Однажды, сижу я в своем схроне, потягиваю косячок, спокойненько провожу досмотр своего мужского хозяйства и вдруг чувствую себя как-то не в своей тарелке. Сперва подумал: «Это стресс от камер так сводит меня с ума, старая добрая паранойя возвращается». И обшарил всю комнату. А там, в углу, под журналами стоит маленькая шпионская камера. Я разозлился и кричу:

Чем больше мы отдаемся красоте, тем больше мы удаляемся от добра. Я знаю, что на это всегда говорят о том, что красота бывает нравственная и духовная, но это только игра слов, потому что под красотой духовной или нравственной разумеется не что иное, как добро. Духовная красота, или добро, большею частью не только не совпадает с тем, что обыкновенно разумеется под красотой, но противоположна ему.

— На хер такой оазис спокойствия, если вы поставили туда грёбаную телекамеру!?

Что же касается до истины, то еще менее можно приписать этому члену воображаемой троицы не только единство с добром или красотой, но даже какое-либо самостоятельное существование.

— Не волнуйся, Оззи, она ничего не записывает. Мы просто хотим знать, где ты находишься.

Истиной мы называем только соответствие выражения или определения предмета с его сущностью, или со всеобщим, всех людей, пониманием предмета. Что же общего между понятиями красоты и истины, с одной стороны, и добра — с другой?

— Херня! — говорю. — Убирайте её отсюда!

Понятие красоты и истины не только не понятия, равные добру, не только не составляют одной сущности с добром, но даже не совпадают с ним.

— А как мы узнаем, где ты?

Истина есть соответствие выражения с сущностью предмета и потому есть одно из средств достижения добра, но сама по себе истина не есть ни добро, ни красота и даже не совпадает с ними.

— Если двери закрыты, это значит я там!



Так, например, Сократ и Паскаль, да и многие другие, считали познания истины о предметах ненужных несогласными с добром. С красотою же истина не имеет даже ничего общего и большею частью противоположна ей, потому что истина, большею частью разоблачая обман, разрушает иллюзию, главное условие красоты.

Шоу впервые пошло в эфир во вторник вечером 5 марта 2002 года. А в среду утром у меня было такое впечатление, будто я оказался на другой планете. Только что был динозавром, которого организаторы Лоллапалузы послали в задницу, а мгновенье спустя уже мчался ракетой через стратосферу с максимальной космической скоростью[95]. Скажу честно, что до «Семейки Осборнов» я не отдавал себе отчета в могуществе телевидения. Если вы выступаете в Америке в хитовой программе, вас ожидает слава, какую вы не можете даже представить. Такой популярности не удостоится ни один киноактер, ни один политик и, особенно, бывший вокалист «Black Sabbath».

И вот произвольное соединение этих трех несоизмеримых и чуждых друг другу понятий в одно послужило основанием той удивительной теории, по которой стерлось совершенно различие между хорошим, передающим добрые чувства, и дурным, передающим злые чувства, искусством; и одно из низших проявлений искусства, искусство только для наслаждения, — то, против которого предостерегали людей все учители человечества, — стало считаться самым высшим искусством. И искусство стало не тем важным делом, которым оно и предназначена быть, a пустой забавой праздных людей.

Не могу сказать, что я хоть раз сел и посмотрел шоу от начала и до конца. Но по отрывкам понял, что съёмочная команда справилась с заданием на отлично, а ведь им нужно было просеять тысячи часов записанного материала. Гениальной была уже заставка шоу, где Пат Бун своим шелковым голосом выдавал джазовую версию «Crazy Train». Люблю, когда люди смешивают разные музыкальные стили, для этого нужны мозги. А самое смешное, что я и Пат Бун какое-то время были соседями на Беверли Драйв. Это милейший парень и хоть он принадлежит к конфессии вновь обращенных христиан, но никогда нас не грузил.

VIII

Нам сразу стало понятно, что «Семейка Осборнов» — это круто, но только через несколько дней до нас дошло — насколько круто. На следующие выходные, к примеру, мы отправились с Шарон погулять на ярмарке в парке Беверли Хиллз, как мы делали уже не раз. Но буквально спустя секунду, после того как мы вышли из машины, я вижу, как девушка оборачивается, вскрикивает, подбегает с мобильником и говорит:

— Оззи! Оззи! Можно с вами сфотографироваться?

Но если искусство есть человеческая деятельность, имеющая целью передавать людям те высшие и лучшие чувства, до которых дожили люди, то как же могло случиться, чтобы человечество известный, довольно длинный период своей жизни — с тех пор как люди перестали верить в церковное учение и до нашего времени — прожило без этой важной деятельности, а на место ее довольствовалось ничтожною деятельностью искусства, доставляющего только наслаждение?

— Конечно.

Тут же оборачиваются другие люди, они тоже кричат, в результате чего оборачиваются следующие и эти тоже кричат. Проходит три секунды, а мне уже кажется, что тысячи людей кричат и каждый хочет сраную фотку.

Для того, чтоб ответить на этот вопрос, надо прежде всего поправить обычную ошибку, которую делают люди, приписывая нашему искусству значение истинного общечеловеческого искусства. Мы так привыкли наивно считать не только кавказскую породу самой лучшей породой людей, но и англосаксонскую расу, если мы англичане или американцы, и германскую, если мы немцы, и галло-латинскую, если мы французы, и славянскую, если мы русские, что мы, говоря о нашем искусстве, вполне убеждены, что наше искусство есть не только истинное, но и лучшее и единственное искусство. Но ведь наше искусство не только не есть единственное искусство, как Библия считалась прежде единственной книгой, но даже не есть искусство всего христианского человечества, а только искусство очень малого отдела этой части человечества. Можно было говорить о народном еврейском, греческом, египетском и теперь можно говорить о китайском, японском, индийском искусстве, общем всему народу. Такое общее всему народу искусство было в России до Петра и было в европейских обществах до XIII, XIV веков; но с тех пор, как люди высших классов европейского общества, потеряв веру в церковное учение, не приняли истинного христианства и остались без всякой веры, нельзя уже говорить об искусстве высших классов христианских народов, подразумевая под этим все искусство. С тех пор, как высшие сословия христианских народов потеряли веру в церковное христианство, искусство высших классов отделилось от искусства всего народа, и стало два искусства: искусство народное и искусство господское. И потому ответ на вопрос о том, каким образом могло случиться то, чтобы человечество прожило известный период времени без настоящего искусства, заменяя его искусством, служащим одному наслаждению, состоит в том, что прожило без истинного искусства не все человечество и даже не значительная часть его, а только высшие классы христианского европейского общества, и то очень сравнительно короткий период времени: от начала Возрождения и Реформации до последнего времени.

Ко всему прочему, за нами тащилась еще и съмочная группа MTV.

