Benelli», стоявшую в пирамиде. Взял ее в руки, проверил патронник, были ли патроны, были, а потом рассовал по карманам обоймы. С верхней полки взял канистру с бензином для газонокосилки, ее хранил там садовник. Для той самой газонокосилки, на которой я для смеху ездил в пивную. Ее мне подогнали из конторы Патрика Миэна, хотя я просил комбайн.
Ну, значит, с канистрой в одной руке, с ружьем в другой, и бутылкой вискаря под мышкой, покуривая сигарету, ковыляю к курятнику в саду. Заходит солнце и небо окрасилось в багровые тона.
В голове постоянно крутятся слова Телмы: «Джон, накорми цыплят. Ты накормил цыплят, Джон?»
И тут вмешивается бухгалтер:
«Парни, это серьезно. Счет из налоговой на миллион долларов».
А Гизер говорит:
«Назовем этот альбом «Technical Ecstasy». Нам нужно найти новый стиль. Мы не можем постоянно ковыряться в этой долбанной черной магии».
И так без конца. Все повторяется снова и снова.
«Джон, накорми цыплят!»
«Парни, это серьезно».
«Назовем этот альбом «Technical Ecstasy».
«Ты накормил цыплят, Джон?»
«Счет на миллион долларов».
«Джон, накорми цыплят!»
«Нам нужно найти новый стиль».
«Это серьезно».
«Мы не можем постоянно ковыряться в этой долбаной черной магии».
ААААААААААААААААААААААААААААААААААААА!
Подхожу к курятнику, откладываю в сторону канистру и ружье, сажусь на корточки у знака «Oflag 14» и заглядываю внутрь. Куры кудахчут и кивают маленькими клювами.
— Кто-нибудь снес яйцо? — обращаюсь к ним, хотя уже ясен ответ на этот гребаный вопрос. — Так я и знал. Очень плохо! — говорю я и встаю.
Ольга Володарская
Беру винтовку.
Проклятие Спящей красавицы
Снимаю с предохранителя.
© Володарская О., 2024
Прицеливаюсь.
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024
— Ко-ко-ко…
* * *
Бах! Бах!
Все персонажи и события – вымысел автора.
Любые совпадения случайны.
Прицеливаюсь.
Пролог
— Куд-куда.
Вначале была пустота…
Потом появился звук. Едва различимый, но постепенно нарастающий. Пип-пип-пип! Звук усиливался, пока не достиг такой высоты, что захотелось заткнуть уши. Но человек не смог пошевелиться. Тело не слушалось его, однако проснувшееся сознание нашло выход – оно переключилось…
Бах! Бах!
Тогда появился аромат. Мандарина, кажется? Круглый, яркий фрукт с кожурой ведь так называется? Не большой или средний, а маленький? Он ассоциируется с Новым годом! Точно мандарин. И человек его любит.
Прицеливаюсь.
Воспоминание, вот что появилось следом. О мандаринах под наряженной елкой. Они рассыпаны по сделанному из ваты снегу…
Пип-пип-пип! Противный звук опять пробился через тишину и разбудил новое воспоминание. Те же мандарины, но они не лежат, а катятся, и не по снегу, а по щербатому асфальту… Прямо перед глазами человека. Его только что ударили по виску, он упал, из его рук вывалилась сумка, а из нее – мандарины. Два укатились, а один попал под подошву резинового сапога. Треснув, он брызнул соком. Но почему-то не распространил аромат.
— Куд-куд-куд-кудааа!
Когда это произошло? Удар, падение? Человеку казалось, что прямо перед тем, как его поглотила пустота. Что такое понятие «время», он готов был вспомнить, но…
БАХ!
Пип-пип-пип! Звук, что уже не только раздражал, но и звал за собой. Направив к нему свое сознание, человек понесся по темному коридору. Как будто по трубе аквапарка, но скользил не вниз, а вверх. Перед тем, как вылететь из нее, зажмурился… Свет слепил!
Человек вылетел из темного коридора, как мотылек, и почувствовал, что сгорает.
Звуки выстрелов закладывали уши нафиг, эхо разлеталось по полям на много километров вокруг. Каждый выстрел озарял белой вспышкой курятник и сад, все это сопровождалось сильным запахом пороха. Я чувствовал себя намного лучше.
