— Он возьмется за дело, если вы заплатите ему. Какими доказательствами вы располагаете? Или у вас их нет?
— Сволочь одна, Сашка Манцев, мы когда-то с ним в школе учились. Потом он в летное училище подался. Там натворил что-то. Его на пять лет посадили.
— Я видела его.
— У него есть татуировка?
— Вы имеете в виду сегодня?
— Да. Три звездочки на правой руке.
— Я имею в виду то, что видела его тогда.— Она крепко сцепила руки.— Вам уже известно, что у меня была подруга. В тот день я навестила ее. Я как раз собиралась уходить — Дорис отправилась в ванную — и, когда подошла к входной двери, вдруг услышала, как снаружи в замке поворачивается ключ. Я остановилась, дверь открылась, и вошел мужчина. Увидев меня, он тоже остановился. Мне раньше не доводилось встречать содержателя Дорис — ей это вряд ли пришлось бы по вкусу. Поскольку у него был свой ключ, я подумала, что ему просто захотелось сделать ей сюрприз, поэтому я пробормотала что-то насчет того, что Дорис в ванной, и вышла.
— Вы знаете, где он живет?
Синтия замолчала. Чуть расслабила руки, во потом опять крепко сжала их.
— Да. Армянский, шесть, квартира восемь.
— Вы так смело говорите. Не боитесь? — спросил Кафтанов.
— Я сжигаю за собой мосты,— сказала она,— но всегда могу отказаться от своих слов, если потребуется. Итак, от Дорис я отправилась в коктейль-бар, а позже позвонила ей, чтобы спросить, остается ли в силе наша договоренность насчет обеда, имея в виду визит ее содержателя. Никто не снял трубку, поэтому я вернулась к Дорис, позвонила в дверь и снова не услышала ответа. У нее в доме не было лифтера и коридорных, и спросить оказалось не у кого.
— Устала я бояться. Сначала он с бригадой девочек у «Интуриста» грабил. Не долю, как другие, а почти все отбирал. Избивал нас страшно. Потом, когда я с этим делом завязала, сниматься стала для журналов, он опять возник. Сволочь. Насильник…
Ее горничная обнаружила труп только на следующее утро. Газеты сообщили, что Дорис убили днем раньше. Тот человек убил ее! Но о нем в газетах не было ни слова — никто не видел, как он входил или выходил из дома. И я даже рта не раскрыла! Подлая малодушная тварь!
— Успокойтесь.
— И сегодня он неожиданно для вас появился здесь, среди любителей поглазеть на орхидеи?
— Да я спокойна. Он ко мне пришел, ключи забрал и угнал машину. Сказал, пикнешь, пришью.
— Да.
Саша-Летчик спустился, вышел на улицу ровно в восемь.
— Вы уверены, что он все понял? Понял, что вы узнали его?
У подъезда уже стоял большой армейский фургон.
— Да. Он не отрываясь смотрел на меня, и его глаза…
— Ты Летчик? — спросил парень в пятнистой военной форме.
Ее прервал телефонный звонок. Подойдя к столу, я снял трубку и спросил:
— Ну.
— Да?
— Куда ехать?
Саша обошел машину, заглянул в кузов. Там сидели еще двое.
В трубке я услышал раздраженный голос Нпро Вульфа:
— Поехали, — он сел в кабину.
— Арчи!
Через полчаса машина въехала в Козихинский переулок, свернула под арку напротив кафе «Московские зори» и остановилась у подъезда. Саша позвонил в дверь на первом этаже. Ему открыл заспанный лохматый парень в очках.
— Забираешь?
— Да, cap.
— Да.
— Куда к дьяволу ты запропастился? Возвращайся сюда!
Летчик вынул из кармана пачку денег, протянул хозяину.
— Чуть попозже. Я беседую с возможным клиентом.
Машину загрузили быстро.
— Неподходящее время для клиентов! Приходи сейчас же!
Через час они уже были в Салтыковке. Остановили машину у дачи, обнесенной высоким забором. Охранник в пятнистой форме открыл ворота, и машина скрылась.
Разговор закончился. Он бросил трубку. Я повесил свою и повернулся к возможному клиенту.
— Мистер Вульф просит меня наверх. Вы можете подождать здесь?
За столом у Кафтанова сидели оперативники и командир ОМОНа.
— Да.
— А если миссис Орвин будет спрашивать о вас?
— Итак, мы взяли объект на выходе из квартиры, — докладывал старший группы наружного наблюдения. — Он встретился с человеком, одетым в «афганку», поздоровался, и они уехали на машине, военном крытом грузовике, номер «МАН 37-16». Машина принадлежит СП «Антик». В Козихинском переулке остановились у дома четыре, взяли груз, десять брезентовых мешков. Потом проследовали в Салтыковку. Там машина въехала на территорию дачи, ранее принадлежавшей арестованному зам министра торговли Кузину, нынче приобретенную все тем же «Антиком». За дачей ведется усиленное наблюдение.
— Я почувствовала себя неважно и ушла домой.
— Понятно. Спасибо. — Кафтанов помолчал. — Что у тебя, Корнеев?
— Груз они брали из мастерской фотохудожника Елесеева. Он за тысячу согласился, чтобы они полежали у него. Что в мешках было, он не знал. Но специфический запах позволил экспертам определить, что прятали там опий-сырец.
— О\'кэй. Это недолго: в приглашении написано — с половины третьего до пяти. Если вам захочется выпить, налейте себе сами… Под каким именем записался убийца, когда пришел на прием?
— Дачу блокировать, — Кафтанов встал. — Я сам буду руководить операцией.
Она заколебалась.
Дача больше на крепость походила. Ворота стальные, забор с колючей проволокой по гребню, прожектора на всех четырех углах.
Я никогда не был образцом терпеливости:
ОМОН и оперативники плотно обложили ее, никто не мог незамеченным уйти.
Ждали темноты.
— Как ее зовут? Ту птицу, которой вы наступили на хвост?
— Штурмовать придется, — сказал Корнеев.
— Я не знаю.
— Ничего, — Кафтанов еще раз в бинокль осмотрел дачу, — станет темно, мы свет врубим.
— Опишите его.
Время тянулось долго и измерялось теперь количеством выкуренных сигарет.
Она на мгновение задумалась, пристально глядя на меня, потом покачала головой.
Ближе к вечеру, когда сумерки начали спускаться на лес, приехал «мерседес» Лузгина, а чуть попозже наемная «вольво».
— Не сейчас. Сначала посмотрим, что скажет Ниро Вульф.
Наконец совсем темно стало. Зажглись огни на даче, вспыхнули прожекторы.
Должно быть, она прочитала что-то в моих глазах или решила, что прочитала, ибо внезапно поднялась со своего кресла, подошла и взяла меня за руку.
И тогда Кафтанов скомандовал в рацию:
— Свет.
— Это все, что я хотела сообщить вам,— сказала Синтия серьезно.— Не из-за вас — я знаю, вы порядочный человек. С таким же успехом я могла все рассказать вам — я уверена, что вы никогда не оттолкнете меня. Впервые за последние годы — уже и не помню, сколько их было,— я разговариваю с мужчиной открыто. Мне…— Она запнулась, подыскивая нужное слово, и краска выступила на ее щеках.— Мне это очень приятно.
Погасли прожекторы, и все погрузилось во тьму.
— Хорошо. Мне тоже. Зовите меня просто Арчи. Мне нужно идти, но вы должны описать его.
— Начали, — спокойно, даже слишком, сказал Кафтанов.
Бесшумно бросились к забору бойцы ОМОН.
Но это ей не показалось приятным.
Секунда, и крюки «кошек» впились в гребень забора.
— Нет — пока Ниро Вульф не скажет, что готов взяться за мое дело,— твердо сказала Синтия.
Еще несколько минут — и запищала рация. Старший сообщал, что группа захвата на территории.
— Действуй, — приказал Кафтанов и, повернувшись к Корнееву, — пошли, Игорь.
Тут я был вынужден покинуть ее, зная по опыту, что, если я сделаю это хотя бы тремя минутами позже, Ниро Вульф может разозлиться. В вестибюле у меня возникла мысль сказать Солу и Фрицу повнимательнее присматриваться к расходившимся гостям, но отказался от нее, потому что: а) их там не было — оба скорее всего торчали в гардеробе; б) знакомый Синтии мог уже уйти и в) не пропустив из рассказа Синтии ни одного слова, я пренебрег своими прямыми обязанностями.
Они еще не успели дойти до ворот, как те распахнулись. Взревели моторы машин, и две «Волги» и два микроавтобуса ворвались на территорию.
Наверху, в оранжерее, почти все уже разошлись. Когда я присоединился к окружению Ниро Вульфа, он метнул в меня взгляд, полный холодного бешенства, и мне пришлось изобразить на лице улыбку. Как бы там ни было, до пяти оставалось всего пятнадцать, минут, и, если они правильно поняли намек в пригласительном билете, все скоро должно было закончиться.
— Мы с тобой, Корнеев, — начальник МУРа сунул рацию в карман, — к шапочному разбору успели.
