Воспользовавшись собственным телефоном, я позвонил в справочную службу и узнал номер «Керри, Крейн и Харди». Набрал его и услышал бойкий голос, пропевший знакомое название. Я попросил соединить меня с кем-нибудь, кто работает с Эми Уолен, рассчитывая поговорить с мелким служащим, которому известно ее расписание, а затем встретиться с ней. Кто знает, может, она даже окажется в офисе, и тогда мы сможем вместе пообедать.



Телефон затих на мгновение, а потом меня соединили с чьим-то помощником. Она сказала, что мне нужен какой-то Тодд, но сейчас он на совещании. Мне обещали, что он позвонит мне, как только освободится или даже раньше.

Потом я позвонил в «Ред кэбс» и попытался узнать, как мне связаться с Георгом Непроизносимым. Мне ответили, что он сегодня не работает, и диспетчер не был самой любезностью, хотя и сказал, что непременно сообщит мне, когда тот появится в гараже. Я закончил разговор, понимая, что этого никогда не произойдет.

Но Истомин о смерти в объятиях не помышлял, Истомин сам был писателем, известным в самой читающей стране мира, и знал, как легко сочиняются все эти смерти в объятиях, на взлете, в штрафной площадке и тэ дэ и тэ пэ и как ничтожно мало в них реального, приземленного, бытового. Реально как: напился, подрался, стукнул по голове стеклянной тарой, проспался, ужаснулся, сознался. Рутина… А этого Истомин тем более не опасался, поскольку верил в благородное чинопочитание, сильно развитое у артистов цирка, коих, сообщим наконец, он и ехал ревизовать в город на Волге. Ну-у, «ревизовать», конечно, понятие иносказательное, точнее и проще — беспристрастно оценить творческий уровень, измерить и взвесить посильный вклад в нетленное цирковое искусство.



Я вышел из отеля и направился на другую сторону улицы в «Сиэтл бест», сел за столик на улице с большой чашкой крепкого кофе, закурил и стал наблюдать за дождем, дожидаясь, когда кто-нибудь мне позвонит.



У каждого человека есть хобби. Один собирает марки, второй разводит рыбок, всяких там скалярий и меченосцев, третий любовно выращивает кактусы, а Истомин любил цирк. Он любил его с детства, хотя и редко попадал туда: семья жила бедновато, не до цирка было, разве что выпросишь у родителей на кино рублишко в старом масштабе цен. Но когда Истомин начал работать в газете, когда у него, у юноши еще, появились заветные корочки с тисненой золотом надписью «Пресса», он стал часто бывать и в московском цирке на бульваре, и в брезентовом шапито в парке у реки, а когда на бывших Воробьевых горах построили не цирк даже, а царский дворец из стекла и бетона, то и туда проник любознательный Истомин. И понаписал же он о разных цирковых номерах — уйму чертову! — поначалу восторженно, со слезой умиления, но чем глубже влезал он в цирковой мир, тем точнее становились его статьи, тем проблемнее, злее даже. Начал он кое-что понимать, кое в чем разбираться, разглядел лес за деревьями и с тоскою душевной заметил, что лес этот не везде зелен, не везде светел, что с могучих елок иголки давно осыпались, что столетние дубы гниль взяла, но есть, есть в лесу и крепкие березки, и аккуратные елочки, и прочие кедры, клены и ясени, да простится автору склонность к нужной метафоричности.

К половине одиннадцатого я замерз и начал нервничать. Действие десяти баксов, которые я дал швейцару «Мало», подходило к концу, и он уже с трудом сдерживал возмущение по поводу того, что перед отелем стоит моя машина. Далеко не новый внедорожник Циммерманов служил не слишком подходящей рекламой для их заведения. Да и для любого заведения. Ушедшие на покой преподаватели очевидным образом не слишком беспокоились по поводу грязи и вмятин на боках своего автомобиля, заднее стекло которого, кроме всего прочего, украшали выцветшие наклейки с пацифистской символикой. Наконец швейцар перешел через улицу и поведал мне о своих печалях, и я согласился отъехать.

Примерно через квартал я обнаружил подземный гараж. Выйдя из него, я пару минут изучал карту центра города, позаимствованную в «Мало». Она пестрела обозначениями магазинов и ресторанов, и мне потребовалось некоторое время, чтобы найти улицу, где находилось агентство, в котором работала Эми. Я думал, что оно должно занимать один из множества этажей в каком-нибудь из громадных деловых центров, окружавших меня со всех сторон, и ошибся. В действительности мне была нужна узкая улочка неподалеку от рынка.

Короче, стал Истомин редким специалистом по цирку. Редким по беспристрастности. Стал говорить о нем с высоких трибун, стал ездить по городам и весям, смотреть цирковые программы, резать артистам правду-матку, которую, к слову, они терпеть не могли. А кто, скажите, ее любит? Да никто и не любит, нет таких мазохистов, а необходимость острой критики признают скрепя сердце, красиво лукавя: критикуй, мол, невзирая на лица, коли установка на то есть, а мы твое лицо хоро-о-ошо запомним — до случая…

Я прошел пару кварталов, и у меня уже начала кружиться голова, но наконец я обнаружил вывеску Торгового центра, а затем спросил дорогу у продавца газет. Он показал мне на боковую улочку, которая примыкала к рынку, а потом резко сворачивала налево. Указатель на одном из домов подтвердил, что это Поуст-Элли. Выглядела она как самое подходящее место для разгрузки рыбы или торговли наркотиками. Но метров через сто начался район, перестроенный в постмодернистском стиле девяностых, с японским рестораном, украшенным висячими корзинками с цветами, и маленьким кафе, в котором сидело множество людей, поглощавших совершенно одинаковые салаты. Вскоре я увидел строгую вывеску, прикрепленную к красивой деревянной балке, и понял, что нашел то, что искал.

Я вошел внутрь, пытаясь решить, как себя вести. Наши с Эми работы всегда сильно различались. Я знал ее помощницу в Лос-Анджелесе, немного по телефонным звонкам, когда что-то случалось, и по ее редким посещениям нашего дома, но она родила ребенка за пару месяцев до того, как Эми сменила работу. Эми упоминала имена своих коллег, некоторые достаточно часто, чтобы я их запомнил. Я был уверен, что слышал среди них имя Тодда. Но это вполне мог быть какой-нибудь другой Тодд. Кто знает, может, существует директива, в соответствии с которой в каждом рекламном агентстве должен работать один Тодд? Проделать задуманное было легче по телефону – я мог сделать вид, что сижу дома и пытаюсь связаться с женой, – но мне надоело ждать ответных звонков.

А кто бы на их месте, скажите, не искал подспудно случая досадить шибко принципиальному типу? Ведь с его легкой подачи слабым — как он определил, знаток липовый! — артистам снижали ставки или вообще увольняли из цирка. Цирковые начальники с радостью доверяли наемному… ээ… специалисту, который к тому же работал бескорыстно, из чистой любви к искусству.

Приемная была отделана в духе минимализма, и они потратили кучу денег главным образом на то, чтобы все выглядело так, будто это совсем ничего не стоило. Видимо, такие вещи производят неизгладимое впечатление на тех, кто занимается рекламой. Каждый стул стоил значительно больше, чем зарабатывала в месяц женщина, сидевшая за конторкой, но ее, похоже, это нисколько не беспокоило. Она была вся в черном, стройная, с большими глазами – очень умная, это я сразу понял, – к тому же она выглядела так, словно жила в лучшем из существующих миров и была готова поделиться с окружающими своим счастьем.

Но случай пока ни к кому не пришел, и Истомин горько критиковал все и вся.

Я спросил про Тодда, и в ответ она поинтересовалась, назначена ли мне встреча.



– О нет, – пожав плечами, проговорил я, пустив в ход все свое обаяние, хотя практики в этом у меня было маловато. – Я зашел просто так.

