ВАС ЗОВУТ \"ЧЕТВЕРТЬ ТРЕТЬЕГО\"?
(Сборник НФ)
Представляем авторов:
ГРЕШНОВ Михаил Николаевич
Родился в 1916 г. на Донце.
Тут же, в Каменске на Донце, учился в ФЗУ. После окончания работал слесарем в железнодорожном депо.
В 1938 году поступил в Ленинградский госуниверситет.
Война прервала занятия, по путевке Наркомпроса выехал на учительскую работу в Бурятскую АССР. После войны М.Н.Грешнов закончил пединститут в Краснодаре. Сейчас он работает директором сельской школы. Писать начал еще в пединституте. В 1960 г. в журнале «Уральский следопыт» был опубликован его первый рассказ «Золотой лотос». Позднее рассказы М.Грешнова — фантастические и лирические по темам — печатались в Москве, в Ростове, в Краснодаре и Ставрополе. В Ставрополе вышел отдельный сборник лирических рассказов.
ГАНСОВСКИЙ Север Феликсович
Родился в 1918 году, в Киеве. Работал грузчиком, матросом, электромонтером. На фронт ушел добровольцем в начале войны, был снайпером, разведчиком. Демобилизовавшись после тяжелого ранения, работал в Казахстане на конном заводе, потом почтальоном, учителем. После войны закончил филологический факультет университета в Ленинграде.
С.Ф.Гансовский начал печататься в газетах и журналах с 1950 г. Детгизом были изданы две книги его рассказов: «В рядах борцов» и «Надежда». Три его пьесы «Северо-западнее Берлина», «Люди этого часа», «Сильные на вахте» — получили первые премии на различных конкурсах.
В жанре научной фантастики С.Гансовский стал работать сравнительно недавно. Его рассказы и повести печатались в различных сборниках и альманахах научной фантастики, выходили отдельными книгами: «Шаги в неизвестное» и «Шесть гениев».
НЕМЧЕНКО Лариса Давыдовна
По рождению москвичка, в Москве же закончила школу, а в 1952 году театроведческий факультет ГИТИСа им. Луначарского. С 1952 по 1956 г. работала в Кузбассе, сначала спецкором и зав. отделом в газете «Комсомолец Кузбасса», затем собкором Кемеровского областного радио.
С 1957 года Л.Д.Немченко живет и работает в Свердловске.
Она преподает историю театра в театральном училище. Помимо научно-фантастических рассказов, которые Л.Немченко пишет совместно с мужем М.Немченко, она пробует свои силы в драматургии.
Ею написаны и поставлены в Свердловском театре кукол две пьесы для детей: «Юрашок-кудряшок» и «Дима и Костя».
НЕМЧЕНКО Михаил Петрович
Родился в 1928 году, в Свердловске. Здесь же закончил школу и факультет журналистики Уральского государственного университета. Работал в Кузбассе литсотрудником и зав. отделом в газете «Комсомолец Кузбасса». С 1958 года живет в Свердловске, М.П.Немченко — преподаватель школы. Научно-фантастические рассказы М. и Л.Немченко с 1960 года печатались в журналах «Вокруг света», «Техника молодежи», «Урал», «Уральский следопыт», выходили отдельным сборником «Летящие к братьям» в Свердловске.
ШЕЙКИН Аскольд Львович
Ленинградец. Год рождения 1924. В 1949 году закончил географический факультет Ленинградского государственного университета. Работал географом, топографом, инженером-редактором топографического отряда. Побывал в составе экспедиций на Урале, в Якутии, Салехарде. Преподавал геоморфологию и топографию. Литературной работой А.Л.Шейкин занимается с 1954 года. Его научно-художественная книга «Повесть о карте», изданная в 1957 г., получила 1-ю премию на Всесоюзном конкурсе Детгиза. А.Л.Шейкину принадлежат также книги: «Цена слова» — рассказы и очерки, «Карты рассказывают», «Мы здесь живем», «Вести приходили так» — все три научно-художественные.
С 1960 года А.Л.Шейкин работает в качестве сценариста в научно-популярном кино.
Научно-фантастической литературой занимается недавно.
Его рассказ «Ангевозм» публикуется впервые.
СЛУКИН Всеволод Михайлович, КАРТАШЕВ Евгений Ростиславович
В биографиях этих авторов много общего, начиная с возраста, — и тому и другому по 29 лет. В.Слукин закончил Свердловский горный институт по специальности инженер-геофизик, в настоящее время работает в научно-исследовательском институте (г. Свердловск). Е.Карташев закончил Московский геолого-разведочный институт, инженер-геофизик; в настоящее время работает в научно-исследовательском институте (г. Москва). Оба увлекаются научной фантастикой.
Впервые вместе в 1961 г. написали рассказ на конкурс журнала «Техника молодежи». Рассказ не выдержал конкурса, но, возможно, это обстоятельство и вызвало еще больший интерес авторов к научно-фантастическому жанру. В 1963 г. журнал «Искатель» напечатал их первый рассказ «100 % объективности». В.Слукин и Е.Карташев выступили с литературными пародиями и фантастическими юморесками в «Литературной газете» и газете «Вечерний Свердловск».
Рассказ «Вас зовут «Четверть третьего»?» публикуется впервые.
КОТЛЯР Юрий Федорович
Родился в 1917 году. Работал преподавателем физики в школе. Писать и печататься начал еще в студенческие годы, уделяя преимущественное внимание научно-популярному жанру, но не чуждаясь фельетона и очерка. Сейчас Ю.Котляр — профессиональный литератор. Работает в основном в жанре фантастики и приключений. Его рассказы и повести печатались в журналах и альманахах: «Искатель», «Мир приключений», «На суше и на море», «Уральский следопыт» и т. д. В этом году издательство «Мысль» выпускает в свет приключенческую повесть Ю.Котляра «Кольцо Анаконды».