Они поняли его не так буквально, но меня это уже не волновало. Мой мозг был занят другими мыслями. Теперь гости по-настоящему интересовали меня — или, по крайней мере, один из них, если он все еще не ушел домой и находился здесь.
Хлопнул одинокий выстрел. Потом кто-то закричал истошно.
Прежде всего мне нужно было выполнить поручение Синтии. Я отыскал троицу, с которой она пришла,— женщину и двух мужчин.
На огромном участке кроме дома еще одно строение было. Двухэтажное, фабричного типа.
— Миссис Орвин? — спросил я вежливо.
Мимо молодцов в пятнистой форме, мимо машин они прошли в дом.
Она кивнула и сказала:
В холле на полу лежали двое с закрученными за спину руками, наручники намертво сковали запястья.
— Да.
Стеклянная разбитая дверь. Гостиная с камином, в котором догорали дрова.
Миссис Орвин была не слишком высокой, но довольно тучной, с круглым одутловатым лицом и маленькими узкими глазками, которым не мешало бы выглядеть пошире. Она произвела на меня впечатление поводка, за который стоит ухватиться.
У стены с поднятыми руками стояли Гольдин, Лузгин, Новиков, Штиммель и Саша-Летчик.
— Меня зовут Арчи Гудвин,— сказал я.— Я работаю здесь.
Они с ужасом глядели на стволы автоматов, на омоновцев в бронежилетах, на оперативников с пистолетами.
Я добавил бы еще что-нибудь, если бы знал что, но я и сам нуждался в поводке.
— Ну вот и все, — сказал Кафтанов, — давай, Корнеев, ознакомь их с постановлением прокурора и начинай обыск.
На мое счастье, в разговор вмешался один из ее спутников.
— Моя сестра? — грозно спросил он.
До чего же долго он не был дома. И комната его в старой коммуналке показалась ему самой уютной и тихой.
Итак, я имел дело с братом и сестрой. Насколько позволяла судить его внешность, он выглядел не самым плохим братом. Пожалуй, постарше, чем я, но ненамного. Он был высок и сухопар, с тяжелым ртом и подбородком и пронизывающими серыми глазами.
Шумело за окном вечернее Замоскворечье. Знакомая зеленая земля его детства.
— Моя сестра? — повторил он.
Игорь снял пиджак, скинул наплечные ремни с кобурой и пошел на кухню ставить чайник.
— Думаю, что да. Вы?..
Потом он бросил в стакан две ложки растворимого кофе, достал из пакета купленные у метро чебуреки и включил телевизор.
— Полковник Браун. Перси Браун.
И с синего экрана вошел в комнату Борис Павлович Громов, в полном сиянии прокурорского мундира.
— Да.— Я снова повернулся к миссис Орвин.— Мисс Браун просила передать вам, что ушла домой. Я дал ей немного выпить, и это, похоже, пошло ей на пользу, но она все же решила уйти. И просила меня извиниться за нее.
— …Перестаньте, — обаятельно улыбнулся он невидимому собеседнику. — У нас же все перепутано. В магазине обсчитали — мафия. Кооператив на варенку цены поднял — организованная преступность.
— Но она совершенно здорова,— возразил полковник. Он казался задетым.
— Значит, вы отрицаете существование этих преступных структур? — спросила бойкая дама-корреспондент.
— С ней все в порядке? — спросила миссис Орвин,
— Почему же, то, что сегодня случилось с нашей экономикой, породило целый ряд новых форм преступности. Уголовники сейчас пытаются втереться в новые экономические структуры. Вот вам пример. Прокуратура пресекла попытку группы темных дельцов, — кстати, там был полный набор: и наши, и эмигранты, и даже иностранные подданные — использовать честную фирму СП «Антик» в своих темных целях.
— Ей,— вмешался второй мужчина,— следовало налить втрое больше. Или отдать целую бутылку.
Его тон и выражение лица ясно говорили, что он не видит никакого смысла в разговорах с прислугой — имелся в виду я. Он был намного моложе Брауна, но уже настолько заметно походил на миссис Орвин, особенно глазами, чтобы можно было заподозрить их в родстве.
— Вы закрыли фирму? — ехидно спросил корреспондент.
Последние сомнения рассеялись, когда она скомандовала ему:
— Зачем же, мы защитили ее. Она работает, приносит, кстати, неплохой валютный доход.
— Спокойнее, Джин!
— Так что же сегодня волнует вас как народного депутата и одного из руководителей прокуратуры?
Потом повернулась к полковнику:
Лицо Громова стало серьезным, даже трагическим стало. Он вздохнул тяжело.
— Может быть, тебе стоит сходить и узнать, что с ней?
Игорь от ненависти хлопнул стаканом о стол.
Он отрицательно затряс головой и ответил ей слишком мужественной улыбкой.
— Межнациональные конфликты. Это и есть основа оргпреступности.
— Так что же делать? — ахнула корреспондентка.
— В этом нет необходимости, Мими. Поверь мне,
— Центр всегда, все семьдесят три года советской власти, помогал своим республикам. И сейчас мы отправляем в Карабах лучших оперативников МУРа. Возглавит их опытнейший генерал. Я знаю, что вы хотите сказать, — предупредил вопрос Громов. — Да, в Москве тяжелая оперативная обстановка, но нам, если хотите, интернациональ…
— С ней все в порядке,— заверил я и отошел в сторону с мыслью о том, что в мире есть много слов, которые нуждаются в уточнении. Называть эту дородную собственницу с узкими глазами, мехами и жемчугом Мими было по меньшей мере оригинальным.
Игорь встал и выключил телевизор. Не мог он спокойно видеть этого человека.
Зазвонил телефон.
Я слонялся среди гостей, олицетворяя собой саму обходительность. Отдавая себе отчет в том, что у меня нет счетчика Гейгера, который высвечивает сигнал при контакте с убийцей, я полностью полагался на свою интуицию. Если бы мне удалось найти убийцу Дорис Хаттен, отчет об этом занял бы свое место в моем блокноте.
— Да.
— Корнеев, — голос Кафтанова был сухо злым, — ты сволочь эту по телевизору наблюдал?
Синтия Браун не произнесла имени Хаттен, только Дорис, но в контексте, который был достаточен. В тот момент, когда произошло убийство, — а случилось это что-то около пяти месяцев назад, в начале октября,— газеты, как обычно, подняли вокруг него большой шум, Дорис Хаттен задушили ее же белым шелковым шарфом, на котором была напечатана Декларация независимости. Местом убийства стала уютная квартира на пятом этаже дома на западной стороне Семидесятых улиц, и шарф, которым убийца стянул ей шею, был завязан сзади.
— Частично.
— Ты знаешь, кто опытный генерал?
В Калуге, несмотря на близость к Москве и большие возможности привлечь специалистов и волонтерские ресурсы, кандидаты не слишком старались. Единственным кандидатом, который более-менее проводил встречи, был Андрей Заякин. И то на его встречи приходило по 5 человек, трое из которых были местными силовиками. Всё было похоже на имитацию работы, которая никак не тянула на настоящий политический процесс. Остальные кандидаты просто подтягивали своих друзей в качестве сторонников, количество которых было также ничтожным.
Все стали осознавать, и Волков в том числе, что в процедуре голосования примет участие максимум несколько сотен человек и в оффлайне, и в онлайне. Чертовски маленькая цифра, невозможно «продать» спонсорам и рядовым активистам. Впрочем, Волкова, как казалось, это ничуть не тревожило, для него была важна только имиджевая и техническая составляющая этого голосования. Нас же это серьёзно удручало.
Во время самой процедуры голосования задачей Волкова было собеседовать тех людей, кто придет на участок отдать свой голос на праймериз «живьем». Леонид тогда сильно кичился тем, что, якобы, благодаря опыту депутатства и общения с жителями, сейчас буквально за несколько вопросов он определит, наш это пришёл сторонник или засланный казачок. Если по ходу собеседования выяснялось, что человек не обладает каким-то базисом знаний или идеологией, то его не признавали нашим сторонником и к голосованию не допускали. Такая достаточно субъективная процедура с самого начала вызвала много кривотолков, которые затем только усилились в связи с рядом обстоятельств. Так, Волков собеседовал людей иногда по тридцать секунд, а иногда и по несколько минут. Не обошлось и без скандалов, когда он не допустил к голосованию нескольких сторонников, которых привел один из кандидатов, старый демократ Алексей Дуленков, но пропускал явных «титушек», которые не знали, например, кто такой Михаил Касьянова. Видимо, волковскому эгоистичному нутру импонировал тот факт, что они, не зная Касьянова, все равно наши сторонники. Был еще один скандал в Малоярославце, где на голосование приходили рабочие с завода, который возглавлял кандидат, а их в итоге не допустили. У Волкова на этот счет была жесткая директива - рубить таких голосующих.
Все понимали, что основная теневая задача была в том, чтобы победил Андрей Заякин из «Диссернета». Он был не просто лояльный Фонду человек, он сотрудничал с отделом расследований и был связан с людьми из Европы, откуда бывало приходили материалы для расследований по недвижимости и счетам российских чиновников. Заякин был незаменим, и ко всему прочему, он хорошо относился к самому Навальному, а известных людей из старой когорты, испытывающих к Алексею искреннюю симпатию и лояльных, было не так уж и много.