Читатель вправе спросить у автора: с одной стороны — любовь к цирку неземная, а с другой — сор из избы, так? Неувязочка получается…

Она расцвела, словно более уважительной причины не может быть, и взяла телефонную трубку. В конце разговора она энергично закивала, и я решил, что мне либо разрешено пройти, либо она лишилась рассудка.

Через пять минут из-за двери с матовым стеклом, расположенной в конце коридора, появилась особа, невероятно на нее похожая, и поманила меня за собой. Я встал и последовал за ней в сторону кабинетов, находящихся за дверью. Судя по всему, эта женщина обитала в мире, качество которого определялось пятью, а то и семью звездочками, потому что она не была расположена улыбаться или болтать, хотя мне удалось узнать, что ее зовут Бьянка. Мы поднялись на лифте на два этажа, а затем долго шли по коридору, мимо комнат со стеклянными стенами, где пары мужчин с короткими стрижками работали так старательно и так творчески, что мне захотелось включить сигнал пожарной тревоги – желательно устроив настоящий пожар.

А вот и не получается, ответит автор. Вот у вас, читатель, сын двоечник, хулиган, от рук отбился, три привода в милицию, не сегодня-завтра родную бабушку зарежет; уж вы его кроете почем зря, уж вы его ремнем охаживаете, стыдите прилюдно и наедине, а ведь любите, сознайтесь, сердце от любви и боли разрывается… Цирк для Истомина и был таким любимым-ненавистным сыном.

В конце коридора она открыла дверь и подтолкнула меня внутрь.

Параллель понятна?.. Если понятна, пошли дальше.

– Тодд Крейн, – объявила она.



«Вот как», – подумал я, только сейчас поняв, что мне предстоит встретиться с одной третьей названия фирмы.

Жена говорила Истомину:

Я оказался в строгом кабинете с большими окнами с двух сторон, откуда открывался отличный вид на залив Эллиот и причалы. Остальные две стены были увешаны дипломами в рамках, наградами и громадными снимками продукции компании, включая несколько реклам, в создании которых принимала участие Эми. Посреди комнаты стоял стол, на котором вполне можно было бы сыграть в баскетбол. Элегантный мужчина лет пятидесяти вышел из-за него мне навстречу. Хлопчатобумажные брюки, тщательно отглаженная сиреневая рубашка. Черные волосы с проседью, такие изысканные черты лица, что его вполне можно было бы показывать по телевизору в качестве рекламы чего-нибудь хорошего, качественного и дорогого, но стоящего того.

— Не пойму, что у тебя за хобби: цирк или литература?.. Вон тебе из Киева звонили, со студии, надо ехать, утверждать актерские пробы. Поедешь?

– Привет, – сказал он, протягивая мне руку. – Я Тодд Крейн.

— Лень, — говорил Истомин. — Я их уже по телефону утвердил.

«Кто бы сомневался, – подумал я и пожал ему руку. – И почему только я тебя уже ненавижу?»

— А в Ярославль не лень? — говорила жена.

Впрочем, он держался безупречно, и я решил, что часть его работы как раз и состоит в том, чтобы помочь постороннему человеку почувствовать себя уютно в его кабинете. На одном углу его стола стояла фотография в рамке – студийный снимок с Крейном, обнимающим ухоженную женщину, и тремя дочерьми разного возраста. Меня удивило, что фотография была повернута не к стулу Крейна, а наружу, как будто была еще одним дипломом вроде тех, что висели на стенах. В углу комнаты стоял старомодный радиоприемник, судя по всему из семидесятых, и я решил, что это один аксессуар, характеризующий индивидуальность хозяина кабинета.

— А в Ярославль не лень, — говорил Истомин и был житейски прав, ибо вот вам еще одна близкая параллель.

– Итак, Джек, – сказал он, откинувшись на спинку стула. – Я рад, что у имени наконец появилось лицо. Поразительно, что мы не встречались раньше.

Представьте себе инженера по профессии и, скажем, филателиста по увлечению, стоящего перед сложной дилеммой: провести свободное время — подчеркиваем: свободное! — в родном цеху или же в филателистическом обществе. Куда он пойдет? — вопрос для членов телеклуба «Что? Где? Когда?». И через минуту ответ: он спешит в общество с кляссером под мышкой. Итак, один ноль в пользу клуба знатоков…

– Я не слишком часто уезжал из Лос-Анджелеса, пока мы не перебрались сюда, – ответил я.

Впрочем, речь о свободном времени. Когда, к примеру, надо было написать сценарий для Киева, Истомин зад от стула не отрывал, на телефонные звонки не откликался.

– И что же привело вас сегодня в город? Вы ведь теперь занимаетесь писательским трудом?

А сейчас ему не писалось, смутный призрак новой повести еще только маячил в опасливом отдалении, и четырехчасовая автомобильная поездка по сухому шоссе пришлась как нельзя кстати: будет время подумать, поломать голову. Истомин считал, что ничто так не способствует процессу творчества, как длинная дорога.



– У меня тут встреча. Кроме того, Эми умудрилась оставить вчера свой мобильный телефон в такси, вот я и решил убить двух зайцев одним выстрелом и отдать ей телефон лично. Думаю, у нее уже началась ломка по поводу его отсутствия.

И вот уже утро, и вот уже девять часов, и вот уже выведен из стойла белый «жигуленок» Истомина, и бензина в нем под завязку, и цилиндры в масле купаются, и давление в шинах на должном уровне. «Чтобы не пришлось любимой плакать, крепче за баранку держись, шофер». Песня.

Тодд рассмеялся. Ха-ха-ха. Три раздельных звука, словно последовательность была создана и отработана, а потом доведена до совершенства давным-давно, годами тренировок перед зеркалом и в полном одиночестве.



Затем он замолчал, дожидаясь, когда я еще что-то скажу. Мне это показалось странным, поскольку я предполагал, что он тут же начнет выдавать мне информацию.

Тут к месту сделать небольшое самокритичное отступление, назовем его — автоотступление. В смысле — авторское, но и в смысле — автомобильное. Почему, справедливо спросите вы, автор так привержен легковому колесному транспорту и разного цвета «Жигули» и «Волги» переезжают у него из повести в повесть?

– Только я не знаю, как мне лучше это сделать, – проговорил я.

Что ж, ответит вам автор, вы всецело правы, он сам за собой замечает сей вопиющий недостаток. Но что прикажете делать, если четверть жизни автора проходит в автомобиле? Если он за многие годы настолько прирос к нему, что ездит на нем как в ближнюю булочную, так и в дальние города? И все его герои — под стать ему! — тоже автокентавры: автомобильный капот на теле человека. Или наоборот. Все это — веяние времени, веяние века НТР, когда автосалон заменяет нам кабинет, спальню, гостиную, и уж магнитофонами мы его оснащаем, телевизорами, и встречаемся в нем, и спорим, и любим подчас…

– Увы, я тоже не знаю, – со смущенным видом протянул Крейн.

И тем не менее автор кается, просит прощения, бьет челом…

– Я подумал, что у кого-нибудь здесь есть ее расписание.



– Не совсем так, – сказал он, сложив на груди руки и поджав губы. – Эми у нас теперь работает на выездах и занимается разрешением разных проблем и конфликтных ситуаций. Разумеется, вам это известно. У нее куча проектов. Глобальный подход. Стратегия. Но формально она отчитывается перед начальством в Лос-Анджелесе. Именно они…

Да, еще одно. Поскольку Истомин уже выехал на Ярославское шоссе в районе ВДНХ, поскольку он уже катит по прямой мимо знаменитого акведука екатерининских времен, оставляя справа не менее знаменитую станцию техобслуживания «Жигулей» и постепенно приближаясь к границе Москвы, то сразу успокоим тех, кто не любит цирк: повесть не о цирке. Если быть точным и справедливым, она — о дороге, о почти прекрасном шоссе Москва — Ярославль, и все, что в повести будет происходить, произойдет в дороге.

