— Том — ты не хочешь остаться со мной? Ты передумал? Я требую ответа!

— Ральф… я просто взываю к твоему разуму!

— Ничем иным я не руководствуюсь. Все мои решения приняты на основе разума и чистой логики.

Шея Вайермана уже не могла держать его голову ровно, он поднял руку и прижал к затылку ладонь.

— Видимо твои рассуждения и логика отличаются от моих, Том, вот и все. Ну что ж, хорошо — господин Йеллин, я попрошу вас начать формирование кабинета.

6

Они тихо встали и гуськом потянулись по узкому коридору к выходу — Гартманн, Стэнли, Генович и остальные; Хармон шел последним. Переставляя одеревеневшие ноги, он старался не слушать, о чем говорит Президент оставшимся в гостиной. Неожиданно все это перестало его касаться. Он двигался, укрывшись в собственную личную скорлупу, смутно отмечая, что фигуры впереди него молчат, не разговаривают друг с другом, а просто торопятся поскорее и как можно тише покинуть эту квартиру. Когда Хармон оказался у двери кухни, его тронул за рукав Хеймс — он не сразу отреагировал в ответ. Потом повернулся и проговорил:

— Да?

Он не расслышал, что ему сказал Хеймс. Секретарь президентской канцелярии повторил:

— Прошу прощения, сэр. Ваш последний чек — вы позволите мне передать его в Фонд, как обычно?

Хармон поспешно кивнул.

— Да, да. И вот еще, возьмите…

Он вытащил из внутреннего кармана бумажник, достал из него почти все свои наличные деньги и протянул купюры Хеймсу, добавляя их к ежемесячному взносу.

— Прошу вас, возьмите это.

— Благодарю вас, сэр. Сэр, вы знаете, он должен был поступить так, хотел он того или нет.

— Я знаю. До свидания, Хеймс.

— До свидания, сэр.

— Заходите как-нибудь пообедать. Заведение угощает.

— Спасибо, сэр. Боюсь, что теперь я не смогу этого сделать.

— Да, конечно, я понимаю.

Он повернулся и вышел на площадку этажа, где перед лифтом собралась небольшая толпа. Хеймс закрыл за ним выкрашенную тусклой коричневой краской дверь.

Оказалось, что в лифте не хватает для него места.

— Спускайтесь, я подожду, — пробормотал Хармон. — Я поеду потом, один.

Он принялся ждать лифта, размышляя о том, выйдет у Вайермана хоть что-нибудь. О том, увидится ли он когда-нибудь с Гартманном или Геновичем снова, он даже не думал. Возможно, что они встретятся как-нибудь, где-то. Но скорее всего, они просто растворятся в центаврианском обществе и исчезнут, чтобы никогда уже не появляться на поверхность в как-либо иначе, кроме как в виде истинных граждан Центавра, ничем не отличающихся от других центавриан.

Дверь лифта открылась, он ступил в кабину и начал опускаться вниз в полном одиночестве, скованно застыв в углу и сжав руками перила, и вдруг ощутил твердую уверенность в том, что кабина никогда уже не остановится и что остаток жизни ему придется провести в бесконечном громыхающем спуске в нескончаемой вертикальной кишке шахты, где единственными событиями будут появляющиеся через равные промежутки времени в зарешеченных стеклянных окошках двери кабины ответные стеклянные зарешеченные окошки наружных дверей, закрытых теперь для него навсегда и проносящихся мимо настолько быстро, что заметить протекающую за ними жизнь будет просто невозможно. Он находится здесь уже много лет, и воспоминания о прошлом не более чем галлюцинация, созданная для облегчения его участи и сохранения рассудка. Он почувствовал себя таким же старым и больным, как Йеллин. Бессилие и беспомощность, вот с чем предстоит жить ему, не сумевшему заставить себя восстать над своей человеческой натурой.