Калуга оставила двойственное впечатление. Уже тогда было видно, что Фонду это не особо нужно, по-настоящему ни организационную, ни политическую душу они в это дело не вкладывали. Навальный очень тяготился всей этой работой на коалицию, ставя только собственный проект «Тагил» и своих кандидатов во главу угла. Но и сама «Демократическая коалиция», в чем ее огромный минус, не выдвигала особых требований к партнерам, а все внутренние конфликты питались эгоистичными устремлениями или дележом полномочий.
Особые кривотолки между Фондом и центром коалиции в лице ПАРНАСа вызывал брендинг. У Навального непреодолимое отторжение вызывал символ партии – бордовый бычок, хотя, конечно, здесь дело было не в бренде, а в необходимости признавать первенство именно ПАРНАСа в коалиции. Вместе с тем, будучи единственной зарегистрированной партией, политическая сила Михаила Касьянова объективно претендовала как минимум на то, чтобы быть «первой среди равных» в «Демкоалиции». Так или иначе, арт-директор ФБК Елена Марус говорила, что наши цвета совершенно другие, и визуальный образ коалиции должен перекликаться с нашем колоритом. Нашим цветом 2015 года был мятный: мятные кубы, мятная агитация, что мы с лихвой реализовали во время костромской избирательной кампании. Подобное «перетягивание одеяла» по брендбуку закончилось тем, что Фонд победил, и бордовый цвет убрали из раскраски «Демократической коалиции». Но, как мне казалось, ПАРНАС затаил справедливую обиду и вернулся к этой проблеме в 2016 году, когда на расширенных праймериз к выборам в Госдуму бордовый все-таки утвердили фирменным цветом. Цветовой диспут станет одним из многих споров, которые в итоге развалят коалицию.
В Калугу во время праймериз однажды приехал Михаил Касьянов, чтобы провести встречу с местными сторонниками и журналистами. Мы ожидали, что он заедет в штаб познакомиться с командой, которая от «Демкоалиции» готовит праймериз, но ни он, ни его окружение не нанесли нам визит. Мы решили, что если гора не идёт к Магомеду, Магомед всё же сам отправится к горе. И мы всей командой пошли на встречу Касьянова в гостинице «Шератон». Там мы обнаружили, что обеспечения безопасности на встрече нет никакого, и туда мог попасть любой человек с улицы. Встречу могли сорвать и банально не закидать Касьянова яйцами. А на подъезде к гостинице как раз уже тёрлись десятки провокаторов с какими-то непонятными сумками, с тортом, с краской, с какими-то вонючими пакетами. Было понятно, что как только Касьянов зайдет, его сразу закидают всем этим добром. Мы, как люди, отвечавшие за регион, по собственной инициативе взяли организацию на себя, поставили фейсконтроль на входе, отсеяв десятки провокаторов, вели переговоры с администрацией гостиницы, чтобы нам выделили дополнительную охрану.
В целом все прошло без эксцессов, но, к сожалению, Касьянов так и не уделил нам внимания. Это настораживало, потому что я не был врагом Касьянова, более того, признавал, несмотря на все трения, в нем самого опытного человека, ставшего со смертью Бориса Немцова и единственным, на кого можно всерьёз рассчитывать в большой политике. Придя к власти, Касьянов был бы, как я тогда считал, единственным, кто смог бы объединить элиты вокруг себя. Этим качеством Навальный похвастаться не мог, он был таким пацаном, который пел нахрапом и пытался «бортануть» того же Касьянова. В подобных условиях я очень удивился, что коалиция развалилась только в следующем году.
По приезду в Москву нас ждал новый вызов. Вместо Татьяны Торочешниковой, планировавшейся изначально, в Кострому поехал Станислав Волков. ФБК вообще не хотел участвовать ни в каких праймериз в Костроме, и теневая договоренность была о том, что первое место займет Илья Яшин. Однако никакой работы с избирателями он там не вел, все бремя того, чтобы Яшин занял это первое место, легло на его питерского друга политтехнолога Андрея Пивоварова. Пивоваров обосновался со своей командой в Костроме и уже заранее готовился к сбору подписей после запланированной победы Яшина на праймериз. Яшин по этому плану занимал первое место, второе решили отдать настоящему мужику, иначе не скажешь, Владимиру Андрейченко, по виду напоминавшему честного работягу. Был еще некий Николай Сорокин, достаточно перспективный, как мне тогда показалось, местный политик, но и он сразу в кулуарном разговоре заявил, что у него здесь планов нет. Остальные кандидаты были совершенно лишены амбиций и числились в списках ради галочки.
Я был обескуражен, мне казалось, что мы едем для того, чтобы в решающий момент повысить количество избирателей на праймериз. Мне, человеку с демократическими взглядами, который относился к этому не только и не столько как к работе, сколько как к возможности менять мир вокруг, это было странно. Потому что, делая такой прорыв политике, делая эти праймериз, мы наступали на те же самые российские грабли. Играя в договорные игры и подтасовки, мы по сути обманывали своих сторонников, сами становясь тем самым драконом из сказки. Ну или «коалицией жуликов и воров», если угодно.
Тогда выяснилось, что с кандидатами уже хорошенько поработала та самая команда Пивоварова, которая тянула всеми силами на первое место Яшина. По приезде в Кострому мы начали обзвон кандидатов, чтобы пригласить всех на встречу, понять их настроения и чтобы они мобилизовали все свои ресурсы. Но во время обзвона к нам подошли Пивоваров и его помощник юрист Андрей Давыдов и в безапелляционной форме заявили, что мы зря тревожим людей и только мутим воду.
Был и еще один престранный эпизод. В Костроме снова началось серьезное напряжение с сотрудниками полиции: в очередной раз лютовал местный уголовный розыск, задержавший перед моим приездом двоих волонтеров, коих у нас всего было пятеро. Я приехал и увидел, что нашему начальнику штаба Станиславу Волкову Давыдов дает в руки плакат с надписью «Свободу политзаключенным» и отправляет его в пикет к суду. Я очень удивился, потому что в сложившейся правовой реальности между нами и силовиками Станислава могли просто задержать и мы бы остались еще и без начальника штаба. На что Андрей Давыдов ответил, что ничего не будет, Станислав же только постоит у здания суда. А пикеты у суда как раз запрещены, что, по идее, юрист Давыдов должен был знать. Ко всему прочему, напротив суда было еще учебное заведение, где также нельзя проводить одиночные пикеты. Либо это банальное незнание законов со стороны юриста Давыдова, либо очевидное вредительство, когда команда Пивоварова в открытую подставляла начальника штаба в надежде избавиться от него перед голосованием. В итоге я все-таки отговорил Станислава Волкова от одиночного пикета, невзирая на угрозы Пивоварова нажаловаться на меня в Москву другому Волкову, а ребят, к счастью, освободили.
В одни из первых дней работы в Костроме случилась еще одна показательная ситуация. Разбирая документы, которые были до нас, мы обнаружили удивительную картину. Коалиция для Костромы заказала билборды на 700 тысяч рублей, что было достаточно существенной для бюджета суммой. Но эти билборды не провисели и нескольких часов, их сняли неизвестные лица и унесли в неизвестном направлении. По мотивам происшествия не было ни судебного разбирательства, никакой внутренней проверки. Когда мы высказали все свое недоумение Андрею Давыдову, почему никто не занялся расследованием этого вопроса, он нервно выдернул у нас из рук эти документы и сказал, что мы занимаемся полной ерундой, и вообще не стоит в это лезть. Ситуация была более чем подозрительная. Остается только надеяться, что это не был распил, а банальная невнимательность со стороны костромского штаба.
Само голосование в Костроме проходило гораздо «веселее», чем в Калуге, и сначала мы наивно полагали, что местная администрация «тащит» некоего своего кандидата, которого удалось внедрить в наш список. В первый же день толпами пошли какие-то «титушки», на которых мы сначала и не обратили внимания. Это была маргинальная молодежь, словно все сплошь алкоголики и наркоманы. Поняв, что таких людей идет целый поток, мы начали задавать им вопросы, на которые они достаточно клишировано отвечали, но некоторых мы отбраковывали. Что самое удивительное, эти люди очень быстро подстраивались под наши вопросы, и уже следующая партия «титушек» приходила с готовыми правильными ответами. Было видно, что либо они координировались между собой, либо кто-то из штаба сливает им информацию.
Возле штаба голосования постоянно крутилась парочка низкоуровневых технологов-деляг, которые занимались как раз подобными мероприятиями: массовками и подгонами в регионе. Мужики были абсолютно бандитского вида — в белых рубашках, черных штанах, с прокуренными красными глазами. В какой-то момент не кто иной, как технолог Ильи Яшина Андрей Пивоваров сказал, что он с ними сотрудничает и они будут помогать собирать ему подписи. Технологи-деляги, кстати, тоже проголосовали и было заметно, что они знакомы с некоторыми из «титушек». Я понял, что эти люди явно не от администрации региона, когда узнал, что они все как один голосовали… за Яшина. Но мы были натасканы на то, что «кровавый режим» всегда и везде нам мешает, поэтому все еще лелеяли мысль о том, что это происки администрации: заявить о подвозе со стороны Яшина или вообще отозвать голоса, сорвав голосование.
