Даниэль Дакар, Павел Балашов

Цель обманывает средства

Всем тем, кто с надеждой смотрит на звезды, посвящают авторы.
Часть первая

РОЗА ШАЛЬНЫХ ВЕТРОВ

Глава 1

СКУКА — ЭТО ТАК ИНТЕРЕСНО…

Из протокола допроса Варфоломея Кондового

— Каким образом в ваши руки попал этот корабль?

— На нем до меня контрабандисты летали, так я пока их прижимал, свой кораблик изрядно повредил. Ну, мне и предложили в полиции обмен. Я согласился. А что? Дело стоящее.

— Но вы ведь понимаете, что этот корабль был построен не людьми?

— Конечно.

— И вас это не смущает?

— Нет. А должно?



Из протокола допроса Дарьи Филатовой

— …род занятий — проституция. Пока все верно?

— Нет.

— Нет? В таком случае поправьте меня.

— Если я не потеряла счет времени — а, по идее, не должна бы, — то моя лицензия аннулирована четыре дня назад, и, стало быть, я больше не проститутка. По крайней мере я подавала заявку в полицейское управление Верховья, а такие вопросы у нас решаются… то есть решались… автоматически.

— Тем не менее, сударыня, ваша лицензия по-прежнему в силе.

— Что, одновременно с контрактом «Спутников»? Вот ведь старый мерзавец…

— Кого вы имеете в виду?

— Шефа полиции Верховья, разумеется. Впрочем, о мертвых или хорошо, или никак, так что я, пожалуй, не буду развивать эту тему.



Из записи частной беседы

— Ну вот что тебе в госпитале не лежалось, а, Дима? Поперся приключений на задницу искать…

— Если бы я лежал в госпитале, там бы меня и прикончили.

— Ну, это еще далеко не факт.

— Факт, не факт… Сколько народу с Волги выбралось? Помимо тех, кого мы вытащили? Ото ж. И вот еще что… вы ребят моих особенно не прессуйте. Они с Вольных Миров, ни Империи, ни Службе ничем не навредили и, уж конечно, ничем не обязаны, а сделали много.

— Зато тебе они обязаны в полный рост.

— Как и я — им. Так что полегче на поворотах, Серега, это мои люди, а ты меня знаешь.

* * *

Одно удовольствие — лететь домой порожняком. Конечно, с финансовой точки зрения отсутствие груза на обратный перелет не слишком радует. Зато, если правильно просчитать точку выхода, можно всласть покуролесить в пространстве: топлива с избытком, за сохранность содержимого трюмов можно не беспокоиться по причине полного отсутствия упомянутого содержимого… Красота!

Да и вообще дома хорошо. Хоть и называют Закат безумной планетой, а для того, кто там родился, нету места лучше. Конечно, специфики хватает. Сила тяжести на шестьдесят процентов выше земной нормали, что, впрочем, не является трудностью для аборигенов. Классическая «бешеная» атмосфера здорово затрудняет взлет и посадку для тех кораблей, которые базируются на поверхности. Про полеты в ней и говорить нечего — недаром же так ценятся в транспортных компаниях и военных подразделениях всех миров те, кто прошел летную практику на Закате. Климат суров: наклон к плоскости эклиптики и расположение планеты на орбите обеспечивают весьма контрастную смену времен года. О животном и растительном мире и вовсе легенды ходят, чтобы не сказать «страшные сказки»: жилые и промышленные купола окружены предельно защищенными периметрами. Никто и никогда (за исключением самоубийц, но такие на Закате редкость) не выйдет за пределы охраняемой территории без оружия — и без скафандра полной защиты. И все же… все же это дом, и не сравнятся с ним изнеженные планеты Империи и Вольных Миров, рядом не встанут.

Кроме того, Закат — богатый дом, очень богатый. Получив независимость еще после Первой Колониальной войны, от статуса «планеты-арсенала» он так и не избавился. Да и зачем? Пусть дураки торгуют ресурсами, лишая своих внуков шансов на нормальную жизнь, — Закат предложит конечный продукт, причем такой, который нужен всем и всегда. Какое оружие лучшее, от легкого стрелкового до мобильных и стационарных установок планетарной защиты? Закатское. Где делают самую прочную броню? На Закате. Чьи корабельные двигатели самые мощные, компактные и экономичные? Вот так-то.