Всего несколько часов назад он думал о себе гораздо лучше. Он никогда не ждал благородства и самопожертвования от других, он рано поумнел и смотрел вокруг трезвыми глазами. Он считал своим долгом приподняться над бренностью плоти, с тем, чтобы остальному подавляющему большинству сограждан делать этого не пришлось. Взывать о подвиге к другим бесполезно, нужно свершить подвиг самому. Он рано сделал свой выбор, отчетливо понимая, что тем самым отказывается от предоставленной всем в равной мере возможности наслаждаться мирскими утехами. Вскоре после этого он открыл, что несмотря на затраченные им усилия, все трудности из жизни среднего человека исключить все равно не удается. Но продолжал верить, что без него и таких людей как он — без таких редкостных самородков как Вайерман, которого он всегда считал лучшим из лучших — жизнь среднего человека уже не будет осложняться трудностями среднего порядка, но станет просто невыносимой. Как ему думать о себе теперь?

Лифт продолжал опускаться вместе с ним вниз.

По прошествии некоторого времени он вдруг подумал, что слишком много внимания уделяет собственным переживаниям, излишне много — он должен смотреть на происходящее в исторической перспективе, не только как на расцвет и падение Томаса Хармона и Ральфа Вайермана, но также и всего остального, что они собой представляют. Он должен сказать себе, что то, что случилось с ними как с отдельными индивидуумами, неприятно, болезненно, но вполне закономерно и может вызвать сочувствие, но в то же время все это есть не более чем отображение низвержения идеалов свободной Земли.

Надежда умерла в тот же день, когда они оставили Землю, подумал он. Нам казалось, что мы спасаем нечто больше, чем свои собственные шкуры: мы были символом, в котором сосредоточились надежды всех страдающих — мы стали звездой, на которую можно было смотреть в темноте ночи, надеясь на то, что она принесет завтра. Но мы ошибались. Люди склонны к тому, что бы верить в символ как в вещь в себе, это бесспорно. Люди могут также верить в то, что пока Ральф Вайерман жив, жива и организация, называющая себя «правительством Свободной Земли», что фактически означает, что Свободная Земля продолжает существовать где-то. Но народ гораздо умнее, чем о нем думают некоторые, и может случится, что в один прекрасный день люди распрощаются со своей мечтой. Народ может ждать, но не может ждать вечно. Каждое утро людям приходится просыпаться и проживать новый день. Пришелец на углу гораздо реальней для них, чем Президент, находящийся неизвестно где в пяти квадриллионах миль. Пришелец всегда молод, всегда силен и ловок. Президент стареет, его обещание вернуться так и остается обещанием. Вера слабеет и уходит. Люди берут свои судьбы в свои руки и начинают трудиться, а вера в великое забывается, и на этот раз навсегда.

Земля больше не верит в нас, и не стоит обманываться на этот счет, поскольку мы сами больше не верим в себя. И совсем неважно, что в свое время мы им обещали, как мало или как много было дано этих обещаний. В глубине души мы знали это всегда. Именно потому самые способные и энергичные из нас начали отдаляться, едва лишь наши ноги коснулись поверхности чужого мира, бросив стариков и неспособных, у которых не было ничего кроме надежды, которые со временем воспитали в себе нечто, что уже нельзя было назвать надеждой, но что было очень похоже на отчаяние.

То же самое и на Земле — о нас забыли все, кроме калек и неудачников. Война проиграна, и времена изменились — прежних нас больше нет, и мы понимаем это. Свободы не будет больше никогда, и Земля тоже понимает это. Нет надежды для нас и нет надежды для Земли. Бодрые и энергичные пришельцы заправляют делами, вечно молодые, они без труда сменяют друг друга, в то время как нас некому заменить.

Достигнув первого этажа, кабина лифта вздрогнула и остановилась. Дверь открывалась легко, но Хармону потребовалось собрать все силы, чтобы толкнуть ее и выйти в холл.