Мы стали следить за эти субъектами, смотрели, в какие машины они садятся, и обнаружили, что на улице у них был некий центр, которым руководили координаторы, инструктировавшие «титушек». Через несколько часов один из таких координаторов пришел к нам в штаб, и мы, решив, что вот тут-то он и попался, попросили у него для ксерокопии документы и собрались уже вызвать полицию. Но произошло удивительное: Пивоваров, который все это время молча наблюдал за ходом голосования, резко схватил этого координатора и начал его просто выпихивать на улицу, параллельно вырвав у нас его паспорт.
Таким образом, паззл стал потихоньку складывался: весь этот процесс организовали Пивоваров с Давыдовым, чтобы Яшин занял первое место, потому что, судя по динамике первого дня и начала второго, лидерство Яшина было очень слабым, он вполне мог уступить Андрейченко либо даже Сорокину. Ни в чьи планы это не входило, поэтому начались такие игры.
В какой-то момент один из «титушек» привел своего брата, тут и я уже не выдержал и предложил провести подробное собеседование сам, как у нас это и было заявлено в регламенте голосования. Выяснилось, что человек ничего не знает об оппозиции и вообще он сторонник Путина. Но опять вмешался Пивоваров, мол, нормальные ребята, пусть голосуют. Было видно, что Пивоваров рубился буквально за каждый голос. Учитывая общую крайне низкую явку, такое его рвение было вполне оправданным.
Одному из сотрудников я дал задание проследить, куда идут все эти группы «титушек» после голосования. Он обнаружил, что на центральной площади, которые местные называли «Сковородка», с «титутшками» встречался тот самый штабной юрист Давыдов, который о чем-то с ними разговаривал. Данное обстоятельство окончательно рассеяло сомнения, что эти маргиналы, явно не наши сторонники, а подвоз команды Пивоварова. Я тогда внутренне оправдал ситуацию тем, что это делали не мы, а другие субъекты коалиции, да и вообще Яшин — не наш человек, нечего переживать за его нечестность. Конечно, зря я после детально не обсудил этот момент с Леонидом Волковым и Алексеем Навальным, хотя, скорее всего, они были в курсе используемой «политтехнологии» и не видели в происходящем ничего зазорного. Как говорится, «не рефлексируйте — голосуйте».
После всех обозначенных выше махинаций «золотой мальчик оппозиции» Илья Яшин стал-таки кандидатом номер один по Костроме. Беда, правда, в том, что он совершенно не подходил Костромской области, это был политик другого менталитета. И многие тогда недоумевали этой политической конъюнктуре, ведь тот же Андрейченко был местный, и все его знали. Но большие боссы «Демократической коалиции» решили иначе.
В последний день между нами и Пивоваровым с Давыдовым вспыхнул уже совершенно какой-то нервный конфликт. Они, видимо, понимая, что мы им ломаем всю программу с подвозом, сорвались на нас по невероятному пустяку. Пивоварову для какой-то работы экстренно понадобился стол, за которым все еще сидели наблюдатели, и он вместе с Давыдовым попытался этот стол отнять. Я решил не конфликтовать и отдал им этот несчастный стол. Понимаю, что упоминание этой совершенно детсадовской сцены борьбы Пивоварова за стол на глазах у всех избирателей выглядит глупо, и читатель справедливо ужаснется на какой уровень пала жизнь в оппозиции, но из песни слов не выкинешь.
Под закрытие голосования приехал сам Яшин, он нас всех тепло обнял, даже Пивоваров пожелал нам удачи, сменив гнев на милость. Разумеется, это была игра. Мы не стали оставаться на банкет с «победителем», собрались и всей командой вернулись в Москву. Нас ждало насыщенное лето, и мы не унывали.
Глава 3. Страх и ненависть в Обнинске
Шла середина лета 2015 года, отгремели праймериз, и все члены коалиции перешли к работе в тех регионах, которые изначально были за ними закреплены: Новосибирск за Фондом борьбы с коррупцией, Калуга за ПАРНАСом, «Демократическим выбором» и «Открытой Россией», а Кострома за ПАРНАСом и «Открытой Россией».
До сих пор не остыли эмоции от весьма странного, вряд ли заслуженного первого места Илья Яшина в Костроме, но натянутых отношений с ним тогда ни у кого не было. Все старались конъюнктурно закрывать глаза на различные подозрительные эпизоды. В Калуге все более-менее утряслось с первым местом фаворита Андрея Заякина из «Диссернета». В Новосибирске кампания сконцентрировалась на большом друге Леонида Волкова Сергее Бойко. У Бойко не было политического опыта и какого-то вменяемого бэкграунда, зато была высокая протекция в ФБК. При этом нам никто не объяснил, за что его надо было теперь носить на руках. Хотя первое место он так и не занял, но от Савина, победителя праймериз, благодаря теневой операции Фонда, смогли очень аккуратно избавиться так, что комар и носа не подточит.
Айзек Азимов
Фонд начал большую кампанию в Новосибирске по сбору подписей для регистрации Сергея Бойко как кандидата. Собрать нужно было почти 20 тысяч подписей. ФБК подошёл к этой задаче со всей ответственностью. Задача была решаемая, но тяжелая: узнаваемость у Бойко в городе была очень низкая, а опыта по сбору такого количества подписей тогда у нас не было вообще. И в Новосибирск отправился весь бомонд ФБК вместе с Леонидом Волковым и Романом Рубановым, даже Алексей Навальный старался как можно чаще туда приезжать. У меня же после напряженных праймериз оставалось много дел в Москве как делового, так и семейного характера, которые необходимо было завершить. Я решил сосредоточиться на них и провести необходимую перезагрузку.
Бессмертный бард
Кампания в Новосибирске набирала обороты, я следил за всеми новостями онлайн. Наш старый-добрый метод «гнать контент» работал, поэтому, судя по соцсетям, казалось, что всё идёт в лучшем виде. Из Новосибирска летели сектантские заголовки про то, что у нас лучшая кампания и лучшая система по сбору подписей, гениально выстроенная Волковым. Но появлялись истории, что сборщики буквально на грани и не спят, выбиваясь из сил, чтобы собрать эти необходимые 15-20 тысяч подписей. Забегая вперед, можно сказать про президентскую кампанию Навального, что все, кто еще в 2015 году участвовал в кампании по сбору подписей, понимали, какая это была авантюра 2017 году по сбору 200 тысяч по всей стране, которые требовались для выдвижения на выборах президента.
– О да,– сказал доктор Финеас Уэлч,– я могу вызывать души знаменитых покойников.
Стоить отметить, что именно ФБК и его специалисты были субъектом «Демократической коалиции», но не Партия прогресса, ее не воспринимали даже волонтёрским придатком. ФБК не пытался интегрировать партию ни в деятельность коалиции, ни в избирательные кампании, ни в сбор подписей. Лишь иногда Навальный оперировал названием партии в пику ПАРНАСу, утверждая, что принципиальная разница между Партией прогресса и структурой Михаила Касьянова в том, что последняя зарегистрирована, но у нас потенциала и людей гораздо больше. Все, конечно, закрывали глаза на такое откровенное вранье. В политических целях было выгодно выставлять то, что помимо крутых специалистов в Фонде есть еще массовая партия. По сути же партии не было, была только кучка единомышленников, которая исходя, из альтруистических побуждений, развивала редкие партийные проекты на голом энтузиазме.
Он был слегка под мухой, иначе бы он этого не сказал. Конечно, в том, то он напился на рождественской вечеринке, ничего предосудительного не было.
В Новосибирске, как казалось из Интернета, всё шло хорошо, поэтому я удивился неожиданному звонку от Леонида Волкова, сказавшего, что срочно требуется моя помощь. Я подумал, что речь идет о Новосибирске, но оказалось, что нет. Волков предложил мне поехать… в Обнинск. Я поинтересовался, почему туда, учитывая, что ФБК ведён кампанию в Новосибирске, но Леонид отвечал весьма уклончиво. Создавалось впечатление, что он не мог быть до конца откровенен, потому что мы общались в мессенджере, через малозащищенную связь. Он говорил, что переживает за Андрея Заякина, всё-таки он наш человек, что появились некие напряги в рамках «синедриона», тайного совета «Демкоалиции», и есть сомнения в том, что они смогут обеспечить ему нормальную кампанию. В итоге мы сможем потерять нашего «светоча».
Скотт Робертсон, молодой преподаватель английского языка и литературы, поправил очки и стал озираться – он не верил своим ушам.
– Вы серьезно, доктор Уэлч?
Волков брал меня минимум как юриста, с непонятным объемом полномочий и обязанностей: мол, на месте разберемся, главное сейчас — понять, что там происходит. Моя задача была неясна, поэтому к общей затее я отнесся с определенным скепсисом, не сказав Волкову ни «да», ни «нет», но согласившись съездить с ним в Обнинск, чтобы уже потом принять решение. Тогда же я посоветовался с людьми из Фонда, с которыми близко общался и мнению которых доверял. Они тоже советовали съездить сначала с Волковым, а потом уже думать: дескать, «Лёня-то не подставит». И я согласился на эту, как очень скоро окажется, авантюру.