Так сказать, дорожная история.

Он замолчал, словно в голове у него наконец что-то щелкнуло, и задумчиво на меня посмотрел.

Вот кто их не любит — тут уж миль пардон, как говорится, извините за внимание…

– Хм, на этой неделе Эми нет в Сиэтле, Джек, – сказал он. – По крайней мере, она не работает сейчас с нами.

А о цирке больше ни слова. Разве что в конце, когда Истомин доберется до цели своего путешествия.



Я постарался взять себя в руки максимально быстро, но все равно моя челюсть, видимо, отвисла на пару секунд.



– Я знаю, – широко улыбаясь, ответил я. – Она поехала к друзьям. Я просто хотел знать, собиралась ли она появиться в главном штабе. Она в городе.

Давайте обозначим приметы времени. Итак, утро, июнь, температура — двадцать два градуса по шкале Цельсия, облачность — ноль, ветер — слабый до умеренного, южный, зелень сочная, яркая, земля сухая и уже теплая, асфальт упругий и относительно ровный. Красота, кто понимает!

Тодд медленно покачал головой:

– Мне про это ничего не известно. Но возможно, вы знаете лучше. А вы пытались отыскать ее в отеле? Мы всегда резервируем номера в «Мало». Или она решила остановиться у… друзей?

– Я уже оставил у них записку. Просто хотел как можно быстрее отдать ей телефон.

Истомин понимал. Истомин любил ездить в недальние от Москвы города, любил притормозить минут на пятнадцать, поставить авто на обочину, полежать в траве и посмотреть в небо, особенно если оно чистое и высокое. А еще он любил притрассовые деревни, любил прогуляться по их главным улочкам, заглянуть в промтоварные магазины и даже купить там что-нибудь вроде английских лезвий для бритья или венгерских подтяжек, что-нибудь супердефицитное, невесть как задержавшееся в тесной полутьме магазинчика, хотя и абсолютно ненужное Истомину. Ну вот, к слову, брился он электрической косилкой, а брюки поддерживал ремнем…

– Да, я понимаю. – Тодд кивнул и снова улыбнулся. – В наше время без мобильного телефона как без рук. Жаль, но я не могу вам ничем помочь, Джек. Если она зайдет, я скажу, что вы ее ищете. Оставите мне свой номер телефона?

– Уже оставил, – сказал я.

Да не в покупках дело, не в промтоварах! Истомин был человеком ритуала, а все вышеописанное входило в дорожный ритуал, разнеживало Истомина, даже умиляло, а в общем-то — вот уж поистине нераскрытые тайны человеческого интеллекта — служило неким катализатором мыслительного процесса, который шел сам по себе в недрах подсознания, и вдруг срабатывало где-то что-то, выскакивала наружу преотличная мыслишка, фразочка какая-нибудь или там хитрый поворот сюжета, и опять — внешнее безмыслие, дорога, райцентры, небо, трава, солнце.

– Да, конечно, извините. Жуткое утро. Клиенты. Приходится иметь с ними дело. И прострелить им голову тоже нельзя, плохо для бизнеса. По крайней мере, так говорят.

Он похлопал меня по плечу и проводил по коридору, всю дорогу рассказывая, какая Эми замечательная, и рассуждая о том, что перевод ее на новый пост изменит дела компании к лучшему. Я представил себе, что точно так же он здоровается с женой и детьми по утрам, произнося речи о целях и достижениях, с заверениями в своей привязанности, причем копия отправляется его личному секретарю.

Так в современной музыке, в пресловутом «тяжелом роке», вроде бы заглушенная сумасшедшими аккордами ритм-группы, вроде бы забитая неистовыми брейками ударника, вроде бы задавленная металлически гулкими звуками синтезатора, до странности легко прорывается наружу тонкая и чистая основная мелодия, ведомая тонким и чистым голосом. Красиво.

Будем считать, что Истомин работал в стиле «тяжелый рок».

Тодд Крейн оставил меня около двери, и я прошел через вестибюль в полном одиночестве. Прежде чем снова выйти в мир, я повернул голову, и мне показалось, что за дверью с матовым стеклом кто-то стоит и наблюдает за мной.



Я медленно шел по улице и размышлял. Я не взял с собой КПК Эми, но прекрасно помнил его содержание. Три дня, заполненных встречами. Да, конечно, я не стал вдаваться в детали, и встречи теоретически могли быть в Лос-Анджелесе, Сан-Франциско или Портленде – последний находился всего в трех часах езды, – но я сомневался, что перепутал города. Плюс у меня в кармане лежал ее телефон, найденный здесь прошлым вечером. Эми поехала сюда и до вчерашнего вечера, как обычно, находилась на связи. Но я не мог ее найти. В отеле ничего выяснить не удалось. На ее работе не знают, где она находится, или говорят, что не знают.

Я тоже не знал.

А между тем он уже оставил позади город Пушкино: медленно проплыли на фоне голубого-преголубого неба синие-пресиние купола Никольской церкви.

Улочка привела меня в тупик, над которым шла надземная дорога, которая уходила к заливу, а затем резко сворачивала налево в сторону виадука Аляска. За многие годы бетонные опоры покрылись бесчисленными граффити. Пока я их изучал, у меня возникло неприятное ощущение между лопаток.



Я медленно повернулся, как будто ничего особенного не случилось. В конце дороги я заметил нескольких человек, занимавшихся своими делами в тени шоссе, кто-то выходил из машины или, наоборот, садился в нее, другие перетаскивали с места на место какие-то предметы. Дальше находилась широкая дорога и пара пристаней, а за ними вспышки света на поверхности воды в заливе Эллиот.

Никто не смотрел в мою сторону. Все двигались, шли или сидели за рулем. У меня над головой грохотали проезжающие машины, посылая глухие вибрации сквозь дома и тротуары, так что создавалось ощущение, будто весь город издает одну бесконечную ноту.

Что-то у него стряслось с настроением, что-то излишне минорной слышалась сегодня мелодия… чего?.. ну, скажем, дороги Москва — Ярославль, будто написана она была не в вышеуказанном модном стиле, а эдак в неровном ритме грустного свинга. Истомин сам определил свое состояние: ему скверно ехалось.

Глава 9

А с чего бы скверно, думал он. Все вроде в порядке, все в норме: фильм счастливо вплыл в съемочный период; книга в издательстве — на подходе, уже сверка прошла; сын здоров и весел, двоек не приносит, тренер по велоспорту им доволен; жена работает, прямо-таки купается в своей работе и не вмешивается в личную жизнь Истомина.

Я нашел бар в центре города, занял столик у окна и заказал кофейник, а также потратил остатки своего обаяния на официантку, позволившую мне воспользоваться розеткой за стойкой, чтобы вставить в нее купленное по дороге зарядное устройство для телефона Эми. Дожидаясь, когда принесут кофе, я смотрел на людей за соседними столиками. Раньше бары являлись местом, куда вы приходили, чтобы отдохнуть от внешнего мира. Таково было их предназначение. Теперь же у меня сложилось впечатление, что здесь все пожирают бесплатный вай-фай или разговаривают по мобильным телефонам.

А что личная жизнь?

Никто не делал ничего достаточно интересного, чтобы отвлечь меня от голосов, наперебой говорящих у меня в голове. То, что Эми находится в городе вовсе не по делам «Керри, Крейн и Харди», можно объяснить. Это я знал. И не беспокоился. Вполне возможно, что ничего особенного не случилось – нигде, кроме как в моих собственных мыслях, и я вспомнил, как около полутора лет назад Эми вдруг начала разговаривать во сне. Сначала она бормотала что-то неразборчивое, а через некоторое время появились слова и целые предложения. Я просыпался ночь за ночью. Мы оба стали плохо спать. Она попыталась изменить диету, сократила количество кофеина и начала еще больше времени проводить в спортивном зале по дороге на работу, но ничего не помогало. А потом все вдруг прекратилось, но прошло несколько недель, прежде чем у меня восстановился сон. Я лежал в темноте и размышлял о том, что заставляет мозг вытворять подобные вещи и как так получается, что, когда все его осознанные функции отключаются, какая-то часть продолжает о чем-то рассуждать. А еще как и почему это происходит? И с кем он разговаривает?