Ужас какой-то, чувак! Я не то, чтобы жаловался, потому что благодаря «Семейке Осборнов» у меня появилась совершенно новая аудитория, но всё это смахивало битломанию под ЛСД. Я не мог в это поверить, тем более понять. Никогда прежде не был я такой знаменитостью, даже и близко не был. Потому и свалил в Англию немного проветриться. Но там то же самое. Только я вышел из самолета в аэропорту Хитроу, как меня встретила стена фотовспышек и тысячи людей, которые кричали:

И последствием этого отсутствия истинного искусства оказалось то самое, что и должно было быть: развращение того класса, который пользовался этим искусством. Все запутанные, непонятные теории искусства, все ложные и противоречивые суждения о нем, главное — то самоуверенное коснение нашего искусства на своем ложном пути, — все это происходит от этого вошедшего в общее употребление и принимаемого за несомненную истину, но поразительного по своей очевидной неправде утверждения, что искусство наших высших классов есть все искусство, истинное, единственное всемирное искусство. Несмотря на то, что утверждение это, совершенно тождественное с утверждениями религиозных людей разных исповеданий, считающих, что их религия есть единственная истинная религия, совершенно произвольно и явно несправедливо, оно спокойно повторяется всеми людьми нашего круга с полною уверенностью в его непогрешимости.

— Эй, Оззи! Иди сюда! Давай сфоткаемся!

Искусство, которым мы обладаем, есть все искусство, настоящее, единственное искусство, а между тем не только две трети человеческого рода, все народы Азии, Африки, живут и умирают, не зная этого единственного высшего искусства, но, мало этого, в нашем христианском обществе едва ли одна сотая всех людей пользуется тем искусством, которое мы называем всем искусством; остальные же 0,99 наших же европейских народов поколениями живут и умирают в напряженной работе, никогда не вкусив этого искусства, которое притом таково, что если бы они и могли воспользоваться им, то ничего не поняли бы из него. Мы, по исповедуемой нами теории эстетики, признаем, что искусство есть или одно из высших проявлений идеи, бога, красоты, или есть высшее духовное наслаждение; кроме того, мы признаем, что все люди имеют равные права если уже не на материальные, то на духовные блага, а между тем 0,99 наших европейских людей, поколение за поколением, живут и умирают в напряженном труде, необходимом для производства нашего искусства, не пользуясь им, и мы все-таки спокойно утверждаем, что искусство, которое мы производим, есть настоящее, истинное, единственное, все искусство.

Очевидно, я уже не был знаменитым как певец. Я стал известным парнем, который матерится перед камерой, из-за чего чувствовал себя довольно странно, не всегда в хорошем смысле этого слова.

На замечание о том, что если наше искусство есть истинное искусство, то весь народ должен бы был пользоваться им, обыкновенно возражают тем, что если теперь не все пользуются существующим искусством, то в этом виновато не искусство, а ложное устройство общества; что можно представить себе в будущем то, что труд физический будет отчасти заменен машинами, отчасти облегчен правильным распределением его и что работа для произведения искусства будет чередоваться; что нет надобности одним постоянно сидеть под сценой, двигая декорации, поднимать машины и работать фортепиано и валторны, и набирать и печатать книги, а что и те, которые всё это работают, могут работать малое число часов в день, в свободное же время пользоваться всеми благами искусства.

Некоторые подняли из-за этого хай. Мол, продался наш Оззи, потому что его показали по телеку. Фигня, да и только. Дело в том, что ранее никто из рокеров не участвовал в подобных реалити-шоу. А я всегда считал правильным идти в ногу со временем. Нужно пробовать и переходить на следующий уровень, иначе вы застрянете в мертвой точке. Отсутствие перемен кому-то понравится, например тем людям, которые думают, что если вы изменились, значит — продались, но рано или поздно вашей карьере — капец. Так или иначе, многие забывают, что изначально «Семейка Осборнов» была лишь экспериментом MTV. Никто не надеялся, что всё разрастется до таких размеров. Но я ничуть не изменился. Когда я принимал участие в программе, никогда не прикидывался кем-то, кем не был на самом деле. Даже сейчас, когда снимаюсь в рекламе, я остаюсь собой, не изображаю кого-то другого. Ну и как, продался я?

Так говорят защитники нашего исключительного искусства, но я думаю, что они сами не верят в то, что говорят, потому что они не могут не знать и того, что наше утонченное искусство могло возникнуть только на рабстве народных масс и может продолжаться только до тех пор, пока будет это рабство, — и того, что только при условии напряженного труда рабочих, специалисты — писатели, музыканты, танцоры, актеры — могут доходить до той утонченной степени совершенства, до которой они доходят, и могут производить свои утонченные произведения искусства, и что только при этих условиях может быть утонченная публика, ценящая эти произведения. Освободите рабов капитала, и нельзя будет производить такого утонченного искусства.

По секрету скажу: благодаря «Семейке Осборнов», случались вещи, от которых я до сих пор не пришел в себя. Например, когда Шарон позвонила Грета ван Сустерен — популярная телеведущая на канале «Fox News»:

— Я хотела бы узнать, не согласитесь ли вы с Оззи побывать на ужине у президента Соединенных Штатов на следующей неделе?

Но если и допустить недопустимое, что могут быть найдены такие приемы, при которых искусством — тем искусством, которое у нас считается искусством, — будет возможно пользоваться всему народу, то представляется другое соображение, по которому теперешнее искусство не может быть всем искусством, а именно то, что оно совершенно непонятно для народа. Прежде писали произведения поэтические на латинском языке, но теперешние произведения искусства так же непонятны народу, как если бы они были писаны по-санскритски. На это обыкновенно отвечают тем, что если народ теперь не понимает этого нашего искусства, то это доказывает только его неразвитость, что точно то же было со всяким новым шагом искусства. Сначала не понимали его, а потом привыкали к нему.

— А что? У него опять проблемы? — спрашивает Шарон.

Грета смеётся.