– Спящая красавица проснулась! – услышал он перед тем, как превратиться в прах.
Часть первая
Несравненно лучше.
Глава 1
Глоток. Ааа! Бээ…
Долгожданный отпуск подошел к концу. Увы и ах!
Месяц пролетел так быстро, что Лев перед тем, как ставить будильник на шесть утра, несколько раз проверил, не ошибся ли с датой. Казалось, он что-то напутал, а если не он, то телефон, показывающий не то число. Не может быть такого, что четыре недели пролетели и завтра на работу…
Курицы — те, которые еще не отправились к прапетухам — порядком охренели.
Первые несколько дней отпуска Лева только спал и ел. Через дорогу от его дома находился неплохой кавказский ресторан, и он туда наведывался регулярно. Обедал или ужинал, брал навынос пару блюд, возвращался к себе, дремал, смотрел кино, читал, снова ел, уже разогретое, и опять ложился. Лева ни с кем не общался это время, в том числе с лучшим другом, он копил силы. Впереди – поездка к родственникам! Многочисленным, что естественно для армянина, папа и мама которого родились в больших семьях. Сначала Левон Сарикян должен навестить деда с бабушкой в Волгограде, потом тетку с племянниками в Туапсе, следом папу с мамой в Кисловодске и каким-то чудом успеть проведать брата в Ереване. Остальные члены семьи, естественно, обидятся, но не разорваться же Леве? И так себя не щадил! Семейные застолья хоть и приносили море радости, но и выматывали невероятно. Разговоры, тосты, песни, пляски, горы еды и реки вина, и так каждый день. В поездах и самолетах Лева отдыхал, набираясь сил для следующей встречи с родней.
Жду минутку, пока рассеется дым.
Он был из династии врачей. Основал ее прадед еще в позапрошлом веке. Он же самому царю-государю Николаю Второму вскрывал фурункул, когда тот прибыл с официальным визитом в Ереван. Сын его образование уже в Советском Союзе получал. В жены взял однокурсницу. У них родилось трое детей, все стали хирургами. Мать Левона – сердечно-сосудистым, чуть ли не первой женщиной – специалистом в этой области. Ее в семье уважали больше, чем других отпрысков. Мальчишки пошли по проторенной дорожке и стали один хирургом-стоматологом, второй – пластическим. Среди армян это самые востребованные специализации. Только младшая дочка прыгнула выше головы.
Прицеливаюсь.
Пока был жив прадед, а скончался он в возрасте девяноста восьми лет, именно внучку называл своей преемницей и очень ею гордился. Лева тогда был совсем маленьким, но помнил, как старик усаживал его себе на колени и изрекал:
— Ко-ко-ко…
– Этот мальчик станет великим хирургом! Посмотрите на его пальцы!
Бах! Бах!
Так и рос Левончик с этим грузом ответственности. Его судьбу определили еще при рождении. Он сын потомственного хирурга-новатора с идеальными руками. Кем такому становиться? Не сварщиком же?
Прицеливаюсь.
А Лева хотел именно этого лет, наверное, до восьми. Мужчины в причудливых масках с дышащим огнем аппаратом казались ему то рыцарями-колдунами, то космическими пиратами. Мальчик не мог спокойно пройти мимо стройки, завидев снопы искр, он бросался туда, где производилась сварка, и замирал от восторга. Его за это ругали. И не только родители, но и рабочие на площадке. Твердили, что опасно находиться рядом без специальной одежды. Добавляли, что можно ослепнуть, если долго смотреть на сварку. Но Леву это только подстегивало. Они точно пираты или колдуны, думал он.
— Куд-куда.
– Я стану таким же! – твердил он родителям.
Бах! Бах!
Маме пришлось принять меры. Однажды вечером она взяла сына за руку и повела к строительной площадке, где еще днем варили забор. Трудовая смена уже закончилась, и рабочие расходились. Сварщика же среди них не было.
– Думаешь, где он? – спросила мама у Левончика.
Прицеливаюсь.