И личная жизнь прекрасна. Сорок лет — возраст невеликий, здоровье в порядке, спасибо зарядке, внешние данные не оставляют желать лучшего, все при нем, при Истомине: и лицо, и одежда, и душа, и мысли.

У меня появилось ощущение, что мой мозг начал проделывать то же самое. Та часть моего сознания, которую я контролировал, предлагала рациональное объяснение происходящего. У нее это неплохо получалось. Например, она выдвинула предположение, что Эми, возможно, находится в городе тайно, в надежде привести в «Керри, Крейн и Харди» нового клиента в подарочной упаковке, чего нельзя сделать, если ты работаешь в группе. Она жила и дышала своей карьерой. Может быть, именно это она и пыталась мне объяснить вечером, когда я слушал ее не слишком внимательно.

Так в чем же дело?

Но тем временем другая часть моего мозга палила наугад и во всех направлениях сразу. В самой глубине души каждого из нас есть уголок, в котором живет недоверие к порядку и желание испытать облегчение, увидев, как мир превращается в хаос, являющийся основой всего. Или это касается только меня.



А ни в чем конкретно, здраво уверял себя Истомин, просто имеет место некий душевный дискомфорт, некое легкое депрессивное состояние, вызванное в последние месяцы как раз излишним напряжением души и мысли, излишним, значит, перенапрягом за письменным столом, будь он проклят, любимый. В самом деле, не без умиления признался себе Истомин, ведь ты только за столом и перенапрягаешься, только чистый лист бумаги и вызывает у тебя разного рода страсти, но все они, сэр писатель, умозрительны, ибо не подкреплены страстями реальными, взаправдашними. Холоден ты, корил себя Истомин, аки лягушка… нет, лучше змея, кобра или гюрза…

Когда телефон Эми достаточно зарядился, я забрал его из-за стойки бара. Я держал его в руках и испытывал необычное чувство. Это было единственное приспособление, с помощью которого я мог поговорить со своей женой, но сейчас телефон находился у меня, и от этого мне казалось, будто она совсем далеко.

Строг к собственной персоне писатель Истомин, ох как строг! Но, если вглядеться, за этой внешней строгостью легко проглядывало милое кокетство горячо любящего себя человека. Вот с мерзкой лягушкой, с зеленой тварью сравниваться не захотел, предпочел благородный холод змеиного тела, длинного и элегантного, хотя на чей-то взгляд тоже премерзкого.

Мы, нынешние, обрели шестое чувство благодаря изобретению электронной почты и мобильных телефонов – мы в любое время можем общаться с людьми, которых нет с нами рядом. Когда нас лишают такой возможности, нас охватывает паника и кажется, что мы ослепли. Неожиданно мне в голову пришла новая мысль, и я позвонил домой, но никто не взял трубку, только включился автоответчик. Я сказал, где я и почему, на случай, если Эми вернется домой раньше меня. Мне бы следовало почувствовать, что я поступил правильно и разумно, но почему-то возникло ощущение, будто еще одна ниточка оборвалась.



Кнопки у телефона Эми намного меньше, чем у моего. В итоге, попытавшись разобраться с меню, я поначалу оказался в разделе музыки, где обнаружилось восемь звуковых файлов, что меня удивило. Как и у любого представителя двадцать первого века, у Эми есть айпод, портативный медиапроигрыватель. Она не пользовалась телефоном, чтобы слушать музыку, и, хотя я мог себе представить, что в нем было загружено несколько песен в качестве программного обеспечения, восемь – это многовато. Семь дорожек назывались: трек 1 – трек 7, а восьмая была обозначена длинным набором цифр. Я решил посмотреть, что представляет собой трек 1. Из микрофона зазвучала тихая музыка, старый джаз, один из скрипучих парней, живших в двадцатых. Совсем не то, что обычно любит слушать Эми, которая много раз повторяла, что она ненавидит джаз и вообще все, что было до «Блонди». Я включил следующую дорожку, потом еще одну – тот же джаз.

Я еще раз вошел в телефонную книгу, только на сей раз искал не «Керри, Крейн и Харди», а что-нибудь необычное. Но ни на чем не остановился. Я не узнавал имен, но я на это и не рассчитывал. Рабочее место твоего спутника все равно что другая планета, и ты всегда будешь там пришельцем.

Истомин передвинул рычажок на рулевой колонке, на ветровое стекло брызнули два водяных фонтанчика, а резиновые фиатовские щетки смыли с него расплющенные в слишком свободном полете тела мелких насекомых.

Поэтому я решил заглянуть в раздел СМС-сообщений. Эми заразилась любовью к эсэмэскам от молодых ребят, работающих в их агентстве, и мы с ней частенько писали друг другу длинные послания, когда я знал, что она находится на совещании, или когда она хотела мне сообщить что-нибудь такое, что не требовало моего немедленного внимания. Обычно просто чтобы сказать «привет». Я обнаружил четыре своих письма, отправленных за несколько месяцев, парочку от ее сестры Натали, которая живет в Санта-Монике, в доме, где они с Эми родились и выросли.

И одиннадцать от кого-то, кого я не знал.



Наши с Натали сообщения были подписаны, а вот те одиннадцать – нет, только номер телефона. Каждый раз один и тот же.

Я выбрал самое раннее. Оно оказалось пустым. Письмо послано и получено, и ни одного слова. То же самое со следующим и еще с одним. Зачем отправлять письма, если в них ничего нет? Возможно, причина в том, что человек просто не умел это делать, но к третьему или четвертому сообщению уже можно было научиться. Я продолжал листать их и так привык к пустой строчке в каждом, что страшно удивился, когда в шестом появилось кое-что новенькое. Впрочем, тоже не особенно осмысленное.

Но будем справедливыми: Истомин все про себя знал, все свои недостатки изучил на жизненном опыте, и когда жена либо иные знакомые представительницы прекрасного пола начинали ему их перечислять, то Истомину становилось скучно: ладно бы что-то новенькое, а то ведь все давно известно. Другое дело, что, любя себя, извините за невольную рифму, Истомин нежно любил и собственные недостатки. Какой-то классик утверждал, что любовь — коли это и вправду любовь — не терпит оговорок. Если ты говоришь, что безумно любишь женщину, но тебе очень не нравится… что?.. ее левый глаз, например, то это, простите, никакая не любовь, а одно притворство. Раз уж любишь, то никакой глаз любви не помеха.

да


Даже без точки. Следующие несколько сообщений снова были пустыми. И наконец я добрался до последнего.

Истомин был согласен с классиком.

Роза пахнт розой, хть розой нзви ее, хть нет…[14] :-D


Я положил телефон на стол и налил себе еще чашку кофе. Одиннадцать сообщений – это много, даже если в большинстве из них ничего не говорится. Кроме того, Эми не из тех, кто добровольно станет хранить в своем телефоне дурацкие эсэмэски, присланные ей по ошибке. Она не сентиментальна. Я уже заметил, что она сохранила только те из моих посланий, где содержалась полезная информация, которая еще может пригодиться. А все мои «думаю о тебе» она стерла. Парочку писем от Натали, как мне показалось, миновала эта участь только потому, что они ее особенно разозлили, и Эми собиралась использовать их в будущем в качестве улик против сестры.

В таком случае зачем хранить чьи-то пустые послания? И при каких обстоятельствах можно получить от кого-то столько писем и не внести имя этого человека в записную книжку? Остальные были помечены «Дом» (мой номер) и «Натали». Здесь же имелся только номер телефона. Если вы поддерживаете постоянную связь, почему не сделать минимальное усилие и не записать имя такого человека? Если только ты не хочешь, чтобы оно оставалось тайной.