Вайерман видел все это и понимал, и раньше и глубже чем все мы. Он должен был это понимать, иначе быть не могло. Он знал, чем это кончится еще до того, как мы все оказались на борту корабля-беглеца. Но он не свернул. Неужели он сделал это ради нас? — ради Йеллина и меня, потому с надеждой нам было легче продержаться здесь в самом начале. Может быть, он сделал это ради своей семьи? Ради Земли, ради той недолгой надежды, которую его народ пронес с собой через первые годы оккупации? Скорее всего, я уверен в этом, он не выделял что-то за главное, он помнил обо всем. Какой ум, какая преданность делу! Даже здесь он не позволил себе следовать примеру Геновича, Гартманна или Стэнли, или остальных молодых — и это при том, что среди нас он был самым лучшим. Он выстоял и не сломался и дождался сегодняшнего дня. Он не ослабел духом. И он это знает. Должен знать. Он наш Президент, и потому обязан идти вперед во что бы то ни было. Народ умнее, чем многие о нем думают, но народу Президента не понять. Для Вайермана нет иного выхода, вот и все.

Но я дело другое, я волен поступать по своему усмотрению, так чего мне стыдиться? Мир полон умных людей, которые ведут себя умно и уважаемы за это всеми. Меня тоже уважают. Все уважают меня.

Хармон закрыл за собой дверь лифта и двинулся через холл, раздумывая о том, что действительно уважаем практически всеми. Через несколько шагов он заметил одинокую фигуру, сидящую на стуле у стены.

Это был высокий и плечистый, очевидно сильный, однако почему-то не олицетворяющий собой ни твердости духа, ни решительной силы молодой человек, которому сейчас, как не сразу сообразил Хармон, должно было быть что-то около двадцати пяти лет. В это было трудно поверить — настолько трудно, что уверенность пришла к Хармону только после специального непродолжительного копания в памяти и расчетов: двадцать лет здесь на Чиероне, плюс четыре года полета с Земли, да годовалый на вид мальчик у матери на руках во время их торопливой посадки на корабль. Следовательно, сейчас ему должно быть около двадцати пяти — двадцати шести лет, этому мальчику-мужчине.

Он сидел в этом мрачном, убогом, грязном и угнетающем холле, наклонив плечи и верхнюю половину туловища вперед, опершись локтями о бедра, опустив безвольные кисти на колени. Не отрываясь, он смотрел в заплеванный пол прямо перед собой, и его лицо как-то странно кривилось, незаметно, но постоянно; подрагивали углы его рта, глаза то широко раскрывались, то сощуривались, на его скулах играли желваки — вся эта нервная мимика напоминала поток невразумительных и случайных звуков, несущихся из динамика настраиваемого приемника. О чем бы он ни думал, эти мысли тот час же находили свое отображение на его в общем-то равнодушном лице, и было ясно, что раздумья его носят торопливый и совершенно хаотический характер, от которого больше всего страдают мускулы, силящиеся справиться с фантастически разнообразным эмоциональным потоком приказов, посылаемых к ним мозгом.

А ведь с мальчиком что-то не так, подумал про себя Хармон, несколько испуганной зрелищем такого явного отсутствия организованности, недостатка мыслительной дисциплины в сознании молодого человека. Где-то, в чем-то этот мозг не нашел согласия с миром.

— Здравствуй, Майкл, — негромко проговорил он, и сын Президента Вайермана поднял на него глаза.

7

У него были тускло-каштановые волосы матери, ее же глаза и по птичьи заостренные черты лица. Единственное, что он унаследовал от отца, это форму ушей — всем известные кувшинные ручки, которые были фирменным знаком Вайермана, на лице сына вызывали улыбку.

— Добрый вечер, господин Хармон.

Голос у мальчика — Хармон просто не мог заставить себя думать о нем, как о мужчине, в отношении возраста или как-то иначе — был бесцветным и неуверенным. На Хармона он смотрел с застенчивой дружелюбностью.

— Заседание уже закончилось? Господа Стэнли и Генович только что вышли из лифта.