Не обходится и без эксцессов, конечно. Где лежит что-то вкусное — там завсегда находятся те, кто стремится это вкусное спереть. Так что полиции зевать не приходится: то незарегистрированный рудник обнаружится (психи! без нормальной защиты! без подходящего оборудования!)… то маленькая перерабатывающая линия в джунглях найдется… то охотничий лагерь или даже целая фактория… то контрабандисты заявятся… А кстати, о контрабандистах: легки на помине, больше в этом секторе на низких орбитах взяться некому. Ну а где контрики, там и полиция, вряд ли один корабль так взбаламутил бы окрестности. Точно, ребята подтянулись и теперь ловят залетную птичку. Да как ловят-то… не иначе, целым крылом загнать пытаются… и, похоже, не могут.

Варфоломей Кондовый, вольготно расположившийся в ложементе первого пилота (ложемент второго существовал исключительно для красоты, как и пост бортстрелка), лениво протянул руку и ткнул клавишу на панели связи, выходя на полицейскую частоту. Ну-ка, ну-ка, что там такое, из-за чего сыр-бор?

— Варька! — заорал в ухе знакомый голос, да так пронзительно, что Варфоломей поморщился и сбросил громкость до минимума. — Варюха, это ты?! Выручай, братан! Уходит, сволочь, не достаем, хрен его знает, что у него за движки! Ты на «Манте»?

— На ней, родимой, — проворчал Кондовый. Пальцы жили собственной жизнью, скидывая на сканеры команду запроса по схеме «свой-чужой» и полного анализа полученных данных.

Угу, а вот и клиент… Нила понять можно, незваный гостенек прет почти точно в брюхо «Манте», прижать его — дело техники. Сейчас он нам покажется, никуда не денется. Ух ты, какая лапочка! Откуда ж ты взялся, красавчик, я таких и не видел никогда… Движки, говоришь? Да, движки знатные… Только «Манта» — тяжелый рудовоз, черта с два ты его даже пустой на своем горбу вытянешь до выхода из гравитационного поля, это я тебе говорю. Вот… еще чуть-чуть… аккуратнее… да не дергайся ты, дурень, все равно я тебя посажу. Ах, так?! Ну, держись, гад ползучий… не начал бы стрелять — все бы обошлось, а теперь я тебя за свою старушку в блин раскатаю!



Подрабатывая шифтами, «Манта» продолжала держаться строго над незнакомым кораблем, планомерно отжимая его все ближе к поверхности. Конечно, ремонт встанет в копеечку — чем же корму так пробили-то, а? кранты маршевым! — но это ничего. С клиента слупим, уж Нил-то проследит, чтобы премия… а вот и он, легок на помине.

Прямо перед носом снижающейся «Манты» заложил крутой вираж стандартный полицейский «Змей» с устрашающе размалеванными килями. Маневр завершился мгновенным, как в дыру в полу, провалом вниз, «визитной карточкой» Нила Решетникова, и Кондовый добродушно усмехнулся: как был Нилушка позером, так им и остался.

Впрочем, мгновение спустя Варфоломею стало не до улыбок: решивший, видимо, напоследок подгадить контрабандист дал еще один залп. Рудовоз опасно накренился, и пилот, сдавленно матерясь, принялся левой рукой выравнивать его, удерживая на заданном курсе. Правая рука тем временем привычным, чуть ли не с пеленок отработанным движением захлопнула забрало шлема и подключила систему регенерации воздуха — этого настойчиво требовали загоревшиеся на панели огоньки, сообщавшие о повреждении системы жизнеобеспечения.

Несколько часов спустя настроение Кондового, и так-то изрядно подпорченное, упало окончательно. «Манта», совершившая более чем жесткую посадку, была невосстановима. То есть восстановима, конечно, но цена… дешевле новую купить, да только где взять столько бабла? За эту-то кредит еще не выплачен. Премию Нил выдаст, конечно, и если страховщики не заартачатся, как раз хватит рассчитаться, а дальше… опять, стало быть, в долгах как в шелках… Черт, вот ведь невезуха!

Варфоломей зло пнул посадочную опору ни в чем не повинной — и ни на что уже не годной — «Манты», с трудом удержался от того, чтобы не выпалить хоть во что-нибудь, и угрюмо поплелся к присланному полицией транспорту. Прибывшие на нем техники уже давно закончили свою работу и благополучно сидели внутри, только он все бродил вокруг покореженного корабля, не в силах смириться с тем, что снова стал безлошадным. Его грызло острое чувство несправедливости: почему какие-то засранцы летают на таком кораблике, что закачаешься, а он, честный — хоть и молодой — пилот, вынужден теперь соображать, как расплатиться за одну рухлядь и где раздобыть средства на другую?