Видимо, поэтому, знакомясь с женщинами, он немедленно искал в их облике или в их поведении этот самый, говоря образно, левый глаз, искал и, естественно, находил — кто без недостатков, поднимите руку! — и только что родившийся роман, а точнее, новеллка немедленно устремлялась к логическому финалу, к последнему «прости», к банальному «прощай». Призрак левого глаза прямо-таки парил над недлинными отношениями Истомина с дамами, и это, к слову, тоже входило в большой комплекс любви к самому себе. Безгранично любить еще кого-то, считал Истомин, — значит распылять силы, подрывать здоровый дух в пока что здоровом теле. И такое ровное и мягкое отношение к героиням помянутых новеллок рождало спокойствие, логикой отмеренный уровень страстей, а стало быть, и безвзрывный исход. Никто из однажды покинутых дам на Истомина не обижался, глупых сцен не устраивал, более того, многие продолжали невинно дружить с ним, а особо тактичные даже становились друзьями дома.

Я решил проверить входящие и исходящие звонки, но не нашел интересующего меня номера. Очевидно, его хозяин и Эми только переписывались, – по крайней мере, они не созванивались в течение последнего месяца.

У меня появилась новая идея, я вернулся к первому СМС-сообщению и обнаружил, что оно отправлено три месяца назад. Первое и второе разделял месяц. Потом две недели. Затем они начали приходить чаще. То, где говорилось «да», было послано шесть дней назад. А последнее, про розы, – вчера, ближе к вечеру. Эми его видела, иначе оно было бы помечено как непрочитанное. После этого она потеряла телефон – в какой-то момент вечера, обозначенного у нее как свободный.

— Ты анестезиолог расставаний, — сказала ему как-то одна прелестная и, заметим, афористичная особа.

А потом и сама потерялась.

Я зашел в раздел отправленных писем, их список оказался коротким. Пара ответов сестре и мне. И еще одно послание, ушедшее через две минуты после того, как она получила сообщение про розы, и выглядевшее так:

И он принял на вооружение удачный термин и при случае употреблял его — не в оправдание собственной тактики, упаси Боже, но в утверждении оной.

Звонок 9. Жду, когда ты бдшь гтва – сдня, чрз мсц, чрз год. Чмоки.


В этот момент появилась официантка и спросила, не хочу ли я еще кофе. Я сказал, что не хочу, и попросил принести пива.



Единственное, что хорошо получалось у моего отца, – это отвечать на вопросы. В остальном ему не хватало терпения, но если ты его о чем-то спрашивал – как появилась луна, почему коты все время спят, почему вон у того мужчины только одна рука, – он всегда давал взрослый ответ. Кроме одного раза. Мне было двенадцать. Я услышал в школе, как более старший мальчишка витиевато рассуждал о смысле жизни, он сумел произвести на меня впечатление, и я задал этот вопрос отцу, надеясь, что жутко повзрослею в его глазах. Меня удивило, что он разозлился и сказал, что это глупый вопрос. Я не понял, что он имел в виду.

– Предположим, однажды вечером ты возвращаешься домой, а за твоим столом сидит какой-то человек и ест твою еду, – сказал он. – Ты не спрашиваешь его: «Какого черта ты ешь мой ужин?» – потому что он может сказать, что он голоден. И это будет ответом на вопрос, который ты ему задал. Но не на твой настоящий вопрос, который звучит так: «Какого черта ты делаешь в моем доме?»

Впрочем, Истомин подозревал, что кое-какая боль терзает кое-каких его подружек, но даже не позволял себе думать об этом. Он, напомним, — анестезиолог. Терапия и психоневрология — не его области.

Я по-прежнему ничего не понял, но обнаружил, что начал время от времени вспоминать тот разговор, когда стал старше. Возможно, именно эти слова отца помогли мне работать копом и научили задавать свидетелям меньше вопросов, давая им самим рассказать то, что они знают. Он снова всплыл в моей памяти, когда я сидел в Сиэтле с первой кружкой пива в руке.



Голова у меня была тяжелой и какой-то холодной, и я начал подозревать, что сегодняшний день вряд ли закончится хорошо. А еще я понял, что мне пора перестать спрашивать, куда пропала Эми, и попытаться понять, почему она пропала.

У поворота на Абрамцево ему проголосовали. Высокая шатенка взмахнула рукой, внезапный порыв слабого до умеренного швырнул ей на лицо длинные прямые волосы, и Истомину показалось…

Глава 10

Да ни черта ему не показалось, не могло показаться! Он включил правую мигалку, легонько прижал тормоз и скатился на обочину. Перегнулся через сиденье, открыл пассажирскую дверцу, сказал:

Девочка стояла в зале аэропорта. Большие часы, подвешенные к потолку, показывали без двадцати четырех минут пять. У нее на глазах цифры сменились с 16:36 на 16:37. Она продолжала наблюдать, пока не стало 16:39. Ей нравилась девятка. Она не знала почему, но это было так. Записанный голос постоянно напоминал из динамиков, что здесь нельзя курить, и Мэдисон подумала, что он, наверное, ужасно раздражает всех, кто тут находится.

— Я прямо.

Она не знала, куда она отправится дальше. В течение пары минут она даже не очень понимала, где находится сейчас. Теперь же узнала портлендский аэропорт. Она уже была здесь, когда они летали во Флориду навестить маму ее мамы. Мэдисон помнила, как она ходила по маленькому книжному магазинчику «Пауэлл» и пила сок в кафе, откуда можно было наблюдать за садящимися и взлетающими самолетами. Мама нервничала перед полетом, а папа шутил, стараясь ее развеселить и успокоить. В те дни было гораздо больше шуток. Намного больше.

— Я тоже, — сказала длинноволоска и по-хозяйски уселась рядом, умостила в ногах синюю спортивную сумку с ковбойской надписью «Родео» на боку, отбросила назад легкие волосы. — Привет.

А сегодня? Мэдисон помнила, как утром они обсуждали поездку в продуктовый магазин в Кэннон-Бич, но так ни до чего и не договорились. Потом провели немного времени на пляже, однако день выдался ветреный и холодный, и потому они не стали гулять. Молча поели в коттедже, приготовив то, что удалось найти, и мама осталась дома, а Мэдисон одна отправилась на берег.

— Привет, Анюта, — сказал Истомин, ничуть не удивляясь тому странноватому факту, что его первая — бывшая — жена ловит попутные машины у поворота на Абрамцево. — Ты, собственно, куда?

А после… провал. Совсем как прошлой ночью, когда она проснулась и не могла вспомнить, что делала на пляже. Словно все затянули тучи, мешавшие видеть окружающий мир.

Мамы не было с ней здесь, в аэропорту, это не вызывало сомнений. Она бы не ушла и не оставила ее одну. Мэдисон поняла, что на ней новое пальто. И это тоже ее удивило. Она ни за что не отправилась бы на пляж в новом пальто. Она надела бы старое, потому что его не жалко испачкать в песке. Значит, она вернулась в коттедж, чтобы переодеться, а затем потихоньку выскользнула из дома.

— Я, собственно, туда, — сказала Анюта. — А ты куда?

А что потом? Как она сумела добраться до Портленда? Мэдди знала, какое слово употребил бы дядя Брайан, чтобы описать случившееся, – «пертурбация». В остальном она чувствовала себя прекрасно. Как всегда. Тогда как же объяснить то, что она столько забыла? И что ей делать теперь?

Мэдисон вдруг поняла, что сжимает что-то в руке, спрятанной в кармане. Она вынула руку и увидела записную книжку, маленькую, довольно старую, в засалившемся кожаном переплете. Она ее открыла. Странички были исписаны от руки. Мэдисон прочитала первую строчку:

— И я туда, — сказал Истомин.