Он пожал худенькими плечами. Откуда ему знать, чем занимаются эти бесстрашные люди, закончив свои дела?
— Куд-куд-куд-кудааа!
– Пойдем, покажу.
БАХ!
Они проследовали к вагончику сторожа, где было навалено много строительного мусора, имелись и грубо склоченные ящики. На одном из них сидел пьяный мужик. Точнее, полулежал, облокотившись о забор. Лицо красное, волосы слиплись, по небритому подбородку течет то ли водка, то ли слюна.
– Кто это? – спросил Лева с отвращением. В их семье все мужчины по праздникам выпивали, но никогда он не видел ни одного из родственников в таком непотребном виде.
Когда закончил, в долбаном курятнике было полно перьев, крови и осколков клювов. Это выглядело так, будто кто-то вылил на меня ведро куриных потрохов и разорвал над головой подушку. Халат можно было выбросить. Но я чувствовал себя замечательно, как будто с плеч сняли трехтонную наковальню. Откладываю ружье, беру канистру и поливаю то, что осталось от цыплят. Подкуриваю очередную сигарету, глубоко затягиваюсь, отхожу назад и бросаю окурок в курятник.
– Твой герой, сварщик. – Она указала на валяющуюся рядом спецодежду, поверх которой лежала маска. – Без доспехов он такой.
Бу-у-ух!
– Не все же они, как он.
– Нет, конечно. Но многие. И даже если ты будешь другим, то общаться по работе и вне ее тебе придется вот с этими, – и указала на всхрапнувшего пьяницу.
Повсюду пламя.
Левончик все осознал, но к сварке отношение не поменял. Став взрослым, он купил себе аппарат и в свободное время забавлялся с ним. Дачи у него не было, только гараж, но и в нем можно было творить. Лева сваривал декоративные изделия и раздаривал их. Из практичного у него отлично получались мангалы. Но так как времени свободного катастрофически не хватало, он сварил только два, себе и лучшему другу Макару.
Учился Лева блестяще, поэтому мог бы выбрать любую профессию… Если б был вправе! От него все ждали одного: поступления в медицинский вуз. Он не мог подвести семью и подал документы в престижнейший Московский университет имени Пирогова. Только в него, потому что был уверен в себе. И не зря! Левон Гамлетович Сарикян был зачислен на бюджетное отделение вуза и все годы учебы получал повышенную стипендию.
Выгребаю из карманов обоймы и начинаю бросать их в огонь.
Семья была им довольна. Но только до тех пор, пока не узнала, что Лева категорически не хочет становиться хирургом.
Трах!
– Не мое это, понимаете? – говорил он родителям. Но они не понимали и с недоумением таращились на сына. – Нет тяги к хирургии, поэтому и успехов на этом поприще не будет. Не стану я светилом, как прадед завещал! – И потрясал в воздухе своими прекрасными руками с пальцами, о которых даже мама мечтать не могла. У нее были хоть и тонкие, но короткие.
– А к чему у тебя тяга? – вопрошал отец. Он не блистал, но успешно оперировал желчные пузыри, убирал кисты и грыжи. Именно к Гамлету Сарикяну стремились попасть сложные пациенты, зная, что он грамотный специалист, надежный.
Трах!
– Я хочу в терапию.
– Не на стройку, заборы варить, уже хорошо, – нервно восклицала мама. – Но разве это твой уровень, сынок? Врач приемного покоя?
Трах! Трах! Трах!
– У нас мало хороших диагностиков. Я стану таким!
— Хе! Хе! Хе!
– Или будешь в районной поликлинике давать направления бабушкам к другим специалистам.
Вдруг что-то шевелится позади меня.
Хирурги высокомерны, так говорил прадед. И был прав. Даже когда Лева стал доктором медицинских наук, заведующим отделением Первой клинической больницы Москвы, для семьи он так и остался простым терапевтом. Пожалуй, жену брата, медсестру, уважали не меньше, а то и больше Левы, ведь она была сестрой хирургической и являлась правой рукой мужа в операционной. Именно она, а не ассистирующие ему интерны. Возможно, это Левону только чудилось. Беззлобные подколы казались укорами. Советы – приказами. Участие в его жизни – вмешательством. Сочувствие – жалостью. Он сам казнил себя за то, что не оправдал надежд прадеда, и ничего не мог с этим поделать. Иногда Левону хотелось вообще бросить медицину, освоить кроме сварки еще и ковку и открыть мастерскую по изготовлению мангалов, ворот, печной утвари.