– Так часто! – поразилась Поля. – Я думала, женатые люди занимаются этим раз в неделю.

— Они говорили с тобой?

Мальчик неловко покачал головой.

— Нет, не говорили.

– У кого как… – вздохнула я, вспомнив рассказ Инны о ее жизни с первым мужем. – Тут главное не количество, а совпадение темпераментов. Плохо, когда один хочет много секса, а другой – нет.

Скорее всего, они сделали вид, что не замечают его. Это было проще всего. Разговор мог смутить и ту, и другую сторону. Да он и сам чуть было не сделал то же самое, чуть было не проскользнул мимо бочком с виноватым видом. Возможно сегодняшний их разговор последний, неожиданно сообразил Хармон.

— Да, Майкл, все кончилось. Но господин Йеллин и другие еще наверху.

— Правда? Тогда я лучше еще немного подожду.

– И плохо жить вообще без секса, если он для тебя важен, – нервно улыбнулась Ванда. – И еще работать на нелюбимой работе.

Из тактических соображений во время собраний кабинета Майкла всегда удаляли из дома. Никто никогда не думал об этом, так привычно это стало, выходило как-то само собой с самого начала и неизменно продолжалось в течение остальных лет. В конце концов, какая польза от крутящегося под ногами мальчишки на заседании Правительства? С годами мальчик повзрослел, но привычка уходить из дома перед каждым собранием кабинета осталась.

Хармон, который лишь считанные разы навещал Вайермана неофициально, особенно после того, как их позиции в обычной жизни начали разниться так значительно, не имел возможности познакомиться с Майклом поближе. В первые годы деятельности «правительства в изгнании» у Президента и кабинета работы было столько, что маленькая фигурка мальчика замечалась лишь случайно и мимоходом, как неясная точка где-то далеко на заднем плане. Какими были отношения Майкла с родителями сейчас, Хармон не знал. Но можно было догадаться, что Президент смотрел на сына как на одно из разочарований в жизни — стоило лишь слегка вдуматься в этот вопрос, и подозрение переходило в разряд уверенности — наверняка детство мальчика проходило в основном в обществе матери. Было или первое результатом второго или наоборот, Хармон мог только гадать. Он смутно помнил происходящее на борту корабля, где Майкл, тогда очень смышленый и живой ребенок, постепенно превращался из младенца в маленького мальчика, своим шумом и играми постоянно мешающего важным занятиям отца. Со временем живость из Майкла ушла, и он изменился. Очень сильно изменился.

– О, зато Лизу никто не гонит на работу! – мечтательно вздохнула Поля.

Сейчас он разговаривал с четким центаврианским акцентом, и догадаться о том, в каком мире он появился на свет, было невозможно. Одежда Майкла, само собой более чем недорогая, хоть и не являлась отражением последнего писка местной моды, тем не менее носилась им в манере, принятой среди центавриан и совершенно отличающейся от земной.

– Я уже работаю, – призналась я. – Редактором. В сценарном отделе одной киностудии. Удаленно.

— Есть какие-нибудь новости? — спросил Хармона Майкл Вайерман.

Новости? Даже этот юнец, подумал Хармон, и тот понимает, что шестеренки их ходиков давно заржавели. В одном слове он ухитрился выразить кризис политики Правительства, которому вот уже двадцать лет было некем править.

Хармон помолчал, раздумывая над ответом.

– Ты пишешь сценарии?! – поразилась Ванда.

— Что сказать, может статься, что очень скоро ты вернешься на Землю, сынок.

— Вы имеете в виду, что центавриане наконец решили что-то сделать для нас?

– Нет. Исправляю чужие. У меня это как-то ловко и быстро получается. Еще делаю правки как историк.

— Скорее, они решили помочь вам разобраться в своих делах самим.

Майкл удивленно вскинул на Хармона глаза.

— Помочь нам? Разве вы больше не с нами?

– Ты меня удивила, – серьезно произнесла Ванда. – Хотя все логично. Ты же у нас «Доктор Текст»!