В начале была Смерть.

Это было написано ручкой, когда-то красными, но теперь уже бурыми чернилами, которые кое-где размазались. Кроме того, она обнаружила в записной книжке рисунки, карты и картинки и имена. Одна из картинок точно повторяла рисунок на оборотной стороне визитки, которую она тоже прихватила с собой, – переплетенные девятки. Даже почерк казался таким же. А еще внутри лежал длинный листок бумаги. Билет «Юнайтед эрлайнс».

— Значит, нам опять по пути, — сказала Анюта.

Ого! Как ей удалось его купить?

Эти вопросы ее совсем не пугали. Нисколько. Положение, в котором она оказалась, было чем-то похоже на сон. Может, сейчас главное – отправиться туда, куда она должна, а об остальном подумать потом. Да. Ей понравилась эта мысль. Так было легче.

Но Истомин счел необходимым уточнить:

Мэдисон прикрыла глаза, а когда открыла их, глупые вопросы, как она проехала пятьдесят миль от Кэннон-Бич до аэропорта Портленда, как купила билет, который стоит больше ста долларов, и почему она одна, перестали ее волновать.

— Временно.

Вместо этого она повернулась к расписанию вылетов и узнала, куда должна отправиться.





С точки зрения Джима Моргана, жизнью управляет один простой закон, который он узнал от своего дяди Клайва. Бледный, как мертвец, брат его отца всю свою жизнь провел, работая охранником на корабельном складе в Тигарде[15]. Он проверял въезжающие и отъезжающие грузовики, пять дней в неделю, более тридцати лет. Отец Джима никогда не стеснялся показывать то, что, будучи служащим (младшим) в банке, он стоит на более высокой ступени социальной лестницы, чем его старший брат. Но вот что удивительно: в то время как его отец всю свою жизнь жаловался и чувствовал себя несчастным, дядя Клайв казался абсолютно довольным своей судьбой.

Свою первую жену Анюту он не видел годков эдак шестнадцать, а то и больше, — словом, с тех пор, как их спонтанный молодежный брак захирел и угас, не просуществовав и пары лет. Анюта где-то безвестно инженерила, и никаких сведений о ней Истомин не искал.

Однажды, Джиму тогда было тринадцать, его дядя весь воскресный ужин проговорил про свою работу. И не в первый раз. Родители Джима демонстративно закатывали глаза, а вот их сын неожиданно заинтересовался рассказом. Он слушал про расписания и места, куда отправлялись грузы, про организацию всего процесса и неожиданно понял, что каждый день, с восьми до четырех, провезти груз на склад и вывезти его оттуда – это все равно что протащить жирного верблюда через игольное ушко. Причем этим игольным ушком был дядя Клайв. Кто ты такой, что перевозишь, насколько срочный у тебя груз, как сильно ты спешишь и сколько раз он видел твое лицо, не имело никакого значения. Ты должен показать свой значок, пропуск или накладную. Ты должен вести себя вежливо. И держаться с дядей Клайвом по форме. Иначе он тебя не пропустит – или по меньшей мере возникнет задержка, длинные переговоры по радио, качание головой, и в конце концов ты уйдешь оттуда, как побитая собака, к тому же чувствуя себя полным идиотом. Коим ты себя и показал. Правила просты. Ты должен показать пропуск. Таков закон. А если ты не в состоянии понять настолько элементарной вещи, это уже не забота дяди Клайва.

Пятнадцать лет спустя Джим взял это правило на вооружение. Можно делать все легко, а можно усложнить себе жизнь, и всегда есть человек, в чьи обязанности вменено Богом или правительством проследить за тем, чтобы ты делал все так, как тебе говорят. А еще он понял, как нужно жить. Получай удовольствие там, где можешь, и постарайся стать королем в своем царстве. Аминь.

А ведь было: дворец на Грибоедова, марш Мендельсона, вспышки блицев, ликующие родственники, ананасы в шампанском и мороженое из сирени…

Царством Джима была служба безопасности портлендского аэропорта, и он правил им чрезвычайно строго. Люди стояли в очереди так, как им полагалось стоять, или им приходилось иметь дело с разъяренным Джимом – он мог без проблем остановить проверку и медленно пройти вдоль вереницы беспокойных пассажиров, чтобы сказать этим баранам в хвосте, что они должны держать линию. Тем, кто оказывался в начале, следовало действовать в соответствии с выработанной им системой. Подойти к нему мог только один человек. Все остальные (включая супруга или супругу, делового партнера, мать или духовного наставника) останавливались за желтой чертой и ждали своей очереди. В случае неповиновения он выходил вперед и произносил длинную речь о том, как им следует себя вести. У него-то на это был целый день или по меньшей мере три двухчасовые смены. Очередь, естественно, никогда не брала сторону провинившегося. Они хотели поскорее отправиться в путешествие, купить газету, сходить в туалет, да все, что угодно. И любой, кто вставал у них пути, становился врагом. Джим придерживался политики «разделяй и властвуй», хотя ему и не приходило в голову дать такое определение своей деятельности. Ему этого и не требовалось. В его обязанности не входило что-либо объяснять. Он делал то, что следовало делать.

Любопытно все же: как она сейчас выглядит, Анюта его полузабытая?..

В шестнадцать сорок восемь в мире Джима все было прекрасно. Очередь двигалась в соответствии с установленными им правилами. Она не была слишком длинной (это указывало бы на то, что он плохо работает), но и не короткой (что говорило бы о том, что он недостаточно тщательно все делает, а это еще хуже) и очень ровной и прямой. Джим коротко кивнул восьмидесятилетней жительнице Небраски, которая – в чем он убедился – не провозила с собой зажигалку, пистолет или ядерную бомбу, и направил ее к рентгену, а затем не спеша повернулся к очереди.

Впереди стояла маленькая девочка. Лет девяти или десяти, длинные волосы. Ему показалось, что она одна.

А вот как она и выглядит: фирмовые джинсики, синие кроссовки «Адидас», тонкий свитерок, скрывающий всякое присутствие груди, а вот лицо уже тронуто временем, вот уже морщинки от глаз побежали, вот уже шея над свитерком неважно выглядит — измято, хотя глаза, макияж, руки, фигурка — все тип-топ, все на среднестатистическом уровне, все оптимально.

Джим махнул рукой, показывая, чтобы она подошла. Она так и сделала. Он приподнял голову, что означало «покажите документы и позаботьтесь о том, чтобы проделать это в правильном (хотя никто не знал каком) порядке, иначе я выставлю вас полным идиотом перед всей очередью».



– Здравствуйте, – сказала девочка и улыбнулась.

Это была милая улыбка из тех, которые гарантируют второй или даже третий поход в игрушечный магазин, улыбка маленькой девочки, отлично умеющей заставлять людей делать то, что ей хочется.

Опять-таки любопытно: а сколько ей сейчас лет? Тридцать семь, кажется, она на три года моложе его самого…

Джим не стал улыбаться ей в ответ. Безопасность дело серьезное.

– Билет.

— Как ты живешь, Истомин? — спросила Анюта.

Она тут же протянула ему билет, и он его рассматривал в три раза дольше, чем было необходимо. Не сводя глаз с листка бумаги, в котором не было ничего загадочного, он сурово спросил:

– Сопровождающий взрослый?

— Я живу разнообразно, но в целом хорошо, — ответил Истомин. — А ты как?

– Извините?

— Поговорим сначала о тебе.

Он медленно поднял голову:

– Где она? Или он?

— С чего бы мне такое преимущество? — раскокетничался Истомин, покачивая рулем, поигрывая брелоком для ключей, поглаживая рукоятку переключателя скоростей, вставляя в магнитофон кассету.

– Что? – спросила удивленно девочка.

Джим приготовился произнести свою стандартную речь по поводу нарушения процедуры, достаточно суровую. Но перед ним был ребенок. Двое мужчин, стоявших в очереди за ней, заинтересовались происходящим, и Джим не мог просто взять и стереть ее в порошок.