Неделю спустя дела по-прежнему были хуже некуда, даже и не думая идти на лад. Узнавший о происшествии банк потребовал немедленного возврата кредита. Страховая компания начала предъявлять претензии, ссылаясь на преднамеренное причинение вреда имуществу и отказываясь выплачивать положенное. И хотя Управление по борьбе с контрабандой быстро объяснило зарвавшимся клеркам, с какой стороны у бутерброда масло, Варфоломей прекрасно понимал, что ни кредита, ни страховки на приемлемых условиях ему в ближайшее время не видать. И что теперь? Идти на жалованье? После вольной-то жизни… н-да. Да еще и экологи взъелись: не понравился им, видишь ли, способ, которым Кондовый посадил чужака…

Так что Нил Решетников ничуть не удивился, когда троюродный брат (по меркам Заката — родственник из ближайших) встретил его мрачным взглядом и невнятным рычанием вместо приветствия, даже не взглянув на протянутую руку. Заслужил, что уж там — подставил братца по полной программе. Вон, даже Мать Кондовых не поленилась, высказала свое «фи» Матери Решетниковых. А Мать, соответственно, учинила Нилу такой разнос, что хоть под плинтус забивайся.

Общественное устройство Заката вообще отличалось изрядным своеобразием — по меркам остальных миров Человечества. Условия жизни на планете были таковы, что обеспечение рождения и безопасного воспитания детей представляло собой немалую проблему. А потому семья была альфой и омегой, не ячейкой общества, а его основой, причем заправляли в семье женщины. Никак не закрепленный конституционно, матриархат был, тем не менее, реальностью, данной в ощущениях, но… Но женщины Заката смеялись в лицо время от времени набегавшим в поисках вдохновения феминисткам. Сам Нил однажды услышал короткую отповедь, которую Мать соблаговолила выдать залетной социологине: «Я, конечно, врач, голубушка, но клиническая идиотия — не мой профиль». Социологиню, поперхнувшуюся восторженными эпитетами, как ветром сдуло.



— Варь, ты это… — Нил не знал, как начать разговор. — Ты меня извини. Кто ж знал, что так получится.

Александр Абрамов, Сергей Абрамов

Happy end

Посетитель, средних лет розовощекий голубоглазый сангвиник, решительно, даже слишком решительно, минуя профессора и ассистента, прошел в лабораторию. Скользнул любопытствующим, но не слишком заинтересованным взглядом по белым панелям и цветной орнаментике и задержался на стекловидном, вращающемся и чуть подсвеченном изнутри экране, похожем на телевизорный.

— В этом лиловом аквариуме я увижу будущее? — засмеялся он.

— Не увидите, — сказал ассистент. — Увидим мы.

— А я?

— Вы будете спать. Сначала — просто гипносон, потом мы переведем его в более глубокий — летаргический, вроде коматозного состояния.

— Зачем?

— Сонное торможение обычного гипносна для нас недостаточно. Необходимо освободить рецепторы сложного действия, не требующие конструктивной работы сознания. Уяснили?

— Сложно.

Профессор и ассистент переглянулись. Предстоял затяжной разговор с изрядно надоевшими пояснениями.

— Попробуем упростить, — вздохнул профессор. — Любое воспоминание — это как бы сигнал из прошлого. Вспоминаете ли вы детство, юность, события десятилетней давности или вчерашний разговор — все это впечатления прошлого, закодированные в каких-то ячейках памяти. Когда вспоминаешь нужные слова или образы, приводится в действие вся конструктивная система сознания. Но есть в мозгу центры, не требующие такой сознательной конструктивной работы. Это область предчувствий, подсознательных восприятий, телепатических передач и, как мы говорим, сигналов из будущего.

Посетитель, как и подобает сангвинику, засмеялся по-детски звонко, без всякой иронии.

— Не обижайтесь, профессор, — сказал он, — не верю. Ей-богу, не верю.

— Зачем же вы пришли тогда?

— Вам же нужна морская свинка для опытов, а мне любопытно.

— И непонятно, — колко добавил ассистент. — Как это — сигналы из будущего? Будущего ведь еще нет. Оно еще только будет.

— Верно, — согласился посетитель, даже не поняв колкости. — Вот оно, время. Движется, — он показал на часы-браслет. — Другого не знаю.

Профессор опять вздохнул. Сколько у него было таких разговоров, и как все они, в общем, похожи. Например, о времени.