— Я… боюсь, что нет, Майкл.

— Неужели вы не хотите вернуться, господин Хармон?

Я немного сбилась, потом продолжила:

— Я… — Хармон покачал головой.

— Неужели вы не тоскуете по родине? Разве вы не хотите снова увидеть Землю?

– Ванда… ты бы хотела узнать о своем муже все? Помнишь, ты когда-то говорила, чтобы мы рассказывали тебе все об Арсении, если узнаем?

Нотки недоумения и удивления в голосе Майкла превратились в откровенное неверие.

— По правде говоря, Майкл…

— Неужели вам нравится жить здесь? Вам что, нравятся эти люди и то, как они живут?

– Хотела бы знать, да, – с трудом произнесла Ванда. В полутьме я увидела, как блеснули ее глаза. Она продолжила: – Хотя нет, Лиза, не говори ничего. Я все равно с ним решила расстаться. От того, что я узнаю тайну про него, мне только больнее станет. Буду думать: ну как я с таким нехорошим жила?

Внезапно разволновавшись, молодой человек больше не слушал его. Впервые Хармон видел его таким — подлинным энтузиастом, с жаром отстаивающим свои идеи. Невероятно, почти с первой же фразы он затронул область высшего интереса сына Вайермана.

— То, как они живут?

– Поняла. Молчу, – коротко ответила я. – Идите спать, девочки, скоро утро нового дня. Будить вас не стану, сами проснетесь, когда захотите… И сами завтрак на кухне найдете. С наступившим Новым годом вас! С новым счастьем!

— Вы понимаете, что я имею в виду. Они грубы, они неотесаны, они не умеют себя вести… земляне совсем другие.

Мы встали, Поля горячо обняла меня, а нас двоих сверху – Ванда. Она, кажется, плакала – что-то горячее и мокрое капнуло мне на руку.

Хармон глубоко вздохнул.

— Ты так хорошо знаешь землян, Майкл?

Подруги мои разошлись по комнатам, а я все еще сидела в зале… Потом вдруг услышала, что кто-то идет. Это был Виктор, он меня не заметил. Он остановился перед комнатой Поли, минуту стоял просто так. Потом постучал тихонько. Дверь открылась, в полоске света я увидела Полю в моей ночной рубашке. Поля отступила назад, пропуская в комнату Виктора, и дверь за его спиной закрылась.

Парень покраснел.

«Ничего себе! – с растерянностью и удивлением подумала я. – Как у них быстро все… Значит, мне не показалось днем-то…»

— Ну… конечно, я почти не помню Землю…

В течение нескольких секунд Майкл, чуть успокоившись, искал возможные контрдоводы. Потом снова бросился в атаку с удвоенной силой.

Я отправилась к себе.

— Моя мать много рассказывала мне о людях Земли и о том, какой там была жизнь. Она показывала мне фотографии самых известных мест на Земле — большие красивые здания, музеи и библиотеки. Она рассказывала мне о Пятой Авеню, о Триумфальной Арке… — выговаривая последнее название, сын Вайермана запнулся. — О Женеве и Риме… о всех знаменитых городах.

Адам уже спал, я это поняла по его бесшумному дыханию. Он не храпел никогда, вообще.

— Я понимаю… Тогда наверно ты заметил, что многие земные здания ничуть не выше центаврианских. К тому же, музеев немало и тут.

Я тихонько забралась под одеяло рядом, но Адам проснулся.

— Я знаю. Но здесь никто не ходит в музеи, они никому не нужны.

— Да, ты прав… — Хармон почувствовал полную неспособность возразить что-то. Что может занять место мечты, которую лелеяли всю жизнь? Какие слова, какие аргументы могли одолеть искренние и глубинные эмоции?

– Стоп, – произнес он сонным, строгим голосом. – Массаж же! Я не забыл.

— Значит, ты считаешь, что земляне и центавриане непохожи друг на друга?