«Так же будет с теперешним искусством: оно будет понятно, когда весь народ станет таким же образованным, как и мы, люди высших классов, производящие наше искусство», говорят защитники нашего искусства. Но утверждение это, очевидно, еще более несправедливо, чем первое, потому что мы знаем, что большинство произведений искусства высших классов, которые, как разные оды, поэмы, драмы, кантаты, пасторали, картины и т. п., восхищали людей высших классов своего времени, никогда потом и не были поняты, ни оценены большими массами, а как были, так и остались забавой богатых людей того времени, только для них имевшей значение; отсюда можно заключить, что то же будет и с нашим искусством. Когда же в доказательство того, что народ со временем поймет наше искусство, приводят то, что некоторые произведения так называемой классической поэзии, музыки, живописи, прежде не нравившиеся массам, после того, как их со всех сторон предлагают этим массам, начинают им нравиться, то это доказывает только то, что толпу, да еще городскую, наполовину испорченную, всегда было легко приучить, извратив ее вкус, к какому хотите искусству. Кроме того, искусство это производится не этой толпой и не ею избирается, а усиленно навязывается ей в тех публичных местах, в которых искусство доступно ей. Для огромного большинства всего рабочего народа наше искусство, недоступное ему по своей дороговизне, чуждо ему еще и по самому содержанию, передавая чувства людей, удаленных от свойственных всему большому человечеству условий трудовой жизни. То, что составляет наслаждение для человека богатых классов, непонятно как наслаждение для рабочего человека и не вызывает в нем никакого чувства или вызывает чувства совершенно обратные тем, которые оно вызывает у человека праздного и пресыщенного. Так, например, чувства чести, патриотизма, влюбления, составляющие главное содержание теперешнего искусства, вызывают в человеке трудовом только недоумение и презрение или негодование. Так что, если бы даже в свободное от трудов время большинству рабочего народа дали возможность увидать, прочесть, услыхать, как это делается отчасти в городах, в картинных галереях, народных концертах, книгах, все то, что составляет цвет теперешнего искусства, то рабочий народ в той мере, в которой он рабочий, а не перешел уже отчасти в разряд извращенных праздностью людей, ничего не понял бы из нашего утонченного искусства, а если бы и понял, то большая часть того, что он понял бы, не только не возвысила бы его душу, но развратила бы ее. Так что для людей думающих и искренних не может быть никакого сомнения в том, что искусство высших классов и не может никогда сделаться искусством всего народа. И потому, если искусство есть важное дело, духовное благо, необходимое для всех людей, как религия (как это любят говорить поклонники искусства), то оно должно быть доступно всем людям. Если же оно не может сделаться искусством всего народа, то одно из двух: или искусство не есть то важное дело, каким его выставляют, или то искусство, которое мы называем искусством, не есть важное дело.

— Нет. По-крайней мере, насколько мне известно.

— Ну и слава Богу!

Дилемма эта неразрешима, и потому умные и безнравственные люди смело разрешают ее отрицанием одной стороны ее, именно — права народных масс на пользование искусством. Люди эти прямо высказывают то, что лежит в сущности дела, а именно то, что участниками и пользователями высокопрекрасного (по их понятиям), то есть наивысшего наслаждения искусством, могут быть только «schône Geister», избранные, как называли это романтики, или «сверхчеловеки», как называют это последователи Ницше; остальные же, грубое стадо, неспособное испытывать этих наслаждений, должно служить высоким наслаждениям этой высшей породы людей. Люди, высказывающие такие взгляды, по крайней мере не притворяются и не хотят соединить несоединимого, а прямо признают то, что есть, а именно то, что искусство наше есть только искусство одних высших классов. Так, в сущности, и понималось и понимается искусство всеми людьми, занятыми искусством в нашем обществе.

— Придете?

IX

— Конечно, это будет честью для нас.

Я не мог поверить, когда Шарон мне рассказала об этом. Я всегда рассчитывал, что в Овальном Кабинете будет висеть моё фото с заголовком РАЗЫСКИВАЕТСЯ, но никак не приглашение на чай.

Безверие высших классов европейского мира сделало то, что на место той деятельности искусства, которая имела целью передавать те высшие чувства, вытекающие из религиозного сознания, до которых дожило человечество, стала деятельность, имеющая целью доставлять наибольшее наслаждение известному обществу людей. И из всей огромной области искусства выделилось и стало называться искусством то, что доставляет наслаждение людям известного круга.

— О чём со мной хочет говорить президент Буш? — спрашиваю. — О «Black Sabbath»?

— Не волнуйся! — Шарон мне в ответ. — Мы не единственные приглашённые. Это ежегодный «Ужин для прессы в Белом Доме»[96]. У «Fox News» есть свой столик и там будет много людей.

Не говоря о тех последствиях нравственных, которые имело для европейского общества такое выделение из всей области искусства, и признание важным искусством того, что не заслуживало этой оценки, это извращение искусства ослабило и довело почти до уничтожения и самое искусство. Первым последствием этого было то, что искусство лишилось свойственного ему бесконечно разнообразного и глубокого религиозного содержания. Вторым последствием было то, что оно, имея в виду только малый круг людей, потеряло красоту формы, стало вычурно и неясно; и третьим, главным, то, что оно перестало быть искренно, а стало выдуманно и рассудочно.

— По-моему, Джордж Буш был губернатором Техаса?

Первое последствие — обеднение содержания — совершилось потому, что истинное произведение искусства есть только то, которое передает чувства новые, не испытанные людьми. Как произведение мысли есть только тогда произведение мысли, когда оно передает новые соображения и мысли, а не повторяет то, что известно, точно так же и произведение искусства только тогда есть произведение искусства, когда оно вносит новое чувство (как бы оно ни было незначительно) в обиход человеческой жизни. Только поэтому и чувствуются так сильно детьми, юношами произведения искусства, в первый раз передающие им не испытанные еще ими чувства.

— Да, а что?

— Я когда-то помочился на их Аламо. Надеюсь, он не будет мне этого припоминать?

Так же сильно действует на людей взрослых и совершенно новое, еще никем не выраженное чувства. Источника этих чувств и лишило себя искусство высших классов, оценивая чувства не соответственно религиозному сознанию, а степенью доставляемого наслаждения. Нет ничего более старого и избитого, чем наслаждение; и нет ничего более нового, как чувства, возникающие на религиозном сознании известного времени. Оно и не может быть иначе: наслаждение человека имеет предел, поставленный ему его природой; движение же вперед человечества — то самое, что выражается религиозным сознанием, не имеет пределов. При каждом шаге вперед, который делает человечество, — а шаги эти совершаются через все большее и большее уяснение религиозного сознания, — испытываются людьми всё новые и новые чувства. И потому только на основании религиозного сознания, показывающего высшую степень понимания жизни людей известного периода, и могут возникать новые, не испытанные еще людьми, чувства. Из религиозного сознания древнего грека вытекали действительно новые и важные и бесконечно разнообразные для греков чувства, выраженные и Гомером и трагиками. То же самое было и для еврея, достигшего до религиозного сознания единобожия. Из этого сознания вытекали все те новые и важные чувства, выраженные пророками. То же самое было и для средневекового человека, веровавшего в церковную общину и в небесную иерархию, то же для человека нашего времени, усвоившего себе религиозное сознание истинного христианства, — сознание братства людей.

— Наверняка, он уже и забыл об этом деле, Оззи. Сам порой был не прочь пропустить рюмку-другую.