И тотчас же от заднего стекла, из стереоколонок сладким, почти детским голосом тихонько запел о любви заокеанский шоколадный кумир молодежи, чья слава, говорят, понемногу затмевает некогда вселенскую славу знаменитых английских «жуков».

Он неумело улыбнулся.

– Кто-нибудь из взрослых должен проводить тебя к вылету, – сказал он. – Таков закон.

— Когда это ты отказывался от преимуществ? — удивилась Анюта. — Что-то не припомню…

– Правда? – спросила она. – А вы уверены?

— Ты меня не видела сто лет. Я изменился, повзрослел сначала и постарел потом. Я непрерывно отказываюсь от лишних преимуществ, я не ищу их, я скромен в быту.

– Хм. «Ребенка, путешествующего одного, должен проводить к воротам один из родителей или взрослый, отвечающий за его безопасность, – процитировал он правила. – Этот взрослый должен оставаться в аэропорту до тех пор, пока ребенок не сядет в самолет и он не взлетит». Кроме того, все это должно быть организовано заранее. Ты не можешь просто подойти к воротам и полететь, куда ты там собралась, детка.

— Ты, может, и постарел, — грустно сказала Анюта, — но совсем не изменился. Как был ерником, так и остался им. Что это, Истомин? Защитная реакция?.. Но от кого тебе защищаться, Истомин? От меня? От меня не надо защищаться. Меня же нет. Я миф, фантом, облако в джинсах. Будь самим собой, Истомин, пока нам по пути.

– Но… я собираюсь навестить тетю, – сказала девочка, и в ее голосе появились панические нотки. – Она меня ждет и будет волноваться.

— Временно, — опять уточнил Истомин.

– Ну, возможно, твоей маме следовало убедиться в том, что ты…

– Пожалуйста, послушайте, я правда не одна. Они… вышли покурить. Они, честное слово, сейчас вернутся.

Джим покачал головой:

– Даже если я тебя сейчас пропущу, а я не стану этого делать, у выхода на поле будет еще одна проверка. Тебя не подпустят к самолету без взрослых.

— А я и не посягаю на вечность. Я сойду, когда буду не нужна тебе.

Улыбка на лице девочки медленно погасла.

– Мне очень жаль, малышка, – сказал Джим, изо всех сил стараясь скрыть тот факт, что ему совсем не жаль.

— Разве ты нужна мне? — раздражаясь и поэтому грубо спросил Истомин.

Девочка мгновение смотрела на него, а потом тихо сказала:

— Иначе ты бы меня не посадил в машину.

– Тебе это еще отрыгнется.

— Я тебя посадил потому, что ты голосовала.

Потом поднырнула под веревку ограждения и затерялась в зале среди других пассажиров.

Джим, раскрыв от удивления рот, смотрел ей вслед. Когда дело доходило до детей, он оказывался на незнакомой территории. Но… может быть, ему следовало ее догнать? Убедиться в том, что она действительно не одна?

— А я голосовала, потому что ты хотел меня посадить… Пустой разговор, Истомин, сказка про попа и собаку. Не будем терять времени, скоро Загорск, а у меня еще расчетов куча.

С другой стороны, очередь становилась все длиннее, и кое-кто уже начал терять терпение, а если быть честным до конца, Джиму было совершенно все равно. Больше всего на свете он хотел доработать смену, вернуться домой, выпить пару бутылок пива перед телевизором, а потом зайти на какой-нибудь порносайт.

И вправду, краем глаза заметил Истомин, мимо мелькнул указатель поворота к населенному пункту Радонеж.

Разумеется, все это чушь, всего лишь фраза, которую девчонка услышала в кино. Но что-то в ее тоне заставило его подумать, что, будь она на полметра выше, он отнесся бы к ее угрозе серьезно. Даже несмотря на то, что она женского пола. Ему совсем не хотелось делиться с кем-нибудь своими ощущениями. Поэтому он занялся следующим человеком в очереди, который оказался французом, и хотя у него имелся паспорт, он был не американским, что давало Джиму право дольше и внимательнее изучать документы, а затем посмотреть на него подозрительным взглядом, говорившим: «И не надейся, что мы забыли про ваши выступления по поводу Ирака». И Джим Первый Грозный снова стал Королем Очереди.

— Каких расчетов? — поинтересовался Истомин.

Он не вспоминал про маленькую пассажирку, пока на следующий день не появились детективы и он не понял, что упустил возможность помешать девятилетней девочке исчезнуть в неизвестном направлении. И тогда он узнал, что во Вселенной имеются совсем крошечные дырочки, сквозь одну из которых его будут некоторое время таскать взад и вперед.

— По проекту. Моей группе через месяц сдавать проект, заказчик торопит, Болдырев больной, Чижова опять в декрет ушла, работать не с кем, кручусь, как заведенная…



— Куда же ты едешь?.. Сидела бы, считала.

А Мэдисон тем временем вышла из здания аэропорта и с грустным видом остановилась на тротуаре.

И что теперь?

— Я никуда не еду, Истомин, пойми ты наконец и говори быстрее, что тебя мучает?

Нахмурившись и пытаясь вспомнить, почему она была так уверена, что должна куда-то лететь, когда сесть в такси и поехать домой к отцу было бы разумнее всего, она заметила мужчину, который стоял метрах в трех от нее и курил. Он смотрел на нее с таким видом, словно не понимал, что она здесь делает одна, без взрослых. Он показался ей хорошим человеком, из тех, кто мог спросить, все ли у нее в порядке, а Мэдисон не знала, как ответить на такой вопрос. Да и вообще она боялась разговаривать, потому что вела себя с мужчиной в аэропорту почти грубо, что было совсем на нее не похоже. Мэдди всегда была вежливой, особенно со взрослыми.

— Ничего меня не мучает. С чего ты взяла?

Она быстро перешла на другую сторону улицы и вошла на многоэтажную парковку, как будто с самого начала именно туда и направлялась. Когда она увидела курящего мужчину, у нее зашевелились воспоминания об исчезнувших из ее памяти событиях сегодняшнего дня. Другой мужчина посмотрел на нее после того, как она… Конечно!

— Хорошо, я буду задавать конкретные вопросы. Ты вежливый человек, Истомин, ты ответишь женщине.

— Спрашивай, женщина, — усмехнулся Истомин, почему-то поддаваясь ее напору, вступая в какую-то придуманную ею игру, в эту, конечно же, абсолютно не нужную Истомину игру, но…



Вот как она добралась до города.

Ах, это осторожное «но»! Все сверхразумные аргументы легко подвергнуть сомнению, если в конце любого утверждающего предложения (или утвердительного? — автор забыл, как правильно…) поставить не точку, а запятую и следом — «но». Вот так: курить, естественно, вредно, но… Или: бег трусцой укрепляет здоровье, но… И так далее, продолжайте сами.



Автобусом, дурочка. Она приехала на автобусную станцию Грейхаунд на Северо-Западной Шестой авеню, затем долго шла в поисках какого-то адреса. Она знала это место, хотя не имела ни малейшего представления о том, где оно на самом деле находится. Район был не слишком приятным. Множество забитых досками магазинов, а над ними буквы, из которых никак не складывались английские слова. Повсюду картонные коробки и запах гниющих продуктов. Припаркованные у тротуаров машины выглядели старыми, а еще этот район отличался от тех, что Мэдисон хорошо знала в Портленде, и у нее возникло ощущение, что здесь живут одни мужчины. Мужчины стояли в грязных передниках в грязных продуктовых лавочках. Мужчины стояли в дверях домов, сами по себе или с такими же, как они, никто не разговаривал, только провожал взглядом тех, кто проходил мимо. Мужчины, обдуваемые ветром на углах улиц. Белые, черные и азиаты – но почему-то они были похожи друг на друга, и казалось, будто они все связаны какой-то общей тайной. Может быть, мама именно это имела в виду, когда говорила, что цвет кожи не имеет значения. В какой-то момент появился один мужчина, точнее, их было двое. Они вели на цепи собаку и направлялись прямо к Мэдисон. Чем ближе они подходили, тем чаще оглядывались. Но тут собака будто взбесилась, и они перешли на другую сторону.