– О нет…

— Конечно, а как же иначе! — воскликнул Майкл Вайерман. — Возьмите хотя бы историю. Откуда здесь взялись все эти люди? Просто они не нашли себе место на Земле. Это или неудачники, или отщепенцы. Вместо того чтобы попытаться влиться в круг цивилизованного общества, они бежали от него.

– Спина болит? Не отлынивай!

— И какое общество могли построить такие человеческие отбросы на Чиероне? Они трудились — само собой они трудились, но каждый из них сам по себе, не вспоминая о своем соседе — они достигли успехов в технике — а почему бы и нет, ведь планета богата полезными ископаемыми, только давай копай, любой добытчик за год делал себе тут состояние — но что здесь за жизнь? Все думают только о себе, наводнили свой мир блестящими безделушками и ревущими машинами и ни о чем больше не помнят.

– Да уже почти прошло… – вяло сопротивлялась я.

— Что за наследство они могут оставить своим потомкам? Какие у них идеалы? Что у них за образование? Да, среди них встречаются симпатичные люди. Некоторые из них довольно умны. Некоторые из них серьезно смотрят в перспективу и не зарываются носом в рутину. Некоторые из них даже говорят о том, что жизнь должна быть устроена иначе — но все эти крупицы тонут в общей массе; на фоне толпы эти единицы ничто.

Лицо Майкла Вайермана пылало. Он словно бы поджидал здесь Хармона, чтобы высказаться и теперь желает спора, горячей дискуссии — а может быть просто хочет, чтобы его переубедили?

Адам закончил курсы профессионального массажа, когда у меня спустя какое-то время после родов вдруг заболела спина, и с энтузиазмом приводил меня в норму. Придумал какой-то хитрый специальный стол для массажа, что-то вроде трансформера, стол мог менять высоту, раздвигаться… надежный и прочный, его выковал сам, лежанку – мягкую и плотную одновременно – он где-то специально заказал.

Томас Хармон медленно покачал головой. Ну что поделаешь с таким? Он ведь уже немало прожил на этом свете — как-никак четверть века осилил. Что будет с ним через следующую четверть века, изменит ли он свои взгляды на жизнь, чему научит она его чему-нибудь? Вот, например, он, Хармон, находится теперь так далеко от того, чему его давным-давно учили другие и до чего он когда-то доходил своим умом сам. Кто такой этот Майкл — ни рыба, ни мясо — тонет в воде и беспомощно бьется на суше — Боже мой! Нужно думать не о том, чем станет этот вызывающий беспокойство мальчик, а о том, что он есть сейчас!

Адам знал, как правильно делать массаж, чтобы не навредить и помочь одновременно. С учетом всех моих особенностей и противопоказаний.

Кто я такой чтобы рассчитывать здесь на успех, что я могу — разве произнести над ним пару магических слов, которые заставят его думать иначе?

Он вскочил, включил ночник, разложил стол. Перенес меня туда на руках. Затем начал осторожно разминать пальцы на ногах. Начинал «издалека»…

Он все делал ловко, с энтузиазмом и осторожностью. Он реально любил массировать меня, ему нравилось, что мое тело в его руках становится покорным, расслабленным… Когда-то я думала, что не люблю чужие прикосновения. Это не так. Просто меня не умели правильно гладить. (Тут полагается улыбающийся смайлик.)

Почувствовав к Майклу симпатию, Хармон вдруг понял, как молодой Вайерман стал таким, как он есть. Водоворот жизни захватил его, сковал по рукам и ногам и исказил форму его сознание, но повлиял при этом не только на него, но и на всех тех, кто был в ответе за него, кто должен и обязан был эту форму сознания выстраивать.

Адам и гладил меня, и разминал. Пальцы, голени, запястья, предплечья, плечи… Где действовал сильнее, где слабее. Закрыв глаза, я в его руках превращалась в мягкую глину. Потом – в новую себя. Боль отступала. Я становилась вновь полной сил.