ДАВЫДОВ Давид Исаакович
Родился в 1927 году, в г. Москве. Закончил в 1951 году редакционно-издательский факультет Московского полиграфического института. Работал в редакциях газет, радиокомитете и издательствах Тюмени и Пензы. Первую книжку — очерк «Тобольские» написал и напечатал в 1954 году. И.Давыдову принадлежат сборники рассказов «Сентиментальный вальс», «Его главная ошибка», «Ничего особенного», «Наташа», «Девушка моего друга» и другие.
Рассказы И.Давыдова печатались в журналах «Юность», «Смена», «Наш современник», «Урал» и «Уральский следопыт».
«Девушка из Пантикапея» — первая фантастическая повесть И.Давыдова.
КРАПИВИН Владислав Петрович
Родился в 1938 году, в г. Тюмени. Закончил факультет журналистики Уральского государственного университета в 1961 г. В настоящее время работает литературным сотрудником в журнале «Уральский следопыт». Писать и печатать рассказы для детей В. Крапивин начал еще в студенческие годы. Ему принадлежат книги «Рейс Ориона», «Врат, которому семь» и «Палочки для Васькиного барабана», выпущенные в разные годы Свердловским книжным издательством.
РОСОХОВАТСКИЙ Игорь Маркович
Родился в 1929 году в г. Шпола, Черкасской области. Окончил Киевский пединститут. Печататься начал с 1946 г. Выпустил сборник стихов и несколько книг научно-фантастических рассказов и повестей: «Загадка акулы», «Встреча во времени». Его рассказы печатались в «Искателе», «Мире приключений» и других сборниках научно-фантастической литературы. Ряд рассказов был переведен на английский, французский и другие языки. Отдельные сборники вышли в Румынии, Болгарии и Чехословакии.
М.Грешнов
Маша
— Борис! Да проснись ты, слышишь!
Спальный мешок заерзал, растянулся, как гигантский кокон.
— Ни одной собаки, Борис! Исчезли…
Кокон опять зашевелился, показалась голова, открылись глаза — мороз двадцатиградусный, — прищурились:
— А мне снилось…. море — такое синее. До сих пор в глазах…
— Ты пойми — ни одной!.. — волновался Василий. — Как ветром унесло!
— Куда?
— Знал бы — не спрашивал…
Борис сел, извлек откуда-то шапку, нахлобучил на голову.
— Так и сбежали?.. А море — ух, синее!..
Василий выругался с досады:
— Да придешь ты в себя?..
Утро разгоралось в туманах. Розовый свет ложился на гладь заснеженной реки, трогал дальние вершины и терялся над горизонтом, в пучине уходящей ночи. Все было чистым, белым; странно чернели на белизне двое нарт, круг остывшего костра и — ни звука.
Это подействовало на Бориса больше, чем толчки и слова Василия. Вскочив на ноги, он закричал: — Рустан, Рустан! Салка!
Крик пронесся над рекой, слабо отдался от обрывов берега.
— Куда же они девались?..
Отпечатки лап, покружив у костра, устремлялись по берегу к излучине реки. Геологи бросились по следу.
Это была неплохая разминка, вроде зарядки, да и мороз подхлестывал подходяще… Но главное — почему и как далеко ушли собаки?
Запыхавшись, обогнули мыс, круто вдавшийся в реку, и остановились. Стая была здесь.
Накануне вечером Борис и Василий взорвали тут сползший откос, хотели остаться на ночь, чтобы с утра приступить к пробам, но глыба нависла так угрожающе, что друзья сочли за благо удалиться и найти для ночлега более удобное место. И сделали правильно: глыба отвалилась и на высоте четырех-пяти метров открыла узкую щель, черневшую на белом известняке. Собаки ныряли в щель и появлялись с какой-то добычей, здесь же, между камней, пожирали куски…
— Рустан! Салка! — закричал Борис. — Ко мне!
Вожаки отделились, пошли; за ними потянулись другие, облизывая окровавленные пасти.
— Что вы нашли? Какую мерзость?.. — с отвращением спрашивал Борис.
Сытые звери повизгивали, чувствуя, что в голосе нет угрозы, и делали попытки потереться мордами об унты Бориса и Василия.
Те невольно отступили: собачьи пасти были в крови до самых глаз, облеплены бурой шерстью; кругом валялись куски мяса, покрытого мохнатой кожей.
Преодолевая брезгливость, Василий нагнулся над изгрызенным куском:
— Борис!..
Тот сам рассматривал клок кожи и, когда поднял глаза, в них было удивление и недоуменный вопрос:
— Не пойму… Не встречал подобного.
— Это непостижимо, Борис. Трудно поверить…
Пока Борис отгонял собак, Василий уже карабкался по камням к отверстию. Товарищ нагнал его у самой дыры, и то, что предстало взорам, потрясло обоих до оторопи.
В черной пустоте вырисовывался бок громадного животного.
Бурая шерсть висела клочьями, как омертвевшая кедровая хвоя. Часть кожи и мяса была содрана, виднелось обглоданное ребро… В глубине угадывались очертания еще большего зверя.
Но внимание друзей было приковано к рваной глубокой ране: из нее — невероятно! — крупными, как горошины, каплями сочилась густая кровь!