— Ты женат?

Нашла ли она то место, которое искала? Этого она не помнила. Но Мэдисон знала, что, когда она вышла из дома сегодня утром, маленькой записной книжки у нее не было. Так что, может, ей кто-то ее дал. Хорошо. Будем считать, что кое-что стало ясно: она добралась до Портленда на автобусе.

— Разумеется. Четырнадцать лет уже. Сыну — тринадцать.

— Ты спокоен дома? Заметь, я не спрашиваю — счастлив, я спрашиваю — спокоен…

Как только она заполнит все пробелы, жизнь снова будет прежней.

— Странный термин…

Истомин подумал, впрочем, что не такой уж и странный. Скорее, точный. Счастье — понятие расплывчатое, строгого определения ему не существует. Как в философии: абстрактная категория… Кстати, вот и определение: счастье — это покой… Покой нам только снится… Банальная фраза эта, давным-давно украденная у Блока, почему-то на секунду расстроила Истомина, и что-то уже кольнуло в левой стороне груди — не сердце, нет, а будто электрической иголочкой кто-то притронулся… Спокоен?.. Нет, конечно! Скорее наоборот: он непонятно почему напряжен, словно ждет откуда-то подвоха, удара, каверзы какой-нибудь… Примеры? Да мильон! Иной раз намеренно не хочет заглянуть в дневник к сыну. А вдруг там двойка?.. Придется что-то говорить, раздражаться, закипать от молчаливого упрямства сына, от непонимания им простых истин… Для кого простых? Для него, Истомина? А если для тринадцатилетнего сына они — не истины? То-то и оно… Или опять-таки с раздражением порой ловит себя на мысли, что вот он дома, а жены нет, и она не где-нибудь — у подруги там или у любовника, а всего лишь на своей распрекрасной работе, но горит и ликует, как у любовника, ставит общественное выше личного. И, между прочим, не проверяет у сына дневник… Спокоен он… Как же…

Внутри парковки было темно и прохладно. Люди входили и выходили с чемоданами на колесиках, которые издавали тихие трескучие звуки. Машины выезжали со своих мест и устремлялись на дорогу. Большие белые, желтые, красные автобусы с названиями отелей высаживали людей или забирали их. Здесь было полно народа и никто никого не знал. Это хорошо. Мэдисон решила найти уголок, где она сможет посидеть и спокойно подумать. Она прошагала по одному из проходов между рядами машин. Все вокруг разговаривали, смеялись, платили водителям такси, присматривали за своими детьми. Она будто стала невидимкой. Все это что-то ей напомнило, только она не могла вспомнить что.

— Тогда второй вопрос, — быстро сказала Анюта.

— Постой, я ж не ответил.

Когда она подошла к месту, где проход наполовину перегородил один автомобиль, она замедлила шаг. Машина была желтая, дверца водителя открыта. Мэдисон обошла машину.

Истомин пришел в себя, как вынырнул из-под воды: даже в ушах звенело.

— Почему же?.. Все очень-очень понятно… Скажи, а твоя жена спокойна?

Проходя мимо, она заглянула внутрь и увидела мужчину, очень старого, с седыми волосами. Его руки лежали на руле, хотя мотор не работал. Он смотрел вперед сквозь ветровое стекло с таким видом, словно сидит здесь уже давно. Мэдисон стало интересно, на что он смотрит, и мужчина будто очнулся ото сна. Он повернул голову и увидел ее. Мэдисон заметила, что у него какое-то странное лицо, а в следующее мгновение машина сорвалась с места, словно он бросился кого-то догонять. Мэдисон даже не успела понять, что произошло.

Заладила: спокоен, спокойна…

— Абсолютно! — сказал так поскорее, чтобы не думать, не анализировать суть, зря не мучиться. А Анюта заметила.

Но зато начал заполняться последний пробел в ее памяти, точно ванна, в которую льется вода из крана. Что-то случилось, когда она шла по городу… Женщина-китаянка… Да. Это она дала ей записную книжку. Когда Мэдисон вышла из ее дома и снова зашагала по улице, у тротуара остановилась машина и мужчина за рулем предложил ее подвезти. Мэдисон всю свою жизнь прожила, слушая четкие наставления о том, что нельзя садиться в машину к незнакомым людям, но она к нему села. Сначала он был очень милым; оказалось, что он едет в аэропорт и будет рад ее подвезти. Затем он начал смущаться как маленький и все время смеялся, хотя ни он, ни она не говорили ничего смешного. Он то и дело повторял, какая она хорошенькая, ей нравилось, когда такие слова говорил ее папа, но у этого мужчины они выходили иначе.

— Вот и врешь, — спокойно сказала она. — Жить с тобой — сплошная нервотрепка.

— Ну уж!.. — Истомин отлично знал, что он не сахар, но сей факт его не тяготил, он даже в меру гордился им: вот мы какие непростые, какие мы сложносочиненные. — И потом: ты-то что волнуешься? Ты свое со мной отжила. Или отмучилась, а, подруга?..

Потом они вместе подошли к кассе, и Мэдисон притворилась, будто он ее отец, и мужчина купил ей билет на деньги, которые она ему дала. А после этого он привел ее сюда, на парковку, и попытался уговорить снова сесть с ним в машину. Он сказал, что сделал то, о чем она просила, и теперь она должна быть хорошей девочкой и отблагодарить его. Он взял ее за руку.

— Отжила… — эхом повторила Анюта.

— Слушай, — окончательно обозлился Истомин, — если ты помнишь, не я от тебя ушел, а ты от меня. Собралась, сказала «прощай!» и пошла к мамочке. А я остался. Один, между прочим. И ведь звонил тебе, говорил: не дури, вернись. А ты?

Она по-прежнему не помнила, что произошло дальше, но когда он посмотрел на нее, прежде чем уехать, она заметила на его лице длинную царапину. Мэдисон знала, что она не села к нему в машину. Вместо этого она побежала в здание аэропорта и попыталась попасть на самолет.

— А я не вернулась.

Она достала из кармана билет. Мэдисон никогда не была в Сиэтле. Так почему она собралась туда сейчас? Этого она не знала. Однако чувствовала, что ей очень нужно туда попасть. Ей было плохо оттого, что она не там. Значит, придется найти – как иногда говорил кому-то по телефону папа – другое, более приемлемое решение.

— Почему?

— Ты не хотел.

Неожиданно она сообразила, что ее пальто топорщится на груди, и, засунув руку во внутренний карман, достала конверт. Пыльный. Внутри его лежали сотенные купюры. Много. Они не могли быть мамиными, потому что мама пользовалась кредитными карточками. А на дне конверта она обнаружила маленькое металлическое колечко с двумя ключами.

— Ты что, дура? Я же звонил…

Мэдисон убрала конверт обратно в карман, мысленно пообещав себе подумать о нем потом. Она была умной девочкой. Все так говорили. Она обязательно во всем разберется.

А пока, стоя в гараже, она заметила неподалеку женщину, которая убирала в багажник своей машины маленький чемодан. Мэдисон остановилась неподалеку от нее.

— Истомин, перед кем ты ломаешь комедию? Передо мной? Не надо, я театр не люблю. Разве что перед собой… Ты ведь не жил со мной, ты существовал, ты тяготился и домом, и мной, и мамой — она умерла в прошлом году, — ты придумывал любой предлог, чтобы уйти. И все бы ладно: ну не нагулялся мужик, молодость в нем играет, но зачем ты на меня давил?

Женщина повернулась. Она оказалась моложе ее мамы.