Разнообразие чувств, вытекающих из религиозного сознания, бесконечно, и все они новы, потому что религиозное сознание есть не что иное, как указание нового творящегося отношения человека к миру, тогда как чувства, вытекающие из желания наслаждения, не только ограничены, но давным-давно изведаны и выражены. И потому безверие высших европейских классов привело их к самому бедному, по содержанию, искусству.

— Правда?

— Конечно!

Обеднение содержания искусства высших классов усилилось еще тем, что, перестав быть религиозным, искусство перестало быть и народным и тем еще более уменьшило круг чувств, которые оно передавало, так как круг чувств, переживаемых людьми властвующими, богатыми, не знающими труда поддержания жизни, гораздо меньше, беднее и ничтожнее чувств, свойственных рабочему народу.

И мы отправились в Вашингтон. Прием проходил в «Хилтоне», где когда-то стреляли в Рональда Рейгана. У всех были свежи воспоминания об 11 сентября, и принятые меры безопасности действовали мне на нервы. Когда мы приехали на место, у входа творилась чудовищная суета. Перед отелем стоят пять тысяч телекамер и один единственный маленький детектор металла, который обслуживали два парня. Я должен был схватиться за пиджак Греты, чтобы не застрять в толпе. В это время мой ассистент Тони, маленького роста паренёк, перепрыгнул через верёвку и миновал детектор, чего никто не заметил. Ржу нимагу, чувак! Я мог пронести сраную баллистическую ракету и никто на это не обратил бы внимания.

Люди нашего кружка, эстетики, обыкновенно думают и говорят противное. Помню, как писатель Гончаров, умный, образованный, но совершенно городской человек, эстетик, говорил мне, что из народной жизни после «Записок охотника» Тургенева писать уже нечего. Все исчерпано. Жизнь рабочего народа казалась ему так проста, что после народных рассказов Тургенева описывать там было уже нечего. Жизнь же богатых людей, с ее влюблениями и недовольством собою, ему казалась полною бесконечного содержания. Один герой поцеловал свою даму в ладонь, а другой в локоть, а третий еще как-нибудь. Один тоскует от лени, а другой от того, что его не любят. И ему казалось, что в этой области нет конца разнообразию. И мнение это о том, что жизнь рабочего народа бедна содержанием, а наша жизнь, праздных людей, полна интереса, разделяется очень многими людьми нашего круга. Жизнь трудового человека с его бесконечно разнообразными формами труда и связанными с ними опасностями на море и под землею, с его путешествиями, общением с хозяевами, начальниками, товарищами, с людьми других исповеданий и народностей, с его борьбою с природой, дикими животными, с его отношениями к домашним животным, с его трудами в лесу, в степи, в поле, в саду, в огороде, с его отношениями к жене, детям, не только как к близким, любимым людям, но как к сотрудникам, помощникам, заменителям в труде, с его отношениями ко всем экономическим вопросам, не как к предметам умствования или тщеславия, а как к вопросам жизни для себя и семьи, с его гордостью самодовления и служения людям, с его наслаждениями отдыха, со всеми этими интересами, проникнутыми религиозным отношением к этим явлениям, — нам, не имеющим этих интересов и никакого религиозного понимания, нам эта жизнь кажется однообразной в сравнении с теми маленькими наслаждениями, ничтожными заботами нашей жизни не труда и не творчества, но пользования и разрушения того, что сделали для нас другие. Мы думаем, что чувства, испытываемые людьми нашего времени и круга, очень значительны и разнообразны, а между тем в действительности почти все чувства людей нашего круга сводятся к трем, очень ничтожным и несложным чувствам: к чувству гордости, половой похоти и к чувству тоски жизни. И эти три чувства и их разветвления составляют почти исключительное содержание искусства богатых классов.

Начинается приём, а меня охватывает паника. Вот сижу я, недоделанная рок-звезда в обществе всех этих светлых умов и лидеров свободного мира. Что я здесь, на хер, забыл? Чего им всем от меня надо? «Семейка Осборнов» шла по телевизору всего лишь два месяца, и мой мозг не успел еще переварить этот факт.

Вдруг что-то во мне переключается. Сойду с ума, если не напьюсь. Поэтому, я реквизирую у официанта бутылку вина, наполняю бокал, выпиваю его, наполняю, выпиваю, наполняю — и так, пока не осушил бутылку. Беру другую. В это время Шарон свирепо смотрит на меня с другой стороны стола. Игнорирую её. «В другой раз, любимая» — думаю я.

Прежде, при самом начале выделения исключительного искусства высших классов от народного искусства, главным содержанием искусства было чувство гордости. Так это было во время Ренессанса и после него, когда главным сюжетом произведений искусства было восхваление сильных: пап, королей, герцогов. Писались оды, мадригалы, их восхваляющие, кантаты, гимны; писались их портреты и лепились их статуи в разных возвеличивающих их видах. Потом все больше и больше стал входить в искусство элемент половой похоти, который сделался теперь необходимым условием всякого (за самыми малыми исключениями, а в романах и драмах и без исключения) произведения искусства богатых классов.

Наконец, в зале появляется первая леди, а за ней — Джордж Буш, который поднимается на возвышение и говорит:

Еще позднее вступило в число чувств, передаваемых новым искусством, третье чувство, составляющее содержание искусства богатых классов: именно — чувство тоски жизни. Чувство это в начале нынешнего века выражалось только исключительными людьми: Байроном, Леопарди, потом Гейне, в последнее время сделалось модным и стало выражаться самыми пошлыми и обыкновенными людьми. Совершенно справедливо говорит французский критик Doumic, что главный характер произведений новых писателей — «c’est la lassitude de vivre, le mépris de l’époque présente, le regret d’un autre temps aperçu à travers l’illusion de l’art, le goût du paradoxe, le besoin de se singulariser, une aspiration de raffinés vers la simplicité, l’adoration enfantine du mervielleux, la séduction maladive de la rêverie, l’ébranlement des nerfs, surtout l’appel exaspéré de la sensualité» («Les jeunes», René Doumic)[92]. И действительно, из этих трех чувств чувственность, как самое низкое чувство, доступное не только всем людям, но и всем животным, составляет главный предмет всех произведений искусства нового времени.

— Это большая честь для нас с Лорой быть здесь сегодня с вами. Благодарим за приглашение. Здесь собралась замечательная публика: серые кардиналы Вашингтона, известные личности, звезды Голливуда, и Осси Озз-бёрн!

К этому моменту я уже был хорошенько поддатый и как только услышал своё имя, вскочил на стол как пьяный придурок и заорал:

От Боккаччио до Марселя Прево все романы, поэмы, стихотворения передают непременно чувства половой любви в разных ее видах. Прелюбодеяние есть не только любимая, но и единственная тема всех романов. Спектакль — не спектакль, если в нем под каким-нибудь предлогом не появляются оголенные сверху или снизу женщины. Романсы, песни — это все выражение похоти в разных степенях опоэтизирования.