— Ехать немедленно! — говорил Борис, отряхивая снег.
Перед глазами — полутьма пещеры, и в ней, как гора, зверь, привалившийся боком к скале, с опущенным хоботом и закрытыми глазами. Казалось, животное дремлет и вот сейчас свернет хобот, шагнет могучими ногами. Туша его не тронута. Это первому не повезло: мясо и шкура на левом боку изодраны собаками. Этот же исполин стоял, как живой, — подойти к нему было жутко…
Мертвый? Замороженный?.. Под пальцами ощущалась грубость и в то же время эластичность кожи, холодной, как лед, но не мерзлой, подавалась под пальцем. В пещере гораздо теплее, чем снаружи: воздух, проникая сквозь отверстие, оседал на полу легким прозрачным снежком…
Первым побуждением было — закрыть дыру.
Животное сохранилось в постоянной температуре… Отверстие закрыли парусом, завалили снегом.
— Случай необычайный, надо ехать немедля!
— До Средне-Колымска пять дней пути. Взять обе упряжки — четыре. Езжай, Василий, поднимай всех!
Завтрак друзья завершают молча, каждый обдумывает свое.
Так же молча запрягают в нарты упряжки — одну за другой.
Ничего лишнего: продукты, корм на шесть дней, ружье, и через минуту вдали — лишь черная точка в вихревом снежном облаке.
Борис садится у костра. Находка, действительно, необычна.
Встречались кости, бивни, останки с шерстью и кожей… Но такой удачи не знал никто.
Если б не собаки — два целых, так и хочется сказать — живых мамонта! Это странное ощущение, что они живые, овладело Борисом с первого взгляда, когда увидел капли черной крови: живые, только в спячке, в анабиозе!
Память торопливо развертывает, что известно об анабиозе: биологические процессы настолько замедлены… что отсутствуют все внешние признаки жизни… Наблюдается при вмерзании в лед небольших организмов — инфузорий, насекомых.
П.И.Бахметьев вскрыл закономерности анабиоза — когда нет полного промерзания и тканевые жидкости остаются при низких температурах в переохлажденном, но жидком состоянии… В переохлажденном, жидком… Здесь-то же самое, то же!.. — Борис глубоко вздыхает, чувствуя, как поднимается, подкатывает к горлу сердце. — То же самое! И смеется над сопоставлением: там — инфузории, здесь — гора, зверь, крупнее которого не знает земля!
Куда ни заведет фантазия! А все-таки — не фантазия!.. Он сам чувствовал, видел — живые!
Порыв гаснет вновь: сколько могли быть во льду в лабораторных условиях эти несчастные инфузории? Неделю, месяц?.. А тут — тысячелетия: двадцать, пятьдесят тысяч лет!..
А перед глазами — спокойная поза огромного зверя, опущенный хобот, закрытые глаза — спит!
— Оживить! — Мысль поражает, как удар грома.
Борис встает, ходит по берегу взад, вперед. Оживить!..
Опыты на рыбах, летучих мышах показали возможность оживления! Даже когда было поверхностное обмерзание. Борис вспоминает коричневую эластичную кожу, холодную, как лед, но — не лед!
Хочется еще потрогать, ощупать ее, убедиться, что не мертва, что можно оживить!..
Как?..
— Как оживить? — Борис ударяет кулаком по ладони. — Как? И снова садится на снег, упирая взгляд в пламя костра.
…Ночь наползает неторопливо. Поднялась луна, огромная, оловянная… Мороз. Середина апреля, а жмет нещадно. Борис подбрасывает в огонь сучья, языки пламени взмывают выше, пляшут, волнуются. Это помогает думать. О том же…
В тишине — отчетливые шаги. Поднимает голову. За костром темнота, ночь и луна, как пуговица, пришитая к небосводу…
— Кто идет?
Шаги замедляются, частое дыхание. Борис вскакивает и почти сталкивается с Василием.
— Борис… — тяжело опускается тот у огня.
Без рукавиц, в порванных заиндевевших унтах, одежда обледенела по пояс, по грудь.
— Там. полынья… влетели с разбегу. И сразу — под лед… собаки, нарты. И сам… если б не вмерзшее корневище… Понимаешь… без ружья, без спичек…
— Ладно! — Борис достает спальный мешок, белье. — Не пропадем. Сушись!
Василий раздевается, трет посиневшие ноги. Потом сидят у костра. У Василия в глазах дрожит, плещется ужас пережитого. А, может, просто блики пламени? Борису хочется поделиться с другом, но Василию нужен покой.
Ложатся молча. Василий засыпает сразу. Борис думает, каким сложным и трудным будет предстоящий день. «Оживить…» И опять тот же вопрос: «Как? — колет острой холодной иглой — Как?..» На миг перед глазами море — теплое, синее, крымское. «Почему, — думает Борис, — когда кругом мамонты, мамонты… один…, — считает, другой… третий…» пока сон не овладевает всем.
Разговор произошел за завтраком.
— Пешком по апрельскому снегу — десять-двенадцать дней. Наступит весна — не убережешь…
Василий кивает, соглашается.
— Рисковать мы не в праве, — пойми! Мамонта надо оживить,
Василий не доносит руку до рта. Что он, сошел с ума? Или это сам Василий сходит с ума после вчерашнего?.. Но взгляд Бориса тверд, решителен, слово, очевидно, продумано. И первое, что срывается с губ Василия, — тот же вопрос:
— Как?..
— Да, именно, — подтверждает Борис и горячо излагает теорию анабиоза. — Мамонт, несомненно, в анабиозе, и его надо оживить.