– Совершенно серьезно. И не только души, но и тела.
В ситуации с Обнинском я совершил ту ошибку, которую избежал во время праймериз, не обговорив изначально ни размер вознаграждения, ни компенсаций за социальные расходы, что впоследствии мне вышло боком. Поездку мне так никто и не оплатил, и когда я напоминал об этом директору ФБК Рубанову, он клялся и божился, что уже в следующем месяце он непременно со мной рассчитается. Однако этого так и не произошло.
– Не думаю, чтобы это было возможно,– сказал Робертсон, поджав губы.
Через несколько дней после телефонного разговора Волков заехал за мной, прямо к дому, что для него было очень несвойственно. Такая обходительность по отношению к нижестоящим сотрудникам была сродни молнии среди ясного неба. Мы поехали в Обнинск. По дороге мы планировали заехать в Малоярославец, посмотреть, что делается еще и там, и разнюхать, как продвигается местная одномандатная кампания у Евгения Кузника. Кузник оставался кандидатом от коалиции и полностью входил в ее систему, но, как и Заякин, вел параллельно две кампании - одномандатную и партийную. Волков считал, что в малоярославском штабе царит бардак и требовалось навести там порядок. Леонид отрицательно относился к начальнику штаба Кузника Александру Ларенкову из ПАРНАСа, и всячески интриговал против него. Для ФБК было выгодно, чтобы его место занял Николай Левшиц, которым Фонд мог бы манипулировать и получать полезную информацию. К я понял уже позже, одна из целей нашей поездки была оказать поддержку Левшицу, чтобы потом его похвалить на «синедрионе» и закрепить его в Малоярославце. В такие сложные шахматы на доске интриг коалиции я оказался волей-неволей втянут.
– Почему же? Простое перемещение во времени.
Сам Николай Левшиц был, мягко говоря, весьма колоритным персонажем. Несколькими годами позже выяснилось, что с виду мягкий и хитроватый Николай — бывший уголовник
– Вы хотите сказать, путешествие по времени? Но это несколько… необычно,
– Все получается очень просто, если знаешь, как делать.
В дороге Леонид Волков показал тогда себя полным циником, но я узнал его и с другой стороны. Волков, с которым ты находишься в доверительных отношениях по очень пикантному делу, особенно когда вы долгое время находитесь вместе, — это совсем другой Волков. Он снимает маску снобизма и начинает относиться к тебе с повышенным уважением, но потом, по окончании дела, снова внутренне закрывается. Я понял, что он не только управленец, который талантливо или бесталанно ведет кампании, он еще и жуткий интриган, который в рамках первой «Демократической коалиции» (первая коалиция создавалась под избирательный цикл 2015 года, вторая — следующего, особенно в контексте выборов в Госдуму) большую часть времени уделял таким кулуарным интригам и попыткам протащить своих людей на нужные ему места. И это при том, что в самом разгаре была кампания в Новосибирске, а там, судя по твиттеру, нужно было постоянно держать руку на пульсе. Но Волков всё же решил бросить кампанию и резко сорваться в Обнинск.
– Ну, тогда расскажите, доктор Уэлч, как вы это делаете.
– Так я вам и рассказал.
Дорога была чудесная, хоть Волков и водил достаточно неуверенно и мы еле тащились по трассе. Мы ехали на его Volkswagen Tiguan, и Леонид рассказывал, какая это зверь-машина, на которой он приехал с Урала, посмотрев в дороге всю Русь. Волков вообще любил кичиться тем, что он там не просто политический нувориш или представитель перспективного прозападного истеблишмента, а сермяжный мужичок-боровичок, который здесь со всеми жизни хлебнул. У него это получалось, надо признать, весьма неловко. «Не верю!», — сказал бы Станиславский.
Физик рассеянным взглядом искал хоть один наполненный бокал.
– Я уже многих переносил к нам,– продолжал Уэлч.– Архимеда, Ньютона, Галилея. Бедняги!
В дороге Леонид спросил меня как человека, который непосредственно занимался праймериз в Калуге, что я думаю по поводу региона вообще и той ситуации, которая складывалась после нашего отъезда. Я откровенно сказал, что слышал, будто там появился бывший технолог «Единой России» Зайцев. Это был странный и подозрительный момент от менеджеров «Открытой России», руководивших калужской кампанией. Поняв мой негативный настрой к Калуге, Волков сразу открыл все карты своей ненависти к другому технологу, руководителю по всей калужской области от «Демкоалиции» Виталию Шушкевичу. Конкуренции Леонид никогда не любил, и его понесло. Сколько гадости полилось на Шушкевича! Мол, он обыкновенный аферист, который зарабатывает кучу бабок на Ходорковском, а Ходорковский совершенно не понимает, кого он нанимает на работу. Что такие люди позорят не только «Демкоалицию», но бросают тень и на самого Навального. О Шушкевиче я узнала тогда много нового, но, как впоследствии выяснилось, это была бессодержательная критика. Очевидно, у Волкова к нему была не просто профессиональная неприязнь, но прямо-таки личная ненависть. Волков буквально в руль бил кулачками, когда речь заходила о Шушкевиче. Говорил, что это позор, что это ничем хорошим не закончится, и вообще большая ошибка, что Ходорковский доверяет таким людям, которые приводят потом «черного» технолога Зайцева, который наверняка уже собирает подписи по реанимациям и моргам. Досталось тогда и Марии Бароновой. Я уже не помню, как речь зашла о бедной Марии, но Волков всегда, как речь заходила о коалициях и Ходорковском, сразу вспоминал о Бароновой. Видимо, у него выработался рефлекс: говорим о Ходорковском, подразумеваем Баронову. Леонид кипятился: ты посмотри, это же просто «сумасшедшая тёлка», она еще и делает какие-то заявления. Я молча кивал, а Волков говорил: ну вот ты же видишь все и понимаешь. Сейчас, признаюсь, мне стыдно перед людьми за то, что я в те моменты молчал и кивал, да и, пожалуй, был склонен верить в клевету по отношению к коллегам. В качестве оправдания могу лишь сообщить, что тогда состоял в секте, в которой было только одного «правило бойцовского клуба» - лояльность: думай как все и смотри в ту же сторону, что и все. В этой секте даже такие безобидные, как Шушкевич, или даже полезные, постоянно «впрягающиеся» за несправедливо обиженных активистов, как Баронова, люди становятся «врагами».
– Разве им не понравилось у нас? Наверно, они были потрясены достижениями современной науки,– сказал Робертсон.
– Конечно, они были потрясены. Особенно Архимед. Сначала я думал, что он с ума сойдет от радости, когда я объяснил ему кое-что на том греческом языке, который меня когда-то заставляли зубрить, но ничего хорошего из этого не вышло…
По подъезде к Малоярославцу досталось, конечно, и Михаилу Касьянову, и Наталье Пелевиной, и Кириллу Хрусталеву, работавшему в ПАРНАСе и занимавшемуся, помимо прочего, работой в соцсетях. К Хрусталеву у Леонида тоже была неприязнь, а это, напомню, была только середина 2015 года, до скандала с праймериз было еще долго. «Ну что они могут сделать?!», - кричал Волков. Тут меня, конечно, кольнуло, поскольку Хрусталёва я неплохо знал, считал человеком талантливым и достаточно порядочным. Впрочем, и тогда я не возражать Волкову, проявив слабость. Проявлять эмоции или даже очень деликатно возражать в команде Навального значило навсегда получить черную метку. Возражать было нельзя, даже в таких дорожные разговорах.
Первой нашей точкой был Малоярославец, где на заводе по производству коммунальных счетчиков располагался штаб Евгения Кузника, местного предпринимателя и кандидата «Демократической коалиции». Мы появились неожиданно и застали там и Левшица, и Ларенкова. Было видно, что Левшиц уже чувствует себя полноправным руководителем малоярославской кампании, а под Ларенковым вовсю ходуном ходит пол от интриг со стороны того же Левшица и Волкова. Левшиц, судя по всему, был в курсе нашего приезда.
– А что случилось?
Волков хозяином, таким львом управления зашел в штаб, хотя, по сути, к Калуге он не имел никакого отношения, его вотчиной оставался Новосибирск. Леонид демонстративно достал ноутбук и устроился на рабочем месте Ларенкова, формального руководителя кампании, задрал ноги на стол и деловито углубился в экран. Параллельно он продолжал критически комментировать всё, что происходило вокруг. Ларенков отнёсся к этому внешне спокойно и не стал вступать в полемику насчет того, что он «за спиной у всех мутит союзы с Кацем» (он вел кампанию в Калужской области от партии «Гражданская инициатива») и вообще действует вне интересов коалиции. Вместе с тем это и главной причиной нашего заезда в Малоярославец. Ходили слухи, в том числе и в соцсетях, что Максим Кац, не являясь членом «Демократической коалиции», выходил на наших людей в регионе и пытался договориться о сотрудничестве. Волкова это особенно «вымораживало», поскольку Кац оставался для него не просто врагом – вражиной еще со времен мэрской кампании 2013 года. Я же придерживаюсь того мнения, что Леонид просто «съехал с катушек» и ревновал Каца к его влиянию и популярности, так как тот, в отличие от Волкова, всегда был на виду и выстраивал процессы публично. В какой-то момент Леонид очень жестко «наехал» на Ларенкова, буквально «эй, ты, мальчик». Мозг тут же проецирует, что будет, если гипотетические «волковы» придут к власти. Люди не просто не смогут выстроить управление в стране, они погрязнут во внутренних склоках, что приведет к катастрофической неразберихе. (Позже я имел возможность убедиться, что Волков, сам себя убедив в профнепригодности Ларенкова, хотел его благополучно «сплавить» на уровне всего «синедриона».)