Но разочаровал он родственников не только тем, что не стал хирургом. Он не смог построить семью! Было дело, женился по молодости, но брак этот не продлился долго, и в сорок пять Левон оставался бездетным холостяком. Единственным в роду Сарикянов.
От испуга я чуть не упал на ружье и не отстрелил себе яйца. Оборачиваюсь и вижу курицу, удирающую от меня. Вот сучка! Слышу свой странный, психоделический голос:
Пожалуй, именно из-за этого он редко виделся с родственниками. Они постоянно пытались его пристроить! За месяц отпуска Лева познакомился с таким количеством достойных женщин, скольких за год не встречал. В каждом городе ему приводили «невест». И если когда-то ими были только бездетные армянки, то теперь дамы всех национальностей с потомством от предыдущих браков.
— Еееааааааа!
– Неужели тебе никто не понравился? – спрашивал брат, провожая Леву в аэропорт. Только он представил ему трех женщин.
– Все хороши, – честно ответил тот.
Не раздумывая ни секунды, бросаюсь в погоню. Не знаю, бля, что со мной происходит и почему я это делаю. Знаю одно, во мне вскипает бешеная, неконтролируемая ярость на весь куриный род. «Убей курицу! Убей курицу! Убей курицу!»
– Тогда почему ни у одной телефона не взял?
Но, скажу я вам, вовсе непросто поймать курицу, когда на дворе стемнело, а человек сутки не спал, перебрал с бухлом и коксом, на плечах у него халат, а на ногах — резиновые сапоги.
– Некогда мне трепаться да переписываться.
Ковыляю обратно в сарай, откуда выхожу через минуту как самурай, с мечом, поднятым над головой.
– С женщинами и трепаться, и переписываться надо, – как дурачку разъяснял ему брат. – А иначе как узнавать ее, сближаться?
— Сгинь, куриная морда, сгинь! — верещу я, а у курицы остается последний шанс — бежать к ограждению на другом конце сада. Куриная башка ходит ходуном, готовая оторваться в любую секунду. Я ее почти настиг, когда распахнулись входные двери у соседей. Из дома выбегает старушка — если не ошибаюсь, миссис Армстронг — с тяпкой в руках. Она уже успела привыкнуть к разного рода безумствам в Bulrush Cottage, но в этот раз не могла поверить своим глазам. Курятник в огне, каждые две минуты взрываются обоймы, сцена как из фильма про вторую мировую войну.
– А я, может, как ты, хочу. Работать вместе несколько лет, узнавать ее, сближаться, а потом сразу жениться? – У брата с супругой на самом деле не было конфетно-букетного периода. Одним днем решили быть вместе и подали заявление в загс. Живут уже одиннадцать лет.
Трах!
– И что же тебя останавливает? Ты заведующий огромным терапевтическим отделением.
Трах!
– Я присматриваюсь, – соврал Лева. На самом деле он не хотел бы связывать свою судьбу с медицинским работником, доктором, сестрой, физиотерапевтом – не важно.
Трах! Трах! Трах!
– К пациенткам тоже?
Сперва, я ее даже не заметил, так был увлечен погоней за курицей, которой, в конце концов, удалось пролезть под ограждением. Курица пробежала по двору миссис Армстронг, выбралась оттуда через ворота и понеслась по Батт Лэйн в сторону паба. Я поднимаю глаза и наши взгляды встречаются. Ну и видок же был у меня: стою в халате с перекошенной физиономией, весь в крови, с мечом в руках, а за моей спиной пылает сад.
– А как же! – и тут уже была доля правды. С некоторыми у Левы случались романы (естественно, они начинались строго после выписки пациенток). Но от мужчин в белых халатах дамы балдели только первое время, пока не понимали, что те неромантичные, циничные, вечно уставшие и частенько пьющие.
– Кстати, как Спящая красавица? Ты еще не поцеловал ее, чтобы разбудить?