— Дааааа!!

Большинство картин французских художников изображают женскую наготу в разных видах. Во французской новой литературе едва ли есть страница или стихотворение, в котором не описывалась бы нагота и раза два не употреблялось кстати и некстати излюбленное понятие и слово «nu»[93]. Есть такой писатель Remy de Gourmont, которого печатают и считают талантливым. Чтобы иметь понятие о новых писателях, я прочел его роман «Les chevaux de Diomède»[94]. Это есть подряд подробное описание половых общений, которые имел какой-то господин с разными женщинами. Нет страницы без разжигающих похоть описаний. То же самое в книге, имевшей успех, Pierre Louis «Aphrodite»[95], то же в недавно попавшейся мне книге Huysmans «Certains»[96], которая должна быть критикой живописцев; то же за самыми редкими исключениями во всех французских романах. Это все произведения людей, больных эротической манией. Люди эти, очевидно, убеждены, что так как их вся жизнь сосредоточилась, вследствие их болезненного состояния, на размазывании половых мерзостей, то и вся жизнь мира сосредоточена на том же. Этим же больным эротической манией людям подражает весь художественный мир Европы и Америки.

Весь зал, на хер, падает от смеха. Но я под мухой и не знаю, когда остановиться. Просто стою на столе и повторяю:

— Дааааа!

Так что вследствие безверия и исключительности жизни богатых классов искусство этих классов обеднело содержанием и свелось все к передаче чувств тщеславия, тоски жизни и, главное, половой похоти.

Все затихли, тысяча восемьсот человек. Буш смотрит на меня.

— Дааааа! — ору я снова. Тишина.

X

— Даа…

— О\'кей, Оззи — вклинивается Буш. В записи слышно даже как он говорит: — Наверное, это была ошибка.

Вследствие безверия людей высших классов искусство этих людей стало бедно по содержанию. Но, кроме того, становясь все более и более исключительным, оно становилось вместе с тем все более и более сложным, вычурным и неясным.

Наконец, я слез со стола. Нет, наверное, Грета меня стащила оттуда. Тогда Буш начинает шутить обо мне:

Когда художник всенародный — такой, каким бывали художники греческие или еврейские пророки, сочинял свое произведение, то он, естественно, стремился сказать то, что имел сказать, так, чтобы произведение его было понято всеми людьми. Когда же художник сочинял для маленького кружка людей, находящегося в исключительных условиях, или даже для одного лица и его придворных, для папы, кардинала, короля, герцога, королевы, для любовницы короля, то он, естественно, старался только о том, чтобы подействовать на этих знакомых ему, находящихся в определенных, известных ему условиях, людей. И этот более легкий способ вызывания чувства невольно увлекал художника к тому, чтобы выражаться неясными для всех и понятными только для посвященных намеками. Во-первых, таким способом можно было сказать больше, а во-вторых, такой способ выражения заключал в себе даже некоторую особенную прелесть туманности для посвященных. Способ выражения этот, проявлявшийся в эвфемизме, в мифологических и исторических напоминаниях, входил все более и более в употребление и в последнее время дошел до своих, кажется, крайних пределов в искусстве так называемого декадентства. В последнее время не только туманность, загадочность, темнота и недоступность для масс поставлены в достоинство и условие поэтичности предметов искусства, но и неточность, неопределенность и некрасноречивость.

— Если говорить об Оззи, то он записал множество суперхитов: «Party with the Animals», «Face in Hell», «Bloodbath in Paradise»…[97]

Я уже хочу обратно влезть на стол и сказать, что эти вещи вовсе не были суперхитами, как Буш переходит к морали:

Théophile Gautier в своем предисловии к знаменитым «Fleurs du mal»[97] говорит, что Бодлер сколь возможно изгонял из поэзии красноречие, страсть и правду, слишком верно переданную — «l’éloquence, la passion et la vérité calquée trop exactement».

— Оззи! — говорит он. — Моя мамочка обожает твои песни.

И Бодлер не только высказывал это, но и доказывал это как своими стихами, так тем более прозой в своих «Petits poèmes en prose»[98], смысл которых надо угадывать, как ребусы, и большинство которых остаются неразгаданными.

Все покатились со смеху.

Следующий за Бодлером поэт, тоже считающийся великим, Верлен, написал даже целый «Art poétique», в котором советует писать вот как:

Смутно помню, что было дальше. После этого приёма, меня часто спрашивают, что я думаю о Буше. Но у меня нет мнения по этому поводу, потому что я слабо разбираюсь в политике. Ведь кто-то же проголосовал за него, правда? В 2000 и 2004. И весь этот сраный терроризм уже давно набирал обороты, когда его ещё не было при власти. Сомневаюсь, что они сидели в пещере и вдруг сказали: «О, гляди-ка! Буш в Белом Доме. Давай шарахнем самолетами в World Trade Center!».



De la musique avant toute chose,
Et pour cela préfère l’Impair
Plus vague et plus soluble dans l’air,
Sans rien en lui qui pèse ou qui pose.


Il faut aussi que tu n’aille point
Choisir tes mots sans quelque méprise:
Rien de plus cher que la chanson grise
Où l’Indécis au Précis se joint.



Дело в том, что я живу в Штатах как гость, а значит, не мне судить. И пробую объяснить это Джеку:

И дальше:

— Не говори здесь о политике, потому что ты не американец. Они просто тебе скажут: «Убирайся из нашей страны, если тебе не нравится». Мы заработали здесь много бабла и должны быть за это благодарны.





De la musique encore et toujours,
Que ton vers soit la chose envolée,
Qu’on sente qu’il fuit d’une âme en allée
Vers d’autres cieux à d’autres amours.


Que ton vers soit la bonne aventure
Eparse au vent crispé du matin.
Qui va fleurant la menthe et le thum.
Et tout le reste est littérature.



А через месяц я повстречался с королевой.

<Поэтическое искусство

После моего выступления на концерте «Party at the Palace» в честь золотого юбилея Елизаветы II, она подошла ко мне и протянула руку. Прекрасная женщина — всегда так думал. Я очень её уважаю. Вскоре, я снова встретил её, в этот раз — на гала-концерте «Royal Variety Performance»[98]. Я стоял рядом с Клиффом Ричардом. Она смотрит на нас и говорит:

— А, так вот в чем заключается всё это разнообразие. — И заливается смехом.



Музыки, музыки прежде всего!
Ритм полюби в ней — но свой, непослушный,
Странно-живой и неясно-воздушный,
Все отряхнувший, что грубо, мертво!
В выборе слов будь разборчивым строго!
Даже изысканным будь иногда:
Лучшая песня — в оттенках всегда!
В ней, сквозь туманность, и тонкости много.