Василий снова раскрывает рот, спросить, как это сделать.
Борис останавливает:
— Медленным тщательным прогреванием всего тела, каждой клетки…
— Костром пещеру не прогреешь, — возражает Василий, — солнца недостаточно, электричества нет… — но мечта Бориса увлекает, он видит спокойную позу животного, мирно опущенный хобот. — Что у нас есть? Снег, вода, камень, ветер… Впрочем, постой! — делает он резкий жест. — Есть лед. Лед и вода!
— Вода и лед! — кричит Василий. — Электричество будет!
Василий успокаивается немного.
— Слушай: на днях — вот перед отъездом! — читал об опытах бразильского ученого Рибейро или Ривейро, — словом, вода и лед могут работать как термопара…
— Василий!..
— Да, да, как термопара! Ток обнаруживается при затвердевании или расплавлении, безразлично? Лишь бы одна фаза вещества была твердая! Нужны электроды и постоянный процесс замерзания — проще всего! Ток будет!
План был прост. Впрочем, не потому, что авторы его отличались гениальностью, а потому, что в их распоряжении были простые средства: два электрода и моток кабеля, к счастью, вольфрамированного, в тончайшей теплопроницаемой изоляции.
Расплести кабель и завить нити в спираль — чисто техническая работа, занимался ею Борис.
Василий мастерил многопластинчатый щит, каждая долька которого соберет и направит ток в нагревательную спираль.
«Термодиэлектрический эффект, — черт, пока выговоришь… — ворчал он. — В нем-то и штука! При замерзании воды на границе между твердой и жидкой фазами возникает разность потенциалов… Здорово подметил этот… Рибейро. И названьице выдумал — термодиэлектрический… — язык выкрутишь…» Нелегко было обвить спиралью громадного зверя от конца хобота до пят, взять в сплошную металлическую сеть. Но и с этим справились в два дня.
Мамонт возвышался горбатой горою, тускло отсвечивал металлом.
Адамс Дуглас
Самое удивительное сооружение, представшее человеку, — фантазия наяву!
Долгое чаепитие (Дирк Джентли - 2)
Борису ходил довольный, затея ему пришлась по вкусу:
— Начнем? — обратился к Василию.
— Шилом море греть?..
— Не будь скептиком! В наш век делают не такое!
Ток пошел.
— Теперь — ждать. И не давать проруби замерзнуть.
Установили трехчасовые вахты. Днем и ночью на краю проруби маячил кто-нибудь из друзей, бултыхая в воде самодельной клюшкой; когда на конце клюшки намерзал ледяной ком, ее оттаивали у огня…
Система действовала безотказно, ток шел, но результатов не было. Гора, завитая в проволоку, стояла недвижимо, и больше шансов было за то, что не сдвинется вовсе. Под проволокой ощущалось тепло, но результатов — никаких.
— Ничего, — успокаивал Борис, — за час махину не прогреешь.
На четвертый день бока животного увлажнились, вспотели. Это было принято за добрый признак, стали готовить выход из пещеры. В воздухе потеплело, на Колыму пришла весна.
Пористый известняк поддавался легко. Сколотые глыбы употребляли на стену — замуровать поврежденного мамонта, сохранить для исследований. Работа шла успешно, и когда стена была готова, до самой реки проложили покатый спуск.
К этому времени температура тела животного достигла тридцати градусов. Ждали: что-то должно случиться.
Утром, на седьмой день, когда рассвело, увидели, что хобот животного подвернулся, будто сжатый в усилии. Часом позже, когда вставшее солнце глянуло в пещеру, — дернулось веко. К полудню животное вздохнуло и открыло глаза.
Ребята, как ни ждали, — вздрогнули, но животное стояло неподвижно, лишь изредка с шумом засасывая воздух, будто кто вздувал и отпускал кузнечные меха… Понимали: критический момент; зверь или выживет или упадет замертво. Время шло, дыхание выравнивалось. Ток не выключали.
За полдень животное шевельнуло хоботом, медленно свернуло его, распрямило. И вдруг повернуло голову к ним, глядя в упор.
Ребят обдало ознобом, стояли, как загипнотизированные, не в силах опустить глаз, уклониться от страшного первобытного взгляда.
Солнце заходило, в нише сгущались сумерки, и от этого было еще тревожнее и страшнее. Зверь все глядел, и друзьям казалось, что взгляду не будет конца, а они так и останутся прикованными к полу.
Но животное отвернулось и опять стало недвижно.
Борис и Василий вышли из пещеры.
Обоим было не по себе. Раньше думали, — какая радость, если зверь очнется, а теперь не находилось слов.
Борис разомкнул цепь.
В тот же миг услышали звон: лопались провода, мамонт сделал шаг. Это был тяжелый каменный шаг — громада двинулась к выходу.
Методически поднимая и опуская ноги, прошла по откосу, камни стонали под тяжелыми шагами, — приблизилась к проруби и опустила хобот в воду.
— Что же теперь будем делать? — шепотом спросил Василий.
— А я почем знаю? — так же шепотом ответил Борис.
— Эта гора разнесет нас вдребезги…
Животное утоляло жажду, со свистом втягивая воду в хобот и отправляя струю в пасть. Проходили минуты, час. Свистящие звуки не прекращались, будто у проруби работал механический насос.
— Обопьется, — тревожился Борис, — надо отпугнуть его от проруби!
— Попробуй… так отпугнет, — возразил Василий.
Видимо, жажда была велика, животное — это была самка — не могло оторваться от воды.
— Эй!.. — не выдержал Борис.