Поражение — поражение, которое никто не хотел признавать, поражение, называющееся любым другим именем кроме истинного, потому что окружающие Майкла взрослые не могли вынести мысли о поражении — вот что сделало из него то, кем он стал сейчас. Но тогда что же, подумал Хармон, что же сделало из меня то, чем я стал?

И желания.

— Майкл…

Да, именно этим действием заканчивался каждый наш массаж. Или даже сопровождался им. Раздвинув подо мной части стола в стороны (где-то начиная с середины стол можно было раздвигать вместе с моими ногами), Адам приблизился ко мне.

Хармон замолчал. Что он собирается сказать этому мальчику — волшебное слово? А есть ли такое слово вообще? В мире людей нет места волшебству. У нас есть история, чем мы обычно называем политически лояльно выстроенную цепочку событий прошлой политической жизни. У нас есть психология, чем мы называем внутреннюю политику индивидуальной личности. У нас есть социология: наука о результатах применения политики в жизни. У нас есть то, что каждый человек знает о других людях, о том, что возможно сделать с людьми и что из этих возможностей в силах сделать лично он. Политика — этот бородатый анекдот он устал выслушивать на всех выборных компаниях, в которых принимал участие — это искусство распоряжаться возможностями. Которые так и остаются возможностями. Так каковы же возможности Майкла Вайермана? Или Ральфа Вайермана? Или Томаса Хармона?

— Майкл…

Мы обычно старались отложить массаж на то время, когда в доме никого не было… Уж очень сильные ощущения, не кричать невозможно. Одни мы себя не сдерживали, благо никто нас не слышал.

— Да, господин Хармон?

Адам, стоя, вошел в меня, одновременно продолжая массаж. Использовал при этом новый «бублик»-ограничитель, кстати с возможностью вибрации. Забавная игрушка… Она веселила и Адама, и меня. Адам разминал меня и одновременно двигался. Иногда останавливался и словно забывался, массируя мне плечи, руки. Потом опять двигался. Потом замирал во мне, вспоминая о массаже. Это было томительно-долгое действо, где финал каждый раз отодвигался…

Что я делаю? Зачем мне искать для всех нас волшебное решение, если ясно, что такого не существует в природе? Если для поиска ответа недостаточно наших общих сил?

— Майкл… — начал он в третий раз.

И потому он приобретал необычайную мощь и силу. Вот такую, как сейчас.

— Может, вам лучше присесть, господин Хармон? — встревожено спросил его молодой человек.

Я закрыла себе рот обеими руками, чтобы сдержать крик, чувствуя, как вздрагивает во мне Адам и тоже пытается при этом сдержать стон.

— Нет. Нет, не нужно, со мной все в порядке, Майкл…

Внезапно Хармон сообразил, что дрожит от волнения как осиновый лист. Он должен остановиться, должен заставить себя прекратить бессмысленные поиски решения, которое каким-то образом сможет спасти их всех. Ведь их проблема неразрешима.

В какое-то мгновение мне вдруг показалось, будто я выпала из времени и пространства. И получила возможность заглянуть в завтрашний день. И в тот, что должен наступить послезавтра. И послепослезавтра… Оказывается, жизнь – это дорога, протянутая сквозь зиму и весну, лето и осень. По ней, взявшись за руки, идем мы с Адамом. Впереди нас – Петрик. Перед ним еще кто-то… Много людей, близких и родных, о которых я пока еще ничего не знаю, шагают впереди.

Внезапно встрепенувшись, он сказал:

— Майкл… Ты можешь подняться сейчас со мной наверх? Прямо сейчас?

Если оглянуться, то позади нас идет Инна. Иван Лукич. Мои папа и мама. Бабушки и дедушки. Этот поток идущих вереницей показался мне бесконечным… Получается, мы с Адамом соединяли прошлое и будущее.

— Наверх?

Смерти нет, пока есть любовь.

— Я… я вот тут подумал кое о чем. Мне кажется, это может помочь твоему отцу… и мне… решить одну проблему.