— Э… вечер добрый, мистер Осборн! — говорит она. — Вы, я вижу, вернулись из Америки.
– Боюсь, ей это не поможет, – хмыкал в ответ Лева.
Длинная пауза. Обоймы продолжают взрываться. Не знаю, что сказать, только киваю головой.
Речь шла о пациентке, которая поступила в больницу шестнадцать лет назад. У нее была серьезная черепно-мозговая травма, на первый взгляд не совместимая с жизнью. Но женщина не умерла, а впала в кому. Левон тогда только поступил на работу в больницу и впервые остался на ночное дежурство.
– Как ее зовут, напомни?
— В конце концов, нужно как-то снять стресс, не так ли? — спрашивает она.
– Ольга.
– И ее мозг не поврежден?
– Показатели отличные. Ее кто только не обследовал! Сам понимаешь, редкий случай.
– Думаешь, уже не проснется?
Стресс, связанный с кризисом в группе, действовал на нервы не только мне. Помню, однажды, звонит Гизер и говорит:
– Не могу представить, что ее может разбудить. Мы ведь пытались.
– Говорю тебе, поцелуй! Только он. Но обязательно искренний…
— Послушай, Оззи, я не хочу ехать на гастроли только для того, чтобы оплатить адвокатов. Прежде чем мы туда поедем, я хочу знать, что мы будем с этого иметь.
Будто Левон не пробовал!
Как раз перед отпуском, когда он проставлялся за него, доктор Сарикян и позволил себе глупую вольность. Распив с коллегами коньяк, хмельной Левон отправился домой. Но прежде чем покинуть отделение, заглянул в палату коматозницы.
— Знаешь что, Гизер, ты прав — отвечаю ему. — Нам нужно встретиться.
– Не скучайте без меня, миледи, – сказал он ей. – Я вернусь через месяц.
И вот мы встретились, я первым беру слово.
Ольга, естественно, никак не среагировала. Она лежала, подключенная к аппаратам, уже шестнадцать лет. Овощ, говорили о таких, как она, бестолковые люди. Но у тех, кого так называют, отмер мозг, а у Ольги он функционировал. Как и сердце с легкими. Она самостоятельно дышала и, судя по показаниям приборов, видела сны. Ее рефлексы были в норме, а тело имело здоровый вид. Были пролежни, раздражения, отеки, но никакого тромбоза или некроза…
Ольга была настоящей Спящей красавицей. А ее высокая кровать с белоснежным бельем пусть отдаленно, но напоминала хрустальный гроб.
— Послушайте, парни! — говорю. — Это идиотизм, если мы даем концерты только для того, чтобы было чем платить адвокатам. Что ты об этом думаешь, Гизер?
Левон сам не понял, как решился на поцелуй. Он просто поддался порыву! Смотрел на Ольгу, смотрел, а потом резко наклонился и припал к уголку ее рта.
А Гизер только пожимает плечами и говорит:
Поцелуй не продлился и пяти секунд. Левону стало стыдно за свое поведение. Ладно, в семь лет он видел в сварщиках колдунов, но в сорок пять пытаться разбудить коматозницу поцелуем – это уже странность, граничащая с серьезным психическим расстройством. Только алкогольное опьянение его оправдывает, и то не сильно. Не так уж Левон в тот момент был и пьян.
Он быстро покинул больницу и запретил себе вспоминать о том инциденте. Обо всем, что касается работы! Отпуск есть отпуск.
— Откуда мне знать.
…И вот прошел месяц, и Лев снова идет на работу. Сердитый, небритый, невыспавшийся. Он плохо все рассчитал и не успел отдохнуть от отдыха. Ему бы пару дней на адаптацию, но он вчера днем прилетел из Еревана, а сегодня в восемь утра должен выйти на обход. Сейчас семь тридцать, а Левон еще только паркуется у больницы.
И конец базара.
– Здоро́во, Хищник! – поприветствовал его охранник Димон. Не друг, но хороший приятель. Ему Лев уже полгода мангал варит. – С возвращением!