Животное повернуло голову, попятилось и… рухнуло на бок — на ветки, приготовленные для костра.
Друзья подбежали в страхе, думая, что все кончено. Но бока животного ровно вздымались, из хобота вырывалось сопение. Мамонт уснул. Борис и Василий тихонько натянули на гору парус: ночь все-таки морозная…
На утро, задолго до рассвета, Борис взял топор и ушел в лес, нарубив березовых прутьев с набухшими почками, — для мамонта еда подходящая, — повернул назад. Огибая мыс, услышал Василия, говорившего с кем-то вполголоса, повторявшего одно и то же слово. Борис удивился, опустил оберемок, осторожно глянул из-за скалы.
Громадный зверь стоял на ногах и чуть шевелил хоботом; Василий — шагах в пяти от него — что-то протягивал исполину и ласково скороговоркой лепетал:
— Маша, Маша, Машуля, Маша!..
Мамонт двинул хоботом и тоже, видимо, вполголоса, хрюкнул в сторону Василия так, что тот присел на месте, — от неожиданности ли, от страха — Борис не понял. Предмет выпал из рук и рассыпался по снегу. «Пачка галет!» — улыбнулся Борис и поднял прутья.
Подкрепление пришло вовремя. И моральное и материальное.
Василий не ожидал такого звука от мамонта, а зверь, преспокойно сглотнув галеты, глядел на него, словно требовал еще. Борис бросил ему оберемок, он осторожно, выбирая по две-три веточки, стал закладывать их в пасть.
Василий рассказал, что произошло.
Дуглас Адамс
Он готовил завтрак, как вдруг услышал позади сопение.
Долгое чаепитие
Обернувшись — обмер: гора двигалась на него. «Раздавит! — подумал. — Расплющит, как котлету!..» Чтобы задержать зверя, швырнул навстречу первый попавшийся предмет — алюминиевую тарелку. Тарелка шлепнулась дном кверху.
1
Мамонт остановился, стал переворачивать, исследуя, что такое.
Вряд ли можно считать случайностью то, что ни в одном языке на свете никогда не существовало выражения \"симпатичный, как аэропорт\".
Это дало Василию время опомниться. Он схватил пачку галет и попробовал заговорить с животным, которое, оставив тарелку, имело, видимо, желание познакомиться с ним поближе. Что из этого вышло — Борис видел и слышал.
Все аэропорты страшные. А некоторые до такой степени, что объяснение тут может быть только одно: это было сделано нарочно. Аэропорт малоприятен сам по себе - там полно людей, злых и уставших, к тому же только что узнавших, что багаж приземлился в Мурманске (мурманский аэропорт единственное исключение из правила, в остальном непреложного), а архитекторы в конечном итоге лишь постарались отразить эти особенности в своих проектах.
— Значит, Маша? — спросил он, смеясь.
— Мамонтиха ведь, — сказал Василий.
Посредством варварских форм и цветов душераздирающих оттенков они стремились усилить мотив усталости и раздражения, постарались сделать легкой и не требующей от пассажиров никаких усилий задачу расставания навечно с его или ее багажом или близкими, всячески запутать их напичканными повсюду указателями, объясняющими, как пройти к вешалкам для галстуков, окнам, созвездию Малой Медведицы в ночном небе, везде, где это возможно, представить их вниманию уборные, а секции для посадки запрятать так, что обнаружить их можно лишь с большим трудом, на том основании, что первые, по мнению архитекторов, функциональны, а последние - нет.
— Так и будет, пусть — Маша, — согласился Борис.
Оказавшись посреди моря мутного света и смутного шума, Кейт Шехтер сомневалась.
Животное было занято кормом и не обращало на людей внимания.
Сомнения мучили ее всю дорогу из Лондона в аэропорт Хитроу. Кейт не была ни суеверным, ни религиозным человеком, а просто кем-то, кто не совсем уверен в том, что надо лететь в Норвегию. Но одно ей начинало казаться все более и более очевидным: что если Бог, если он есть, или какая-то Высшая сила, отвечающая за движение частиц во Вселенной, имеют хоть малейшее отношение к управлению движением по трассе М-4, то они против ее путешествия. Все эти проблемы с билетами, поиски соседки, чтоб присматривал за ее кошкой, потом поиски кошки, чтоб было за кем присматривать ее соседке, неожиданная протечка крыши, пропажа бумажника, погода, неожиданная смерть соседки, беременность кошки - все это напоминало сопровождаемую боем барабанов кампанию обструкции не без участия божественных сил.
— Этого не хватит, — сказал Борис, — пойдем еще.
Даже водитель такси, когда ей наконец-то удалось найти это такси, удивился:
Ходили дважды, принесли гору ветвей. Маша ела так же деликатно — отправляла в пасть по дветри веточки.
- В Норвегию? А чего вы собираетесь там делать?
И так как она не воскликнула тотчас же: \"Любоваться северными сияниями!\" или: \"Восхищаться фьордами!\" - а даже не нашлась, что ответить в первый момент, и кусала губы, он заключил:
Через несколько дней первобытный зверь и люди освоились друг с другом. Маша оказалась вполне приятной особой: отсутствие страшных бивней придавало ее физиономии добродушие, даже кротость, маленькие глазки посматривали насмешливо, с хитрецой.
- Все ясно. Вы едете к какому-то типу, который вас изводит. Знаете что я вам скажу, пошлите-ка вы его куда подальше. Поезжайте лучше в Тенерифе.
\"Это мысль. Тенерифе. Или еще лучше - домой\", - мгновенно промелькнуло у нее в голове.