Музыки, музыки вечно и вновь!
Пусть будет стих твой — мечтой окрыленной,
Пусть он из сердца стремится, влюбленный,
К новому небу, где снова любовь!
Пусть, как удача, как смелая греза,
Вьется он вольно, шаля с ветерком,
С мятой душистой в венке полевом…
Все остальное — чернила и проза!



Я на самом деле думал, что утром Шарон подсыпала мне в хлопья немного кислоты.

(Поль Верлен, Избранные стихотворения в переводах русских поэтов, СПб., 1911. Перев. И. Тхоржевского)>

Тем не менее, если серьезно, у меня получается общаться с членами королевской семьи. Я даже являюсь послом фонда «Prince\'s Trust» и несколько раз встречался с принцем Чарльзом. Он отличный парень. Пресса любит вешать на него собак, но если мы лишимся монархии, чем мы её заменим? Президентом Гордоном «Дрыщом» Брауном? Я лично считаю, что королевская семья делает множество добрых дел. Люди думают, что они живут во дворце и всю жизнь только тем и занимаются, что держат скипетр да пялятся в телек. А они, наоборот, в это время вкалывают, всегда на виду. А бабки, которые каждый год они приносят Великобритании — это нехилое состояние.

Следующий же за этими двумя, считающийся самым значительным из молодых, поэт Малларме прямо говорит, что прелесть стихотворения состоит в том, чтобы угадывать его смысл, что в поэзии должна быть всегда загадка:

Я чувствую себя неловко в обществе политиков. Когда встречаюсь с ними, неважно с кем, всегда чувствую себя странно, как-то мне не по себе. Приведу пример: еще во времена «Семейки Осборнов» познакомился с Тони Блэром на вручении наград «Pride of Britain». Он был в порядке, ничего не могу сказать, очень любезен. Но я никак не мог осмыслить того, что наши молодые солдаты гибнут на Ближнем Востоке, а у него есть время трепаться с поп-звездами.

«Je pense qu’il faut qu’il n’y ait qu’allusion. La contemplation des objets, l’image s’envolant des rêveries suscitées par eux, sont le chant: les Parnassiens, eux, prennent la chose entièrement et la montrent; par là ils manquent de mystère; ils retirent aux esprits cette joie délicieuse de croire qu’ils créent. Nommer un objet, c’est supprimer les trois quarts de la jouissance du poète qui est faite du bonheur de deviner peu à peu; le suggérer — voilà le rêve. C’est le parfait usage de ce mystère qui constitue le symbole: évoquer petit à petit un objet pour montrer un état d’âme, ou inversement, choisir un objet et en dégager un état d’âme par une série de déchiffrements.

Блэр подходит ко мне и говорит:

…Si un être d’une intelligence moyenne et d’une préparation littéraire insuffisante ouvre par hasard un livre ainsi fait et prétend en jouir, il y a malentendu, il faut remettre les choses à leur place. Il doit y avoir toujours énigme en poésie, et c’est le but de la littérature; il n’y en a pas d’autre, — d’évoquer les objets» («Enquête sur l’évolution littéraire», Jules Huret, p. 60–61).

— А вы знаете, что я играл когда-то в рок-группе?

— Охотно верю, господин премьер министр.

<Я думаю, что нужен только намек. Созерцание предметов, образы, зарождающиеся из грез, вызванных этими предметами, — в этом пение. Парнасцы берут вещь целиком и показывают ее; поэтому у них недостает тайны; они отнимают у духа пленительную радость веры в то, что он как бы сам творит. Назвать предмет — значит уничтожить на три четверти наслаждение поэта, которое состоит в счастии постепенного угадывания; внушить — в этом высшая цель. Совершенное использование этой тайны и есть символ; едва намекать на предмет для того, чтобы показать душевное состояние или, наоборот, выбрать предмет и, раскрывая его, создать душевное состояние.

— Но у меня никак не получалось подобрать аккорды к «Iron Man».

…Если посредственный ум и вдобавок литературно малообразованный случайно открывает книгу такого рода и пытается извлечь из нее удовольствие, то она оказывается плохо понятой, и тогда надо вещи поставить на свое место. В поэзии должна, быть всегда загадка, в этом цель литературы; нет никакой другой, как намекать на предмет

Мне так хотелось ответить: «Офигеть, Тони, это очень важная информация, в натуре. Ты воюешь в Афганистане, кругом гибнут люди. Кого интересует, что ты не смог подобрать сраные аккорды к «Iron Man»?».

Все они одинаковые и нечего заводиться по этому поводу.

(«Исследование литературной эволюции», Июль Гюре, стр. 60–61).>

Когда начались эфиры «Семейки Осборнов», какое-то время мне казалось, что весь мир хочет познакомиться со мной поближе. Однажды в нашем доме состоялся прием, на который пришла Элизабет Тэйлор. Это был самый сюрреалистический момент всей моей жизни, в детстве папа сказал мне:

Так что между новыми поэтами темнота возведена в догмат, как это совершенно верно говорит французский критик Думик, не признающий еще истинности этого догмата.

— Я хочу, чтобы ты увидел самую красивую женщину на свете.

«ll serait temps aussi de finir, — говорит он, — avec cette fameuse théorie de l’obscurité que la nouvelle école a élevée en effet à la hauteur d’un dogme» («Les jeunes», études et portraits par René Doumic).

И позволил мне допоздна сидеть у телека, чтобы посмотреть «Кошку на раскалённой крыше». Такой я и запомнил Элизабет Тэйлор — самой красивой женщиной на свете. Конечно же, я не помню, о чем я с ней говорил, потому что опять был, на фиг, бухой.

<Уже настало время покончить с этой пресловутой теорией неясности, которую новая школа возвела на высоту («Молодые», этюды и портреты Рене Думика).>

Но не одни французские писатели думают так.

Из всех людей, с которыми я познакомился, самое огромное впечатление на меня произвёл, наверное, Пол Маккартни. Я восхищался этим человеком, когда мне еще было четырнадцать лет. Но о чем, бля, с ним говорить? С таким же успехом я мог поболтать бы с Богом. С чего же начать? «А — вот! Ты сотворил Землю за семь дней. Как всё это было?». Мы были на вечеринке по поводу дня рождения Элтона Джона. Рядом со мной, с одной стороны сидит Пол, с другой — Стинг, а напротив — Элтон. Как будто я умер и попал в рай для рок-звезд. Но у меня не клеится разговор с людьми, которыми я восхищаюсь. В основном, действую по принципу: лучше с ними не задаваться. В этом смысле, я очень робкий. В своё время в газетах появились слухи, что я запишу дуэт с Полом, но скажу вам честно, сам он мне об этом никогда не говорил. И очень хорошо, потому что я бы наложил в штаны от таких известий.