С меня хватит. Не было смысла тянуть эту лямку. Все сидели на измене. У нас больше времени занимали встречи с юристами, чем создание музыки. Мы были измучены постоянными гастролями, на протяжении шести лет нас практически не было дома, а бухалово и наркота довели нас до ручки. Последней каплей стала встреча с нашим бухгалтером, Колином Ньюманом. Он рассказал, что если мы не заплатим налоги, то отправимся за решетку. В те времена ставка налога для таких как мы в Великобритании составляла восемьдесят процентов, а в Штатах — семьдесят процентов, значит, можете себе представить, сколько бабла нужно было отвалить. И после этого оставались еще текущие расходы. В общем, мы были банкротами. Вычищенными под ноль. Гизеру, по правде говоря, не хватило смелости высказать это в лицо остальным, но, в общем, он был прав: не было смысла играть рок-н-ролл только для того, чтобы постоянно трястись над баблом и судебными исками.
– Привет. Тут для тебя гостинцы, – он передал приятелю пакет, в нем бутылочка «Арарата» и несколько видов чурчхелы. Димон ее обожал и удивлялся, почему кавказец Левон к ней равнодушен. Это же лакомство богов!
Так однажды я вышел с репетиции и не вернулся.
– Спасибо, дорогой! – Он коротко обнял Сарикяна. – У меня для тебя тоже кое-что есть. Зайди ко мне.
А потом ко мне позвонил Норман, муж моей сестры Джин.
– Опаздываю, брат.
Классный парень, этот Норман, порой был мне за старшего брата, которого у меня никогда не было. Но если он звонил, я знал, что в семье что-то случилось.
– На секунду, – настаивал Димон и тянул приятеля за собой.
Так было и в этот раз.
Четыре года назад он лежал в отделении Левона. Спецназовец с ампутированной ногой. Молодой, крепкий, но упавший духом парень не знал, как жить дальше. Все твердили ему одно и то же: главное, живой, ты найдешь себя. А Димон в спецназ по зову сердца пошел. Ему именно этого хотелось, подавлять массовые беспорядки, брать штурмом здания, освобождать заложников. Он уже себя нашел, но потерял… когда лишился ноги!
— Речь идет о твоем отце, Джон — говорит Норман. — Ты должен с ним увидеться.
Он собирался покончить с собой, выбравшись на крышу здания больницы.
— А что случилось?
– Не такой уж ты и беспомощный, да? – крикнул ему Левон, высунувшись в окно своего кабинета. Тот находился на последнем этаже. – Вон как резво взобрался!
— Он неважно себя чувствует. Неизвестно, доживет ли до утра.
– Док, отвали!
– Подумаешь, ноги нет. У кого-то мозгов нема, и ничего, живут.
Мне сразу стало плохо. Я всегда боялся потерять родителей, даже когда был ребенком, то поднимался в спальню к отцу, чтобы растолкать его и, тем самым, убедиться, что он дышит. И сейчас мои детские страхи становились реальностью. Я знал о болезни отца, но не догадывался, что он уже стоит одной ногой в могиле.
– А я не хочу!
Левон уселся на подоконник, чтобы удобнее было разговаривать.
В конце концов, я взял себя в руки, сел в машину и поехал к нему.
– Если б в меня Катюшка была влюблена, я бы хотел, – сказал он.
– Какая еще Катюшка?
Возле кровати собралась вся семья, включая маму, она выглядела совершенно опустошенной.
– Медсестричка наша. Пухленькая такая, с ямочками на щеках.
– Которая уколы ставит?
Оказалось, что у отца все поражено раком. Лечиться было слишком поздно, потому что он никогда не ходил к врачу, а в больницу его забрала скорая. Батя перестал работать всего несколько месяцев назад. Ему исполнилось шестьдесят четыре года и его отправили на пенсию раньше положенного срока.
– Согласись, лучше всех?
— Наконец-то у меня будет время довести до ума сад — сказал он мне тогда.
– Да, рука у нее легкая.
– И характер такой же. Чудо, а не девушка.
Довести — довел, но на большее сил не осталось. Все! Конец фильма.
– Ты сказал, что я ей нравлюсь? – недоверчиво переспросил Димон.
– Очень. Неужели не замечал, как она на тебя смотрит?