Тысячелетняя спячка сказалась на ней: она будто забыла прошлое, а навое, действительно, открывала заново; остались только главные побуждения — есть, пить и чувство стадности. Она тянулась к живому, а так как живыми были Борис и Василий, не отходила от них и от лагеря, тем более, что друзья заботились о ней, и она это чувствовала. Конечно, со временем в ней должно было проснуться прошлое, но сейчас это был добрейший зверь; подходить, правда, страшно: четыре метра высоты, с полутораметровым хоботом, — и ребята старались не докучать ей. Так между ними установилось дружеское взаимопонимание. Когда шли в лес за кормом, она следовала за ними, обламывала ветки, питалась, но стоило повернуть к стоянке — возвращалась за ребятами, как тень.
Глядя из окна такси на беснующееся месиво автомобилей, она думала о том, что здешняя холодная и гнусная погода, наверное, ерунда по сравнению с тем, что может ожидать ее в Норвегии.
Между тем, пора было думать о возвращении.
\"Да, в самом деле домой. Дома сейчас, наверно, все покрыто льдом, почти как в Норвегии; льдом, испещренным гейзерами пара, рвущегося из-под земли, застывающего в морозном воздухе, а потом оседающего инеем меж застывших громад Шестой авеню\".
— А вдруг не пойдет? — тревожно спрашивал Василий.
Достаточно беглого взгляда на тридцатилетний жизненный путь Кейт, чтобы безошибочно угадать в ней жительницу Нью-Йорка. Однако она редко бывала там. Большая часть ее жизни прошла довольно далеко от Нью-Йорка. Она жила то в Лос-Анджелесе, то в Сан-Франциско или Европе, а пять лет назад провела некоторое время в беспорядочных блужданиях по Южной Америке, обезумев от горя после потери своего мужа Люка, попавшего под машину в Нью-Йорке в тот момент, когда они искали такси. Случилось это вскоре после их свадьбы.
— Пойдет! — уверял Борис.
Ей нравилось считать Нью-Йорк своим домом, думать, что она по нему скучает, хотя на самом деле единственной вещью, по которой она на самом деле скучала, была пицца. Не какая-то обычная черствая пицца, а та, которую вам приносят на дом по вашему заказу. Только такая пицца была настоящей. Пицца, из-за которой надо выходить из дома, а потом сидеть, уставившись в стол с лежащей на нем красной салфеткой в ожидании, пока ее принесут, - это уже не настоящая пицца, сколько бы перцу и анчоусов туда ни впихнули.
И Маша пошла.
Двигались медленно. Утром, в обед и вечером рубили ветки, кормили животное. Маша привыкла к уходу и ни за что не хотела переходить на подножный корм. На ветвях показались листочки.
Больше всего ей нравилось жить в Лондоне, если не считать проблемы с пиццей, сводившей ее с ума. Почему ни в одном ресторане нельзя было заказать пиццу на дом? Почему никто здесь не понимал, что весь смысл пиццы именно в том, чтобы ее приносили к тебе домой в картонной коробке еще тепленькую? В том, как она выскальзывает из оберточной жиронепроницаемой бумаги, а ты берешь ее ломтики, сложенные вдвое, и поглощаешь прямо перед телевизором? Что же это за изъян такой у этих англичан с их тупостью, ленью и гонором, который мешает им вникнуть в такой простой принцип? Странно, но это была единственная в ее лондонской жизни вещь, с которой она никак не могла смириться и научиться обходиться без нее, и вот, примерно раз в месяц, каждый раз, когда она была в особенно мрачном расположении духа, Кейт звонила в какой-нибудь ресторан-пиццерию и заказывала самую огромную пиццу, какую только была способна описать; по существу, пиццу с еще одной пиццей сверху - и сладким голосом просила принять заказ на дом.
Маша с наслаждением чавкала, лакомясь молодняком. При этом заставила уважать себя и свою солидность. Ребята не могли тронуться, пока она полностью не насыщалась. Если пробовали идти — становилась в позу и начинала трубить с такой настойчивостью, что на ближних березах дрожала листва. А так как Маша ела по-прежнему с расстановкой, с чувством, отбирая прутик к прутику, то процесс насыщения затягивался и в общей сложности отнимал почти полдня.
Тогда решили перехитрить животное: днем не останавливались на обед, и Маша, привыкшая, что кормежка наступает на привалах, терпеливо шагала следом, обрывая на ходу ветки с деревьев.
- Что сделать?
Ребята шутили:
- Принять заказ на дом. Разрешите продиктовать адрес...
— Приспосабливайся! Кто не трудится, тот не ест!
- Не понимаю. Разве вы не зайдете забрать пиццу?
- Нет. Разве вы не принесете заказ на дом?
На базу, в девяти километрах от Средне-Колымска, пришли в конце мая, когда там уже проглядели в ожидании все глаза. Решили, сначала пойдет Василий, предварить о наступающем чуде.
- Мм, этого мы не делаем, мисс.
Но стоило ему отдалиться, Маша стала призывно дудеть вслед: она привыкла видеть ребят вдвоем и не хотела, чтобы кто-то покидал ее. А, может, чувствовала себя царицей, а их верными слугами и не хотела лишаться никого из них…
- Не делаете?
Пришлось прибегнуть к обману: навалили гору веток, и, пока она поедала их, Василий сбегал в поселок, предупредил, чтобы не пугались: идет мамонт.
- Э... не приносим заказы на дом.
С Василием пришел начальник базы. Маша, увидя нового человека, явно удивилась, но, видно, решив, что штат ее слуг увеличился и от этого хуже не будет, пошла за людьми в поселок.