– Ничего. Только культуры разные. Они никак не могли привыкнуть к нашему образу жизни. Они чувствовали себя ужасно одинокими, им было страшно. Мне приходилось отсылать их обратно.
Приездом в Малоярославец мы неформально поддержали Николая Левшица и, посчитав свою миссию выполненной, уехали. Перед Александром Ларенковым мне было безумно стыдно и, когда я несколько позднее встретил его в Обнинске, мы ту ситуацию обсудили. А пока у нас с Волковым оставалась одна задача: аккуратно захватить кампанию Андрея Заякина. На партийный сбор подписей по всей области мы не претендовали.
– Это очень жаль.
– Да. Умы великие, но плохо приспосабливающиеся. Не универсальные. Тогда я попробовал перенести к нам Шекспира.
Приехав в Обнинск, мы застали очень «интересный» штаб. Там присутствовал Сергей Лебедев, которого ранее из Калуги «сплавили» из штаба по праймериз - за общую неэффективность работы. Впрочем, в Обнинске он был в роли курьера-водителя. Сергей, неприятно удивлённый нашему визиту, тогда подумал, что это моих рук дело, мол, я выстраивал все процессы против него. Это не так. Я хоть и был фанатично настроен делать всё идеально (таких позже Навальный не под запись будет называть «полезными идиотами»), но старался не ради коалиции, а ради какого-то высшего гражданского блага. В штабе также был Дмитрий Нестеров, известный наблюдатель и член московского отделения Партии прогресса. Присутствовала Антонина Зикеева, которая еще со стадии праймериз занималась Обнинском, взаимодействовала с либертарианцами и была начальником штаба Заякина. Я отлично относился к Зикеевой: мы с ней были знакомы были по кампании Варвары Грязновой. Зикеева тогда взяла в кампанию в трудный момент, когда у нас закончилось история с выдвижением Николая Ляскина. Мне очень не хотелось сейчас с Антониной конфликтовать, хотя я понимал, что мы приехали для рейдерского захвата одномандатной кампании Заякина, что может быть сопряжено с увольнением ключевых менеджеров.
– Что! – вскричал Робертсон. Это было уже по его специальности.
Я себе не представлял механику этой процедуры: в Обнинск мы приехали вдвоем, а потом Волков должен был уехать, а я остаться. И когда я позже задавал вопросы Волкову: я один теперь? будут ли еще наши специалисты? будет ли волонтерская подпитка? «Мы постараемся кого-нибудь тебе прислать или перебросить из Новосибирска», - отвечал Волков. В разговорах у нас четко прослеживалась мысль, что это не эгоистичный акт вредительства, но попытка показать: у нас-то в Новосибирске все идеально работает, а у вас тут форменное безобразие, которое нуждается в срочной отладке. И вот мы, такие мастера и лучшие люди в оппозиции, порядок наведем и покажем вам кузькину мать.
– Не кричите, юноша,– сказал Уэлч.– Это неприлично.
– Вы сказали, что перенесли к нам Шекспира?
На самом деле Леонид Волков прекрасно понимал, что и в Новосибирске всё было, мягко говоря, не так идеально, процесс сбора подписей шёл туго, и могло так сложиться, что, даже собрав необходимое количество подписей, список коалиции на выборы не попадет. Обнинск нужен был как запасная площадка, куда можно будет передислоцировать команду из Новосибирска и сохранить лицо в весьма неудачном сценарии. Волков перестраховывался, и я нужен был как якорь для укрепления в городе. Следовало успешно собрать необходимое количество подписей и, главное, проследить, чтобы кампания Заякина тихо не умерла. Естественно, нужно было избавиться от людей, которые не испытывали достаточной лояльности к нашему крылу. Мы с Волковым быстро поняли, что в обнинском штабе ни к ФБК, ни к Навальному, ни к нашей затее лояльно никто не относится.
– Да, Шекспира. Мне был нужен кто-нибудь с универсальным умом. Мне был нужен человек, который так хорошо знал бы людей, что мог бы жить с ними, уйдя на века от своего времени. Шекспир и был таким человеком. У меня есть его автограф. Я взял на память.
Волков меня оставил в Обнинске с заданием провести подробный аудит всех происходящих там процессов и подготовить ему подробную аналитику. Леонид, в свою очередь, пообещал мне выбить деньги из «Демкоалиции», поговорить с Михаилом Касьяновым и Константином Мерзликиным, чтобы поток денег на кампанию Заякина увеличился. Так Волков мотивировал меня остаться в Обнинске. В городе, помимо прочих, работала Дарья Макухина, политтехнолог, которая от коалиции отвечала за местную кампанию. Несмотря на молодой возраст, в ней чувствовался опыт и страсть к работе. У Дарьи была волчья хватка, необходимая в таких выматывающих процессах. Она мне импонировала, хотя я понимал, что придётся с ней поконфликтовать. Макухина, судя по всему, тоже догадалась о цели нашего визита в Обнинск.
– А он у вас с собой? – спросил Робертсон. Глаза его блестели.
– С собой.– Уэлч пошарил по карманам.– Ага, вот он.
Помимо нас город приехал еще Илья Гачегов, человек в тельняшке, который «отбивал» Николая Ляскина у полиции в Кирове в далеком теперь уже 2013 году. Гачегов ранее работал в Новосибирске, но не был глубоко погружен во внутрикоалиционные «разборки». Волков его привлёк, что называется, для количества. Однажды Роман Рубанов спросил Волкова: «А зачем ты вообще его туда притащил?» И Леонид в ответ произнес фразу, которая до сих пор звенит у меня в голове и объясняет многое в кадровой политике, да и личности Волкова: «Он дешевый». Это означало, что ему не нужно платить, что он аскетичен в быту, а считалось, что аскетичный волонтер — это идеальный волонтер, которого не нужно баловать хорошим съемным жильем или нормальным питаем в отличие от бомонда ФБК, жившего в лучших гостиницах и апартаментах.
Он протянул Робертсону маленький кусочек картона. На одной стороне было написано: «Л, Кейн и сыновья. Оптовая торговля скобяными товарами». На другой стояла размашистая подпись: «Уилм Шекспр».
Когда мы только уезжали с Волковым из Москвы, нам был дан нравственный вождистский наказ от Алексея Навального: «Вы посмотрите, что там с подписными листами. Если их нигде не увидите, ни на столах, ни в руках у сотрудников, значит, никаких подписей они не собирают. Значит, они жулики и только имитируют общий процесс». Это весьма наглядно демонстрирует, какого мнения Навальный был о своих коллегах по «Демкоалиции». Алексей реально допускал мысль, что в Обнинске никто вообще ни черта не делает. Может, там люди не были профи в опции «гнать контент в твиттер», но я быстро понял, что люди там честно работают, звезд с неба не хватают, но Макухина была профессионал. Во многом не хватало ведущих специалистов, юристов, а я как раз формально приехал туда как юрист.
Ужасная догадка ошеломила Робертсона.
Сразу, когда было решено, что я остаюсь, была поставлена задача по смене помещения штаба: текущее было слишком маленьким. Пришлось мотивировать Заякина, что нам нужен другой штаб. Как мудрые китайцы, мы, то есть Фонд, готовили больший штаб под возможный приезд нашего десанта.
– А как он выглядел? – спросил преподаватель.
Помимо того, что я поселился в городской гостинице Обнинска, кстати, за свой счет (ещё верил, что всё компенсируют), мне удалось договориться там же об аренде нового помещения. Это была очень успешная операция, о чем я отчитался перед Волковым. Начав знакомиться с процессом, тут же почувствовал сложности — прежде всего с тем, что Зикеева стала тормозить слияние. Плохо работали сборщики подписей, был большой процент брака в подписных листах. Отличались в лучшую сторону только сборщики из Москвы. Тем не менее, все можно было исправлять, находя общий язык. Макухина, занятая в кампании по сбору подписей за партийный список ПАРНАСа по Обнинску, по уму выстраивала процессы. Как оказалось, они действительно общались с Кацем, но, если убрать вождистскую пропаганду, с ним необходимо было сотрудничать. Мы люди примерно одних взглядов и, как минимум на стадии сбора подписей, такое сотрудничество не смотрелось бы дико. Макухина делала всё верно, хоть и против наших, то есть навальновских интересов. Постепенно я стал созывать свою команду, с которой работал в Костроме и Калуге. Но все шло тяжело.