Как-то он пел на «Brit Awards», а я и Шарон были ведущими церемонии. Помню, как во время его выступления, она повернулась ко мне и шепотом спросила:

Так думают и действуют поэты и всех других национальностей: и немцы, и скандинавы, и итальянцы, и русские, и англичане; так думают все художники нового времени во всех родах искусства: и в живописи, и в скульптуре, и в музыке. Опираясь на Ницше и Вагнера, художники нового времени полагают, что им не нужно быть понятыми грубыми массами, им достаточно вызвать поэтические состояния наилучше воспитанных людей: «best nurtured men», как говорит английский эстетик.

— Ты себе мог представить, что окажешься однажды на одной сцене с «битлом»?

Для того чтобы то, что я говорю, не представилось голословным, приведу здесь хоть некоторые образцы французских, шедших впереди этого движения, поэтов. Поэтам этим имя легион.

— Никогда! Даже в самых смелых мечтах — ответил я.

Я выбрал французских новых писателей потому, что они ярче других выражают новое направление искусства и большинство европейцев подражают им.

Казалось, ещё вчера я смотрел на его плакат в моей комнате на Лодж Роуд, 14.

Кроме тех, которых имена считаются уже знаменитыми, как-то: Бодлер, Верлен, некоторые имена этих поэтов следующие: Jean Moréas, Charles Maurice, Henri de Régnier, Charles Vignier, Adrien Romaille, René Ghil, Maurice Maeterlinck, С. Albert Aurier, René de Gourmont, St. Pol Roux le Magnifique, Georges Rodenbach, le comte Robert de Montesquiou Fézansac. Это символисты и декаденты. Потом идут маги: Joséphin Peladan, Paul Adam, Jules Bois, M. Papus и др.

С тех пор мы время от времени переписываемся с Полом по электронке. (То есть, я говорю, а Тони забивает мои слова в компьютер, как-то не хватает у меня терпения освоить все эти интернетовские штучки-дрючки.) Всё началось с того, что я услышал в рекламе «Лексуса» песню «Fine Line». Подумал: «Офигеть! Классная мелодия, ничего не случится, если я ее стырю». Обмолвился об этом ненароком парню, который со мной работал. Его звали Джон Роден. Так случилось, что он работал и с Полом.

Кроме этих, есть еще 141 писатель, которых перечисляет Думик в своей книге.

— А ты знаешь, кто её написал? — спрашивает он.

Вот образцы тех из этих поэтов, которые считаются лучшими. Начинаю с самого знаменитого, признанного великим человеком, достойным памятника, — Бодлера. Вот, например, его стихотворение из его знаменитых «Fleurs du mal».

А я ему в ответ, мол, понятия не имею.



Je t’adore à l’égal de la voûte nocturne
О vase de tristesse ô grande taciturne,
Et t’aime d’autant plus, belle, que tu me fuis,
Et que tu me parais, ornement de mes nuits,



— Мой первый шеф — ответил он.



Plus ironiquement accumuler les lieues,
Qui séparent mes bras des immensités bleues.
Je m’avance à l’attaque, et je grimpe aux assauts,
Comme après un cadavre un choeur de vermisseaux.
Et je chéris, ô bête implacable et cruelle!
Jusqu’à cette froideur par ou tu m’es plus belle!



После этого я больше не покушался на эту песню.



<Я тебя обожаю равно под покровом ночной темноты,
О сосуд моей скорби-тоски, о безмолвье великое. Ты
Мне милей и прекрасней все боле, чем мчишься скорей
От меня и меня избегаешь, краса моих грустных ночей…



И вдруг, ни с того ни с сего, получаю письмо: «Оззи! Спасибо, что не стырил у меня «Fine Line».



Из моих ускользает объятий последняя синяя даль, —
Это ты иронично ее отодвигаешь все глубже, все вдаль…
Но иду я в атаку и лезу на штурм все смелей и смелей,
Словно к трупу гнилому громадная масса кишащих червей.
И я страстно люблю, и мороз проникает до мозга костей…
Ты среди ласк этих, тварь беспощадная, злая, прекрасней, милей!



Несколько дней улыбка не сходила с моего лица. Вот так всё и началось. Пишем друг другу на мыло не часто, но если выходит новая пластинка или на него взъелись газеты, я могу черкнуть ему пару строк. Последний раз поздравил его с выходом альбома «Fireman». Вы должны послушать эту пластинку, если этого ещё не сделали, потому что она просто чумовая.

(Шарль-Поль Бодлер, «Цветы зла», т. I, СПб., 1907, перев. Эллиса)>





Не все любили «Семейку Осборнов».

Вот другое того же Бодлера:

Например, Билл Косби. Прямо-таки исходил на говно.

Duellum

Он не терпел нас, может из-за того, что пресса часто сравнивала его программу с нашей[99]. В одной газете даже написали, что я являюсь «новым любимым папашей Америки». Вот он и написал нам письмо, суть которого можно передать примерно так: «Я видел вас по телеку. Своим вульгарным языком вы показываете дурной пример другим».



Deux guerriers ont couru l’un sur l’autre; leurs armes
Ont éclaboussé l’air de lueurs et de sang.
— Ces jeux, ces cliquetis du fer sont les vacarmes
D’une jeunesse en proie à l’amour vagissant.


Les glaives sont brisés! comme notre jeunesse,
Ma chère! Mais les dents, les ongles acérés,
Vengent bientôt l’épée et la dague traîtresse.
— О fureur des coeurs mûrs par l’amour ulcérés!


Dans le ravin hanté des chats-pards et des onces
Nos héros, s’étreignant méchamment, ont roulé,
Et leur peau fleurira l’aridité de ronces.


— Ce gouffre, c’est l’enfer, de nos amis peuplé!
Roulons y sans remords, amazone inhumaine,
Afin d’éterniser l’ardeur de notre haine!



Достаточно справедливо, но, знаете ли, ругательства являются неотъемлемой частью нашей жизни, у нас маты летают постоянно. Основной идеей «Семейки Осборнов» был реализм. Хотя я должен заметить, что запипикивание неприличных выражений сделало шоу лучше. В Канаде ничего не запипикивали и программа, по-моему, уже не была столь смешной. Запретный плод всегда так сладок, правда? Такова людская натура. Если кто-то запрещает вам курить, вы курите ещё больше. Если говорят: «Не принимайте наркотики», вас ещё больше к ним тянет. Поэтому я всегда говорил, что самым лучшим методом борьбы с наркотиками является легализация этой хрени. Люди поймут за пять секунд, что быть наркоманом это полный отстой, ну, а пока в этом всё ещё чувствуется угарная атмосфера бунта.