- Не приносите заказы на дом? Я не ослышалась?
Начальник базы, чувствуя за спиной тяжелое сопение, поминутно оглядывался и все уторапливал шаг, семенил впереди ребят…
Вежливый диалог переходил в отвратительную ругань, где обе стороны изощрялись в оскорблениях, после которой Кейт обычно ощущала дрожь и опустошение, правда, наутро ей уже становилось намного лучше. Во всем остальном Кейт была одним из самых милейших существ, каких вам только может посчастливиться встретить.
Но сегодняшний день исчерпал весь запас ее терпения.
У околицы встретились собаки, сначала накинулись с лаем, держась, однако, в почтительном отдалении, но Маша, опустив хобот к земле, дала такой устрашающий трубный звук, что все Шарики и Лайки разлетелись, как сухие листья, и больше подходить к мамонту не решались.
Надо ли говорить об удивлении, восклицаниях и междометиях, какими был встречен живой мамонт; о комиссиях, бесконечном фотографировании и обмерах животного? Маша относилась ко всему спокойно, пока возле были Борис и Василий; не видя их, начинала тревожиться, звать и добивалась своего: друзья приходили, и спокойствие восстанавливалось.
Началось с того, что они попали в жуткую пробку на шоссе. Показавшаяся где-то вдали машина с голубой мигалкой сразу все объяснила: впереди авария; Кейт вдруг стало не по себе, а когда они проезжали мимо, она пристально смотрела в ту сторону из окна такси.
От поселка шла шоссейная дорога. Автомашины привлекали внимание Маши; она симпатизировала им, особенно грузовым, — считала за безобидных зверей. Но однажды на прииск пришел с двумя мотками кабеля большегрузный МАЗ. Его надрывное завывание — дорога была старой, МАЗ шел с пробуксовкой — чем-то обеспокоило животное. Маша подняла хобот, шерсть на затылке встала дыбом. А тут шофер, оставив машину, не выключил мотор, и МАЗ, попыхивая дымом, ворчал.
Маша находилась рядом, ветерок подхватывал дым, нес в сторону животного. Может, это и послужило причиной… Не успели ахнуть, как Маша ринулась к машине, — жерди забора треснули, как спички, — и через секунду МАЗ лежал в кювете вверх колесами. Мотор заглох, слышалось тяжелое дыхание зверя.
Когда же они в конце концов приехали в аэропорт, таксист был страшно недоволен тем, что у Кейт не оказалось нужной суммы без сдачи, и долго ожесточенно и с раздражением рылся в тесных карманах брюк, пытаясь отыскать мелочь. Душный воздух сгустился, как перед грозой, и теперь вот, стоя в главном зале регистрации пассажиров аэропорта Хитроу, Кейт никак не могла отыскать стойку для вылетающих в Осло.
— Маша! Маша! — закричали Борис и Василий.
На мгновение она замерла без движения, ровно и глубоко дыша, стараясь не думать о Жане-Филиппе.
Животное обернулось, шатаясь, пошло к ним, роняя на траву капли крови, — на боку алела большая ссадина.
Таксист угадал: именно Жан-Филипп и был той причиной, по которой она ехала в Норвегию, но именно поэтому-то ей и не следовало туда ехать. Кейт думала о Жане-Филиппе, и в голове у нее звенело. Лучше всего, наверное, перестать думать о нем вообще, а просто ехать в Норвегию, как если бы она все равно туда ехала, независимо ни от чего. Она страшно удивилась бы, когда, приехав туда, столкнулась бы с ним нос к носу в гостинице под названием - ну не важно, - тем, которое он написал ей на карточке, которая лежала сейчас в боковом кармане ее дорожной сумки.
Это было первое происшествие с Машей, и оно особенно обеспокоило начальника базы, человека нервного, желчного, он все чаще стал подумывать, как освободиться от страшного зверя.
Вообще она в самом деле была бы очень удивлена, если б застала его там. Скорее всего вместо него она найдет записку, в которой будет написано, что его неожиданно вызвали в Гватемалу, Сеул или Тенерифе и что он обязательно позвонит ей оттуда. Жан-Филипп был самым ускользающим типом из всех, кого она встречала в своей жизни. В этом смысле он явился кульминацией в ряду своих предшественников. С тех пор, как желтый \"шевроле\" отнял у нее Люка, она странным образом была подвержена каким-то выхолощенным эмоциям, которые породили в ней встречи с чередой слишком поглощенных собой мужчин.
И ребята стали замечать — с Машей творится что-то неладное.
Она попыталась спрятаться от всех этих мыслей и даже закрыла глаза на секунду. Как бы она хотела, когда снова откроет их, увидеть прямо перед собой табличку с надписью \"Норвегия\" и стрелкой, указывающей направление, чтоб она могла пойти в ту сторону, не думая больше ни об этом, ни о чем другом. \"Вот так, наверное, возникают религии, - размышляла она. - Теперь понятно, почему в аэропортах вечно рыскает множество всяких сект в поисках новообращенных. Они хорошо знают, что люди в высшей степени несчастны и растерянны и потому готовы последовать за каждым, кто укажет им хоть какой-то путь\".
Кейт снова открыла глаза и, конечно же, была разочарована. Но неожиданно спустя одну-две секунды длиннющая волна сердитых немцев в каких-то немыслимых майках желтого цвета для игры в поло, то вздымавшаяся, то опускавшаяся, в мгновение ока куда-то схлынула, и в образовавшемся просвете мелькнула стойка регистрации пассажиров, вылетающих в Осло. Вскинув снова свою дорожную сумку на плечо, Кейт направилась туда.