Сказать вам честно, я страшно боялся того, что увижу, хотя знал, чего можно ожидать. За год до этого, от рака печени умер младший брат моего отца. Я навестил его в больнице и был в таком шоке, что разрыдался. Он ничем не напоминал того парня, которого я знал. Удручающее зрелище.
– Как на калеку. С жалостью. Зачем ей безногий?
– Для мужика что главное?
Когда я приехал в больницу, папу только что перевели из операционной и он был на ходу. Выглядел ничего и даже выдавил из себя улыбку. Я так думаю, ему вкололи обезболивающее. Хотя одна из моих теток говорила, что человек всегда получает от Бога хороший день перед смертью. Мы поболтали, но недолго. Странно, когда я был ребенком, папа никогда не говорил мне что-то типа: «Тебя доконают эти сигареты». Или: «Не сиди целыми днями в пабе». Но сейчас сказал:
– Член.
– Ой, дурак. Душа. – Левон взял с подоконника, на котором еще и чайник с приборами стоял, коробку конфет, что подарили благодарные пациенты. – Смотри, что есть у меня.
— Попридержи коней с бухаловом, Джон. Чересчур перегибаешь палку. И завязывай со снотворным.
– «Птичье молоко».
— Я ушел из «Black Sabbath» — говорю.
– Катюшкина любимая сладость. Спускайся и топай ко мне, я тебе эту коробку отдам, а ты ей подаришь, когда придет тебе вечером укол ставить.
А он мне в ответ:
С той коробки конфет и начались отношения Димона и Кати. А еще с вранья Левона. Ничего о своей симпатии к покалеченному спецназовцу она не говорила, но все знали, что девушка очень хочет замуж, да попадаются все не те. Димон же был парнем порядочным, и доктор Сарикян решил, что хуже не будет, если он ребят друг к другу подтолкнет.
— Ну, тогда им крышка. — И заснул.
– Ты только не говори Катюшке, что я ее секрет тебе открыл, – предупредил он Димона. – Она девушка скромная, засмущается. А то еще на меня обидится, а я ее хорошим отношением дорожу.
На следующий день он умер. Самым страшным было для меня видеть, как опечалена моя мама. Тогда в больницах существовало неписаное правило, чем сильнее ты болел, тем больше тебя изолировали от других пациентов. Под вечер папу затолкали в подсобку с метлами, швабрами, ведрами и банками с отбеливателем. Забинтовали ему руки как боксеру и привязали к каркасу кровати, потому что он постоянно вырывал трубки капельницы. Меня раздражало то, как поступали с человеком, которого я обожал, и который наставлял меня, что даже без должного образования, я могу быть хорошо воспитан. К счастью, его накачали таблетками и он не чувствовал сильной боли. Завидев меня, отец улыбнулся, показал большие пальцы из-под бинтов и сказал:
Три года их браку исполнилось. Живут душа в душу, Катюша сейчас в декрете, а Димон уже и не помнит того момента, когда хотел с крыши спрыгнуть.
— «Спи-и-ид»! — Это был единственный наркотик, название которого он знал. И тут же добавил:
– Это тебе, – сообщил он, вынув из ящика стола коробку, завернутую в черный полиэтилен.
— Вытащи из меня эти долбанные трубки, Джон. Мне больно.
– Что это?
Он умер 20 января 1978 года в 23 часа 20 минут, в той самой больнице, в то же самое время, в тот самый день, в который шестью годами ранее родилась Джессика. До сих пор это совпадение меня изумляет. Официально причиной смерти было «новообразование в пищеводе», хотя отец в нагрузку имел еще и рак кишечника. Тринадцать недель он ничего не ел и даже не ходил в туалет без посторонней помощи. В минуту смерти с ним была Джин. Врачи хотели знать, почему не удался хирургический эксперимент, который они осуществили днем раньше в операционной, но моя сестра не позволила им сделать вскрытие.
– Понятия не имею, просили передать доктору Сарикяну.
Я в это время ехал в машине к Биллу и слушал «Baker Street» в исполнении Джерри Рафферти. Останавливаюсь у него во дворе, а там Билл уже поджидает меня с печальной миной.