— А что такое время, мой друг, до сих пор никто не знает, Есть время Ньютона и время Эйнштейна. А Стоун вообще считает, что никакого движения времени нет. Нет ни вчера, ни завтра, ни прошлого, ни будущего. И время существует все целиком, как Вселенная, и многофазно, как кинолента. Согните ее, и кадры соединятся: вчера и сегодня, сегодня и завтра. Мы сгибаем здесь ленту вашего времени. Открываем тайны предчувствий и пророчеств. Когда-то считали их шарлатанством, сейчас это область научных психокоммунинаций.

— Спасибо за лекцию, — сказал посетитель. — Дальнейшее умудрение произойдет, как я понимаю, в этой веселенькой сурдокамере? — и он указал на открытую белую кабину, от которой во все стороны тянулись к стенным панелям разноцветные провода.

— У вас ассоциативное видение, — опять уколол ассистент: посетитель ему явно не нравился.

— Так не я же увижу, а вы, — засмеялся тот. — Только одно примечаньице к тому, что увидите. Идет?

— Какое?

— Happy end.[1]

Ассистент опять не удержался.

— Гончаровская Марфинька, между прочим, тоже обожала романы со счастливым концом.

— И Дарвин, — вмешался профессор. — У вас хороший пример, мой друг, — сказал он посетителю, по-приятельски подталкивая его в кабинет.

Последнее, что увидел тот, погрузившись в санаторное кресло кабины, была молния, сверкнувшая в глазах профессора, и последнее, что он услышал, были слова, прозвучавшие как приказ:

— Спите!

И для него уже все исчезло, а профессор, плотно закрыв дверь кабины, бросил на ходу ассистенту:

— Включайте.

Мгновенное напряжение воли было так велико и так изнуряюще, — а профессор был уже стар, — что ему хотелось скорее расслабиться.

— Надо иметь фонограммы таких разговоров, чтобы в дальнейшем пациенты прослушали их без нашего вмешательства, — устало сказал он, присаживаясь к экрану, и закрыл глаза.

Ассистент уже включил управление.

— Годовую шкалу? — спросил он.

— Давайте, — согласился профессор. — Лет на пять вперед. Тот же день.

Он думал о том, что никогда не интересовался своим будущим и никто не видел его на экране. Да и что они увидели бы? Только вероятностный вариант, обусловленный законом причинности. Можно изменить условия, но нельзя изменить закона. И никакая вычислительная машина не подсчитает все варианты будущего, если многократно изменять условия настоящего. Наука еще не преодолела этого барьера. Профессор вспомнил вероятностный вариант его коллеги — бионика Сергиевского — авиакатастрофу во время перелета через Атлантику. Сергиевский тотчас же перестал пользоваться услугами воздушного транспорта. И что? Умер тремя годами позже от опухоли в мозгу. Профессор вздохнул и открыл глаза.

— Ну, как? — спросил он ассистента, колдовавшего у регуляторов.

— Пусто, — откликнулся тот. — Нет видимости.

— Может, поломка?

— Аппаратура в идеальном порядке.

— Тогда можно предположить… — начал было профессор.

Ему очень не хотелось это предполагать, но ассистент уже закончил:

— …что нашего пациента к этому времени уже не будет на свете.

— Что же предпримем?

— Пройдемся по годам, благо их не так много. Начнем с первого.

Ассистент передвинул стрелку на будущий год. Минуту оба молчали. Экран по-прежнему был девственно чист.

— Н-да, — сказал профессор. — Рановато. Такой молодой.

— И такой розовый, — прибавил ассистент и спросил. — Пощупаем месяцы. В конце концов их всего двенадцать.

Он быстро переключил регулятор и подвинул стрелку к концу текущего месяца. Ни тени изображения не возникло в лиловой глуби экрана.

— Не доживет даже до конца месяца, — флегматично заметил ассистент. Что ж теперь остается? Дни.

У профессора мелькнула догадка, даже ему самому еще не ясная.

— Поставьте стрелку на завтра.

Но и тут экран не отозвался на движение стрелок.

— Может он… того? — косноязычно спросил профессор.

— Что «того»?

— Уже.

Ассистент взглянул на показатели датчиков.

— Видите: дышит. Воловье сердце. И давление, как у спортсмена-перворазрядника.

Профессор подумал и сказал:

— Давайте проследим, что с ним может случиться после ухода от нас. Ну, сколько отнимет предварительная процедура? Хватит десяти минут. С этого и начинайте.

— Придется переключиться на минутную шкалу, — поморщился ассистент. Первый случай в нашей практике.

Он переключил регуляторы, проверил, не помутнел ли экран и поставил стрелку на цифру 10.