Она беспокойно внюхивалась в пряный июньский воздух, тоскливо трубила по ночам, дрожала мелкой дрожью, порываясь в тайгу, и все труднее было звать и удерживать ее.
В очереди к стойке перед ней был всего один человек, у которого, похоже, были неприятности, - а возможно, он сам олицетворял собой неприятность.
Никто не знал, что с животным. А дело обстояло просто: Маша ждала и искала друга…
А тут на строительство пришли тридцатитонные самосвалы — громадные звероподобные машины.
Это был крупный, внушительных размеров мужчина, хорошо, даже, можно сказать, квалифицированно сложенный, но в нем было определенно что-то необычное, что-то такое, что привело Кейт в замешательство. Она даже не могла сказать, что именно в нем было необычного, кроме одного: он никак не мог быть включен в перечень вещей, о которых она размышляла. Она вспомнила, что читала в одной статье, что в главном отделе головного мозга только семь регистров памяти; следовательно, если в то время, когда человек думает одновременно о семи вещах, туда попадает еще одна, то одна из тех семи мгновенно выпадает из его сознания.
Что-то случилось с сигналами, отсырели в сибирском климате, или уж так их выпустили с завода, но каждая машина пела по-своему: были басовитые, охрипшие, были звонкие, с визгом. Это беспокоило Машу, и начальник добился, чтобы ее временно поместили в более отдаленном лагере — в тридцати километрах от Средне-Колымска.
Выступили дождливым утром. В лесу было тихо, глухо; деревья в тумане казались неимоверно высокими, роняли на землю крупные капли; шерсть на Маше отяжелела, висела клочьями, и почемуто жалко было смотреть на эту громаду, ожившую в чужом мире и чужую всем.
Ребята тоже шли молча, чувствуя глубокую душевную боль.
Одна за другой в голове у Кейт промелькнули мысли о том, удастся ли ей попасть на самолет до Осло и не было ли лишь игрой ее воображения то, что день казался ей каким-то из ряда вон, о служащих авиакомпаний с их очаровательными улыбками и потрясающим хамством, о магазинах беспошлиной торговли, в которых вещи должны стоить намного дешевле, чем в обычных магазинах, но непонятно почему не стоят. И будет ли сумка натирать меньше, если перевесить ее на другое плечо, и, наконец, вопреки решению не думать о нем - о Жане-Филиппе, уже одна эта мысль включала в себя сразу семь подпунктов как минимум.
У реки остановились. Паром не работал. В верховьях прошел ливень с ураганом, сорванные деревья в одиночку и группами плыли по воде; их кружило, сталкивало, обламывало в водоворотах ветви.
Все трое стояли у площадки парома — зверь и люди. Не знали, что делать. Смотрели на воду, слушали, как падают с деревьев капли. Паром сиротливо прижался к берегу, лишь канат, натянутый до предела, гудел, как басовая струна.
Стоявший перед ней мужчина, который о чем-то спорил, мгновенно был вытеснен из сферы сознания.
Вдруг над рекой пронесся далекий хриплый гудок. Это ревел самосвал. Какой-то глупый, наверное, молодой шофер вызывал паром, не понимая, что через такую воду паром не подадут.
Лишь объявление о том, что посадка на самолет, вылетающий в Осло, заканчивается, заставило ее вернуться к ситуации у стойки регистрации.
Маша насторожилась.
Мужчина-великан возмущался, что ему не забронировали место в салоне первого класса. Только что была установлена причина: у него отсутствовал билет в салон первого класса.
Рев повторился — гулкий, страшный в тумане, будто прилетевшей из неведомой страны. Маша ответила долгим тоскливым призывным звуком, задрожала вся, глаза засверкали.
Мужество окончательно покинуло Кейт, внутри у нее все заныло и заскребло с глухим ворчанием.
Снова с той стороны донесся рев, вибрирующий, низкий; ветер колыхнул муть тумана, гудок усилился. Маша вздыбила шерсть, ответила раздирающим фантастическим воем.
Затем выяснилось, что у мужчины вообще нет никакого билета, и тогда дискуссия плавно перешла в высказывание с нескрываемой ненавистью точек зрения на внешность служащей авиалиний, ее личные качества, качества ее матери, а также печальное будущее, несомненно уготованное как ей самой, так и авиакомпании. Но в конце концов случайно прекратилась, наткнувшись на актуальную тему: кредитной карточки.
Видимо, забавляясь, шофер не прерывал гудка, и тоскливый рев несся над рекой, заполняя лес, воздух, врывался в душу. Маша рванулась по берегу в одну сторону, в другую и вдруг с разбегу кинулась в кипящую водоворотами, рвущуюся реку. Голос крови звал зверя.
Кредитной карточки у него не было.
А сигнал ревел, ревел беспрерывно. Шофер не видел, не знал о трагедии, разыгравшейся здесь, на берегу. Из воды поднялась коричневая спина животного, одиноко взметнувшийся хобот; самка рвалась на призыв, не зная, что ревет железная машина. Спина показалась еще раз и скрылась в тумане…
Дискуссия возобновилась, на этот раз предметом были чеки и почему компания отказывалась их принимать.
— Маша! Маша!.. — метались в отчаянии Борис и Василий.
Кейт долго и бесцельно смотрела на наручные часы.
Река отвечала шумом и треском сталкивающихся деревьев.
- Простите, это надолго? - вмешалась она в их спор. - Мне надо успеть на рейс в Осло.