Во всяком случае, Шарон ответила Биллу Косби:

<Дуэль

«Не хочу повторять того, что говорят другие, мистер Косби, но люди в стеклянных домах не должны бросаться камнями. Все мы знаем о вашем романе, о котором писали в газетах. Как насчет навести порядок в собственном доме и только тогда приниматься за наш?».



Вот два соперника сошлись и устремились друг на друга.
Оружие скрестилось их, и искры сыплются. В крови
Окрасились клинки. Игра безумная идет из-за любви, —
Добычей победителю придется милая подруга.
Но вот сломалися мечи… как наша юность дорогая!
Но не конец еще… Пусть у соперников разбит металл, —
За сталь отмстит кулак, их зубы, их отточенный кинжал.
О, бешенство сердец созревшей страсти! Ненависть слепая!
В овраг глубокий, темный, зло друг друга заключив в объятья,
Герои катятся; тела их рвут терновника кусты.
И кости их трещат, — и слышатся безумные проклятья…
Оврага бездна — ад героев тех, могила их мечты!
О женщина! О амазонка злая! мчись без угрызений
Чрез тот овраг, чрез вечный памятник позора вожделений!



Она прибавила так же, что если в Америке включить телевизор, там всегда покажут какого-нибудь человека, которого застрелили, зарезали или соскребли с асфальта и никто и бровью не поведет. Но достаточно произнести «бля», как все бьют тревогу. Это какое-то безумие. Ругаться это «фе», а убивать — уже нет.

(Шарль-Поль Бодлер, «Цветы зла», т. I, Спб., 1907, перев, Эллиса)>

Билл, следует отдать ему должное, ответил культурно: «Сдаюсь, вы правы, извините!»



На поверку он оказался очень толковым парнем.



Для того, чтобы быть точным, я должен сказать, что в сборнике есть стихотворения менее непонятные, но нет ни одного, которое было бы просто и могло бы быть понято без некоторого усилия, — усилия, редко вознагражденного, так как чувства, передаваемые поэтом, и нехорошие, и весьма низменные чувства.

Когда «Семейка Осборнов» за такое короткое время достигла такого большого успеха, MTV чуть не обосралось, потому что они не заключили с нами долгосрочный контракт. Начались все эти подходы: а я — вы же меня знаете — терпеть не могу эту фигню.

Выражены же эти чувства всегда умышленно оригинально и нелепо. Преднамеренная темнота эта особенно заметна в прозе, где автор мог бы говорить просто, если бы хотел.

Это вовсе не означает, что они не пробовали меня втянуть в свои игры.

Вот пример из его «Petits poèmes en prose». Первая пьеса «L’étranger».

Вскоре, после того как рейтинги сошли с ума, припоминаю, мы приехали с Шарон в Нью-Йорк на запись шоу «Total Request Live» в студии MTV на Таймс Сквер. Только мы вышли из эфира, к нам подходит босс в пиджачке и говорит:

L’Etranger

— Эй, ребята, у меня для вас сюрприз!

— Qui aimes-tu le mieux, homme énigmatique, des: ton père, ta mère, ton frère ou ta soeur?

— Какой ещё сюрприз? — раздражаюсь я.

— Je n’ai ni père, ni mère, ni soeur, ni frère.

— Пойдёмте со мной, убедитесь сами.

— Tes amis?

Этот типчик провел нас в конференц-зал на одном из верхних этажей здания. В центре стоит стол с телефонами, вокруг расставлены кресла, а за огромными окнами открывается панорама Нью-Йорка.

— Vous vous servez là d’une parole dont le sens m’est resté jusqu’à ce jour inconnu.

— Вы готовы? — спрашивает нас эмтивишник.

— Ta patrie?

Мы с Шарон переглянулись. Не знаем, что тут, на фиг, происходит. Вдруг парень ударяет по клавише громкой связи и оттуда раздается голос как из «Ангелов Чарли»:

— J’ignore sous quelle latitude elle est située.

— La beauté?

— Подарок у тебя?

— Je l’aimerais volontiers, déesse et immortelle,

— У меня — отвечает парень.

— L’or?

— Ну, хорошо. Подари его им.

— Je le haïs, comme vous haïssez Dieu.

Типчик вытаскивает из кармана пиджака конверт с золотым тиснением и подаёт его мне.

— Eh! qu’aimes-tu donc, extraordinaire étranger?

Открываю, а там — чек на 250 тысяч долларов.

— J’aime les nuages… les nuages qui passent., là-bas.,j les merveilleux nuages!..

— Что это значит? — спрашиваю я.

<Чужестранец

— Подарок — говорит парень. — От MTV.

— Кого ты больше всего любишь, скажи, загадочный человек? Отца, мать, сестру или брата?

Ну, может и невелик из меня бизнесмен, но даже я знаю, что обналичивание чека на двести пятьдесят тысяч долларов может рассматриваться как подпись на контракте. Если бы эти бабки оказались на моём банковском счете, переговоры по поводу съёмок следующих сезонов превратились бы в пустую формальность. Не знаю, может это действительно был подарок. Может, они и не хотели надуть нас, но мурашки у меня по спине до сих пор ползают. В этот раз даже Шарон не знала, что сказать.

— У меня нет ни отца, ни матери, ни сестры, ни брата.

— Спасибо большое — говорю я. — Вы не могли бы отправить это моему адвокату? Он занимается подобными делами.

— Друзей?

Что называется, бля, с волками жить — по-волчьи выть.

— Смысл этого слова до сих пор остался неизвестен мне.



— Отчизну?

Летом 2002 года мне казалось, что «Семейка Осборнов» является самым важным событием на земном шаре. Связанный с этим стресс меня добивал. После пьяной выходки на ужине с президентом США я поддавал уже каждый день. Кроме того, поглощал все лекарства, полученные по рецептам, какие только попались под руку, а попадалось много. В определенный момент, я выпивал сорок две различных таблетки в день: успокоительное, снотворное, антидепрессанты, производные амфетамина, антиконвульсанты, нейролептики. Херачил всё без разбору, в невероятных количествах. Половину из них только для того, чтобы подавить побочные эффекты других.

— Я не знаю, под какой широтой она находится.

И ничего мне не помогало. У меня были такие сильные конвульсии, трясло как эпилептика. Моя речь была отвратительной. Я уже начал было заикаться, чего раньше со мной не происходило, хотя в семье было несколько заик. Кто-то задавал мне вопрос, а я сразу впадал в панику, и когда слова попадали из мозга на язык, всё смешивалось. Из-за этого переживал ещё больше, потому как думал, что это начало конца. В любой день врач отведёт меня в сторонку и скажет: «Мне жаль, мистер Осборн, но мы только что получили результаты анализов. У вас рассеяный склероз». Или болезнь Паркинсона. Или что-нибудь столь же отвратительное.