На экране тотчас же возникло цветное изображение двери, открывавшейся на лестничную площадку. Спящий в настоящее время появился на экране в своем ближайшем вероятном будущем. С недоуменной улыбкой он закрыл дверь, пожал плечами, как бы выражая этим недоверие к опыту и сожаление о потерянном времени, спустился по широкой мраморной лестнице к выходу и смешался с прохожими на людной улице. Ни профессор, ни ассистент не боялись потерять его из виду, посетитель сам подсознательно все время находился в зоне экрана. Он подошел к обочине и поглядел по сторонам, нет ли поблизости милиционеров-орудовцев. Переход со светофорами находился в двухстах метрах впереди, но человек, видимо, торопился. Он поспешно обошел стоявший у тротуара автобус, но обошел его не сзади, а спереди и не видел потому уже поравнявшейся с автобусом пятитонки с арбузами. Трагедия длилась какую-то долю секунды. На экране мелькнуло искаженное лицо водителя, пытавшегося затормозить, хотя никакие тормоза уже не смогли бы приостановить катастрофы, и темное пятно поглотило изображение. Экран погас.

— Все ясно, — сказал ассистент. — Отключаем датчики. Скажем ему?

— Зачем пугать человека? — подумав, ответил профессор. — Того же эффекта можно добиться и другими средствами.

Посетитель вышел из кабины очень довольный.

— Мировой сон, — еле выговорил он сквозь зевоту, — лучше санаторного. Ну, как happy end?

— Ничего не вышло, — сказал профессор. — Какие-то неполадки в аппаратуре. Экран показал только ваше будущее непосредственно после опыта. И погас.

— Ну и что ж вы увидели?

— Что мы могли увидеть за три минуты? Вы спустились по лестнице, вышли на улицу и начали переходить ее в неположенном месте.

— А я плюю на все светофоры, — засмеялся посетитель. — Переход далеко, а как раз напротив остановка моего троллейбуса.

— А почему бы вам не поехать на метро? Оно в двух шагах от института. И на этой же стороне.

— Не люблю метро, — скривился посетитель, — эскалаторы, тоннели. И троллейбус меня к самому дому подвозит.

— Все-таки я посоветовал бы вам метро, — настойчиво повторил профессор. — Не люблю, когда аппарат портится: плохая примета.

— Для вас будущее точняк, а вы — примета! — опять засмеялся посетитель и хлопнул профессора по плечу. — Ладно, доктор, будь по-вашему.

Профессор и ассистент вышли на балкон. Все выглядело, как на экране, только в натуральную величину, — и улица, и прохожие, и автобус у тротуара. Но посетитель не подошел к обочине, а решительно зашагал вперед.

— Пошел к метро, — предположил ассистент.

— Погодите, — осторожно заметил профессор, — впереди еще светофорный переход.

В этот момент знакомый до ужаса грузовик с арбузами мирно подрулил к тротуару. Из кабины вышел водитель и побежал к табачному киоску за папиросами.

— Привет, — сказал ассистент. — Вот и последнее условие закона причинности. Можем сматывать удочки.

Но не успели они отойти от балкона, как шум на улице пригвоздил их к месту. Он доносился издали, но угадывался сразу — глухой шум встревоженной толпы.

— Посмотрите, — сказал профессор, держась за косяк балконной двери, — я боюсь.

Ассистент снова вышел и долго не возвращался. Профессор ждал с закрытыми глазами и даже не открыл их, когда ассистент прошел мимо.

— Та же пятитонка с арбузами, — сказал он. — Нагнала его на переходе. Он все-таки пошел через улицу.

— А светофоры? — робко спросил профессор.

— Плевал он на светофоры. Вы же слышали? Должно быть, пошел на красный свет, — пожал плечами ассистент. — Вот вам и другой вероятностный вариант.

— Хирург не имеет права ошибаться, — медленно проговорил профессор. — Мы тоже.

— Хирургия — наука точная. А у нас еще так много непреодоленных барьеров. Никакая вычислительная машина не сможет подсчитать всех вероятностных вариантов будущего, — ассистент буквально повторил мысль профессора.

— И все же сегодня мы могли бы спасти его.

— Сегодня. А завтра? А через неделю?

— И завтра, и через неделю!

«Философские слюни!» — подумал ассистент и сказал вслух:

— Что же вы предлагаете? Карманные предсказатели будущего с ежедневной проверкой? Смешно!

— Не смейтесь, — возразил профессор. — Это совсем не смешно. Каждый человек имеет право на свой happy end!