– Совсем не так, каким его изображают. Совершенно лысый, с безобразными усами. Он говорил на сочном диалекте. Конечно, я сделал все, чтобы наш век ему понравился. Я сказал ему, что мы высоко ценим его пьесы и до сих пор ставим их. Я сказал, что мы считаем их величайшими произведениями не только английской, но и мировой литературы.
– Хорошо, хорошо,– сказал Робертсон, слушавший затаив дыхание.
Я писал Волкову, что сам Андрей Заякин не настроен на кампанию и достаточно легковесно ко всему относится. Он был такой ученый аутист, вечно в себе, витающий в облаках, больше двух метров роста, якобы помешан на науке, хотя в оппозиции на него просто молились, называя «светилом российской науки». Заякин, хоть и не проявлял особой заинтересованности в кампании, но настаивал на том, чтобы Зикеева непременно осталась. Таким образом он хотел сохранить человеческие отношения, и его можно было понять. Но судьба Зикеевой была решена, и Волков настаивал на скорейшем разрешении вопроса. Леонид сам объявил об увольнении. Заякин сказал, что не будет самолично никакого увольнять, тем более Зикееву. Макухина выступила на своей стороне, начались интриги, а мне пришлось уехать на пару дней. Перед этим я выстроил процессы по сбору подписей, мы организовали колл-центр. Впрочем, в моё недолгое отсутствие всё это было сломано, и Заякин самолично оставил Зикееву. Начались скандалы, хотя, мы потихоньку подтаскивали волонтеров из Москвы и разворачивали агитационный процесс. Не пошло.
– Я сказал, что люди написали тома и тома комментариев к его пьесам. Естественно, он захотел посмотреть какую-нибудь книгу о себе, и мне пришлось взять ее в библиотеке.
Но что-то изменилось в планах Волкова. Мы с ним состояли в очень горячей переписке, где также присутствовал и Мерзликин. Волков по-прежнему настойчиво просил убирать не устраивающих его людей, но постепенно у всех появлялось понимание того, что кампанию Андрея Заякина спасти не удастся ни в каких условиях. Впоследствии вышло так, что подписи, собранные по общему партийному списку от коалиции на выборы в заксобрание, даже не понесли сдавать в областной избирком. Были допущены дикие «косяки» в Калуге, что грозило вероятным уголовным преследованием за предоставление подписей очень сомнительного содержания. Посему решили не рисковать. Кампания прошла впустую. А Заякин, видимо, не желая рассориться со всеми окончательно, закончил свою кампанию тихо и без лишних объяснений. Интеллигент всё-таки.
– И?
– Он был потрясен. Конечно, он не всегда понимал наши идиомы и ссылки на события, случившиеся после 1600 года, но я помог ему. Бедняга! Наверное, он не ожидал, что его так возвеличат. Он все говорил: «Господи! И что только не делали со словами эти пять веков! Дай человеку волю, и он, по моему разумению, даже из сырой тряпки выжмет целый потоп!»
Бесславно завершился Обнинск, рейдерский захват не удался. Отношения внутри коалиции были изрядно испорчены. Многие решили, что в той ситуации я выступил неким киллером от Фонда. На самом деле, это не я был плохой, это были правила игры ФБК, которые устанавливал Навальный. Но с меня это ответственности не снимает, конечно. Я покинул Обнинск врагом многих людей. Ни Зикеева, ни другие бывшие в Обнинске люди мне случившегося не простили. Сам Заякин, кстати, оказался весьма гибким и позже продолжил свое сотрудничество с ФБК. В частности, насколько известно, именно он, а никакой не Георгий Албуров, больше причастен к расследованию по генпрокурору Юрию Чайке и именно он получал всю фактуру.
– Он не мог этого сказать.
Когда мы уезжали в Москву после бесславного окончания кампании, Волков уже полностью потерял интерес к Калужской области. Плюс что-то менялось в Новосибирске: не то там появлялись шансы, не то Волков уже был серьезно настроен на Кострому. Там был Илья Яшин, и Фонд считал этот регион более перспективным. Да и Яшина было проще держать под контролем, чем Заякина. У последнего был популярный «Диссернет», а Яшин, помимо самого себя, не представлял особо никого.
– Почему? Он писал свои пьесы очень быстро. Он говорил, что у него были сжатые сроки. Он написал «Гамлета» меньше чем за полгода. Сюжет был старый. Он только обработал его.
Любопытный нюанс. На волне всех конфликтов, когда я еще находился в Обнинске, на меня вышел Кирилл Шулика, полномочный представитель от «Демократического выбора», за которым была частично закреплена Калужская область. Он начал меня мягко «разводить»: давай, ты не будешь устраивать здесь склоки, а просто пойдешь к нам юристом. Тут же предложил улучшенный оклад, на что я, конечно, согласиться не мог, потому что сразу бы потерял всякое уважение в Фонде. Мы были тогда пионерами, и Родину за гараж не продавали.
– Обработал! – с возмущением сказал преподаватель английского языка и литературы.– После обработки обыкновенное стекло становится линзой мощнейшего телескопа.
Физик не слушал. Он заметил нетронутый коктейль и стал бочком протискиваться к нему.
– Я сказал бессмертному барду, что в колледжах есть даже специальные курсы по Шекспиру.
Глава 4. Здесь не ступала нога либерала
– Я веду такой курс.
– Знаю. Я записал его на ваш дополнительный вечерний курс. Никогда не видел человека, который больше бедняги Билла стремился бы узнать, что о нем думают потомки. Он здорово поработал над этим.
Продолжалось лето 2015 года. В Москве почти вся жизнь остановилась, коалиция работала в регионах, все волонтеры были заняты в кампаниях. Казалось, что «Демократическая коалиция» цветет и пахнет, но это было на поверхности. Внутри постоянно шла жесткая борьба за лидерство даже в самых незначительных моментах. Но вся внешняя работа проходила спокойно и без эксцессов, если не считать тотальную слежку правоохранительных органов. Впрочем, как мы тогда догадались, это была в целом региональная специфика. Мы в Москве избаловались, считая, что весь беспредел сконцентрирован в столице. А местные уголовные розыски, зачастую не понимая разницы между нами и закоренелыми бандитами, отчаянно жестили, ведь в регионах мы были доселе невиданным зрелищем.
– Вы записали Уильяма Шекспира на мой курс? – пробормотал Робертсон. Даже если это пьяный бред, все равно голова идет кругом. Но бред ли это? Робертсон начал припоминать лысого человека с необычным произношением…
Как многие скептики и предполагали, кампания в Новосибирске быстро закончилась, фактически принудительно, хотя подписи за кандидата были собраны. Более 15 тысяч подписей были действительно очень хорошей цифрой для тех лет, и насколько я знаю, этот рекорд по сбору подписей на настоящих подписных листах в рамках избирательного процесса не был побит Фондом борьбы с коррупцией и впоследствии. Однако местный ЦИК не пропустил эти подписи, в которых якобы были найдены нарушения. Леонид Волков в то время уверял, и оппозиционная общественность ему верила, что это очевидный беспредел властей. Но такие разговоры быстро сошли на нет, потому что Волков ничтоже сумняшеся начал быстро реализовывать свой «план Б» на лето, переключив своё внимание на Кострому, где готовился вести свою кампанию Илья Яшин.
– Конечно, я записал его под вымышленным именем,– сказал доктор Уэлч.Стоит ли рассказывать, что ему пришлось перенести. Это была ошибка. Большая ошибка. Бедняга!
Он, наконец, добрался до коктейля и погрозил Робертсону пальцем.
У Яшина уже были собраны подписи командой Пивоварова, и его даже зарегистрировали в качестве кандидата. Всю готовую команду из Новосибирска в срочном порядке начали перебрасывать в Кострому. Встал вопрос: а что, собственно говоря, делать с командой Пивоварова, с Михаилом Коневым, с тем самым юристом Андреем Давыдовым и другими? Волков в этом отношении был полным милитаристом, но говорил, что это не захват региона, а приезд более квалифицированной команды под серьёзные задачи. К тому же нарисовалась формальная причина: Андрей Пивоваров был задержан за нарушение закона в процессе сбора подписей, якобы он купил некую базу личных данных и пытался ей воспользоваться. Пивоварова закрыли в следственном изоляторе, Волков, публично погрустив по этому факту, с удовольствием отправился в Кострому перехватывать эстафетную палочку. Команда Пивоварова показала отличный результат, все-таки только в Костроме появился зарегистрированный кандидат от коалиции, и, конечно, имела полное морально право сопротивляться. Поэтому переезд штаба дался не совсем гладко, но Волков вел себя как монголо-татарская орда, взяв их наскоком и без компромиссов. Так произошло это слияние в виде захвата.
– Почему ошибка? Что случилось?
– Я отослал его обратно в 1600 год.– Уэлч от возмущения повысил голос.Как вы думаете, сколько унижений может вынести человек?
Волков уже не относился к этой кампании с пиететом и рвением, как это было в Новосибирске, где он вёл от начала и до своё детище. К тому же на кампанию в Костроме оставалось совсем немного времени: с начала августа до выборов в середине сентября. В целом история с Костромой была этакой заблаговременно приготовленной «моральной подушкой» на случай провала: мол, мы приехали на выжженную землю, как могли строили структуру, но не успели. Так он и говорил потом на закрытых совещения в Фонде, посвященных итогам костромской кампании: без нас и такого не было бы! Удивительно, как наши партнеры по коалиции все это проглотили.