Томас Хармон резко повернулся и, неловко скрывая волнение, бросился обратно к лифту — он спешил начать осуществлять задуманное, пока накапливающиеся сомнения не скуют их тяжким грузом по рукам и ногам, пока не придет желание повернуть назад. Он настроил свой разум на разрешение проблемы, и разум его дал ответ, потому что был вполне в силах сделать это. Возможно это был не совсем тот ответ, которого он ждал, но об этом его разум ему пока что ничего не сказал.

Теперь они могут попытаться начать, вот о чем думал Хармон, и возможно, у них что-нибудь получится. Если парень согласиться быть с ними, они могут попробовать. Новый символ, подкрепленный старым именем. Президент может согласиться с этим предложением, в особенности если Хармон добавит, что желает продолжать работу. Йеллина он вытерпит. Он вытерпит все что угодно и чем угодно пожертвует — если только это поможет приблизить победу. Он не может снова дать себе пасть жертвой сомнений и мучительных неопределенностей. Ответ в этом мальчике, иначе не может быть!

Монархическое наследование, в их-то время? Хармон фыркнул. Смешная мысль. Но народ — народ, который так мудр, но всегда с готовностью позволяющий провести себя — сможет ли народ верно угадать в новом Вайермане молодое и энергичное продолжение старого? Но ведь по большому счету, это так и есть. И какое кому дело, если несколько землян окажутся более зоркими и быстроумными, чем остальное подавляющее большинство — не в силах будут эти несколько жалких выдающихся единиц ослабить эффект знаменитого имени! Все, что им нужно сейчас, это время; немного времени и легкое на подъем население с высоким процентом энтузиастов, а после этого все силы ОЦС будут в их распоряжении, десантники и боевые корабли, и старый Вайерман успеет прибыть на место прежде, чем пузырь лопнет. Конечно же парень согласится помочь им, сомнений нет, он будет стараться изо всех сил.

Ни рыба, ни мясо — не просто очередное пушечное мясо, но новая пара молодых плеч в поддержку Вайермана. Молодой, энергичный — определенно в нем есть энергия, она ждет, чтобы ей дали выход в нужном направлении — энергия должна быть — а что самое главное, здесь, без сомнения, есть желание… Да, именно так, это наилучшее решение в рамках предоставленного им выбора.

Вот этот парень. Да. Какая в конце концов разница, кто он такой, каков он? Важно, за кого его будут принимать, пока это будет иметь значение.

— Живее, Майкл!

Он оглянулся. Молодой человек уже шел к нему, еще не знающий что думать, но уже явно заинтригованный, явно жаждущий узнать, что ожидает его впереди.

Глава 2

1

Впереди их ожидала земная ночь. Корабль уже вошел в атмосферу и погасил скорость, и Майкл Вайерман, стоя в шлюзе перед люком, ожидал команды к высадке. Люк должен был распахнуться вот-вот. Он попытался представить себе, как их корабль может выглядеть на экранах радаров пришельцев, что те подумают о внезапно появившемся в земной атмосфере неопознанном судне и так же внезапно исчезнувшем. Он поднял голову и снова посмотрел в иллюминатор люка, но опять не увидел там ничего кроме темноты, местами густых облаков, да слабо светящегося оранжевым остывающего стабилизатора по правому борту, раскалившегося в момент соприкосновения с атмосферой. Внизу он не мог различить ничего — ни гор, ни лесов, ни блеска лунного света на водных просторах.

Он разочарованно отвернулся от иллюминатора и проверил туго затянутые наплечные лямки своего огромного рюкзака. Зрелище в иллюминаторе было не слишком приятным для человека, с минуты на минуту собирающегося броситься туда с семьюдесятью пятью лишними фунтами на спине, без чего-то, что могло помочь ему, кроме хлипкого на вид парашюта-вертушки, сейчас сложенного и торчащего сзади над головой наподобие зонтика-трости.