Я в это время наконец-то смог выделить себе неделю отдыха, но тут снова появился Роман Рубанов с привычной уже за это лето фразой: «Давай, нам нужна помощь». Мне предложили стать руководителем северо-восточного штаба в Костромской области. Учась на своих ошибках, я сразу обговорил все финансовые условия. Вся костромская кампания снова строилась черным налом, но по аналогии с 2013 годом старались сохранять видимость порядка, работая с волонтерами по договорам. Однако все топ-менеджеры, многие штабные и сопутствующие расходы вроде питания, проживания и логистики оплачивались втемную. Надо признать, конечно, что Фонд в этом плане не был чемпионом, были и другие политические субъекты, у которых имелась только черная бухгалтерия по всем статьям, поэтому у нас особых проблем в ходе костромской кампании с финансами не было. Только однажды произошла история, когда уже на этапе наблюдения из Москвы везли самые настоящие черные сумки с деньгами, и силовики перехватили эту машину, и деньги пропали. Наши сотрудники как раз должны были встречать эту машину, и буквально сидя за деревом, видели, как эти деньги вместе силовиками уплывают от нас.
– О каких унижениях вы говорите?
Уже в 2015 было видно, что у Волкова происходила стагнация идей. Все его кампании велись по достаточно примитивному лекалу, он не следил за тенденциями на политическом поле. Волков снова придерживался своих фирменных скупых «трех этапов» (узнавание кандидата, поддержка кандидата, приход на выборы) без каких-либо сюрпризов и доработок, оправдывая себя тем, что в 2013 году эта тактика сработала, а значит, работать будет и впредь. Мы снова работали на узнаваемость, затем - на мотивацию за Илью Яшина, а после на мотивацию прийти на избирательные участки. Надо сказать, что Яшина в Костроме не знал ровным счетом никто, он не подходил для Костромской области ни электорально, ни по менталитету, поэтому узнаваемость приходилось поднимать с нуля.
Доктор Уэлч залпом выпил коктейль.
После сложного Новосибирска чувствовалось, что многие приехали в Кострому в расслабленном настроении. Когда я спрашивал Волкова о планах, он говорил, что на 70% будем вести кампанию в Костроме, и все лучшие силы сосредоточим в столице региона. Оставшиеся силы кинут на область, которую поделили на три части: северо-восток, запад и прилегающие к Костроме районы.
– О каких! Бедный простачок, вы провалили его.
Именно эту, самую лакомую в электоральном и в плане сосредоточения специалистов область отдали Сергею Бойко, который никогда раньше не вел никакие кампании. Понятное дело, что ФБК не хотел бросать своего кандидата, который «пролетел» с выборами в Новосибирске, но в наших глазах это выглядело откровенным блатом. Бойко все время крутился в костромском штабе, большую часть времени проводя в разговорах с лидерами, а не в непосредственной работе в районах. Вторую часть, западную с центром в городе Буй, отдали Николаю Левшицу, тому самому, которому еще с кампании в Малоярославце благоволил Волков. Мне досталась северо-восточная часть, самая удаленная, самая большая по площади, но менее населённая и менее электорально ориентированная. Нас бросили буквально на целину, в дикие районы, в которых никто и никогда не вел нормальную политическую кампанию, где никогда не ступала нога либерала.
Центром северо-восточного региона была Шарья. Это маленький городок с двадцатью тысячами зарегистрированных избирателей, которых фактически было только половина. Городок вырос из железнодорожной станции Транссиба, за которой уже простирались дремучие леса. Многие как раз знали Шарью только как одну из станций по дороге в Киров, куда мы ездили двумя годами ранее на суд над Навальным. Я, кстати, с удовольствием согласился на этот медвежий угол, потому что задача стояла амбициозная – быть первопроходцем данного региона в современной истории страны. Агитировать и разговаривать с людьми нужно было там, где этого никто никогда и не делал, да и вообще - понять Русь и увидеть жизнь в одном из самых бедных регионов страны. Для меня как для почвенника, человека, ориентированного на внутренние задачи страны, это был большой вызов. К тому же у меня уже была команда, которая с тем же энтузиазмом восприняла этот вызов, которая будет впахивать с полной отдачей и искренностью. Те волонтеры, кто приезжал «тусить», даже не добирались до нашего штаба, где царила достаточно аскетичная атмосфера. Они оставались в областном центре, где были костромские клубы и прочие радости жизни, что, собственно говоря, многим и нужно было прежде всего. Политические тусовщики совмещали отдых с работой, точнее говоря – в процессе отдыха иногда для разнообразия занимались работой.
Я отправился в Кострому с Сергеем Васильченко, партийцем и членом моей команды, взяв с собой еще одного активиста из Рязани. К нам тогда же присоединился и скромный парень Александр Туровский, для которого это была вообще первая кампания. Скоро к нам приехал еще и Николай Касьян, юный активист, еще тогда несовершеннолетний, но очень верный навальнист, который был с нами и на праймериз в Калуге и в Костроме. И Илья Пахомов, который также выбрал Шарью , а не тусовочную Кострому. Мы все были сконцентрированы прежде всего на работе, а не на сопутствующих удовольствиях. Коллектив подобрался мужской, суровой, а мне предстояло всех держать в узде.
Работа нас ждала большая и тяжелая, территориальный охват был колоссальный. Все райцентры были далеко разбросаны, расстояния выматывали физически, а дорог почти не было. Как-то мы ехали по одной такой разбитой ухабистой дороге с Сергеем Васильченко, и он мне говорит: «Посмотри, там собаки». Мы смотрим в сторону заброшенных, покосившихся домиков и понимаем, что это не собаки, а волчья стая, которая какое-то время даже бежала параллельно с нами. Там было весьма колоритно. Места дикие, нехоженые.
Приехав в Кострому, я увидел, что ничего не готово, никакой предварительной работы проведено не было: не было ни аналитики по Шарье, ни инфраструктуры, никакого жилищного фонда для сотрудников штаба, ничего. Всё приходилось решать на ходу. Получив последние напутствия от Рубанова и взяв деньги на предварительное время, чтобы нам было на что вести кампанию, мы отправились дальше на восток – в Шарью.
Шарья потрясала. Город практически целиком состоял из двухэтажных деревянных бараков, в некоторые даже страшно было заходить, бараки тянулись от вокзала до самого центра. Недалеко был посёлок Ветлужский, где стояли четырех- и пятиэтажные дома более-менее новой постройки, работал градообразующий завод «Кроностар», было хоть что-то похожее на цивилизованный мир. Но мы быстро привыкли и к шарьинской глуши.
Поселились мы в гостинице «Шарья», старой советской гостинице в центре города. Это была самая дешевая гостиница, где в номерах пахло сыростью, отваливались обои, а односпальные кровати были горкой. Санузел был только на этаже, а грибок и всевозможные бактерии украшали единственный душ. Роману Рубанову всё это, однако, не помешало задавать нам вопросы, почему мы так шикуем и живем в гостинце, а не в дешевом доме, как сделал Левшиц в Буе, поселив всех чуть ли не парижской коммуной. Я отвечал Рубанову, что здесь в принципе нет рынка жилья, нет никакого выбора. На всю Шарью был один риелтор с одной-единственной двухкомнатной квартирой, в которой даже холодная вода шла с трудом. Поэтому мы и поселились в гостинице в более чем спартанских условиях, с прицелом на то, что наша команда планировала расширяться. К тому же мы жили все вместе, и можно было контролировать весь коллектив. А это немаловажный аспект, когда ты ведешь кампанию в таких маленьких городках, и сотрудники полиции могут вести себя очень непредсказуемо, а то и агрессивно. Мне пришлось еще какое-то время убеждать наше костромское начальство, что это не шик, а вынужденная мера.
Там же мы сняли помещение под штаб, которое было кабинетом директора этой гостиницы, по иронии судьбы оказавшегося видным местным единороссом. Он же был и владельцем нашей гостиницы, магазинов и других гостиниц в городе, вообще владел чуть ли не половиной Шарьи. Но этот хозяин Шарьинской земли на удивление радушно принял нас: сдал все требуемые номера, за 10 тысяч сдал свой кабинет и еще бесплатно выделил помещение в подвальчике, где мы обустроили склад. Мы существовали сверхкомпактно: под одной крышей мы и работали, и жили, там же у нас была дешевая столовая. Это было очень удобно и, самое главное, безопасно для волонтёров.
Серьезно помог Сергей Васильченко, без него мне не удалось бы совершить маленькое управленческое чудо. Шарья вообще стала самым ярким штабом всей костромской кампании, где собрались люди из разных регионов, с разными взглядами и разной степенью лояльности к Навальному и Яшину. Люди смогли объединиться ради такой непростой работы. Если человек придерживался демократических взглядов, переживал за позитивные перемены в стране и был готов много работать – это был наш человек. Никто из нас не допытывал волонтёров, насколько каждому близок тот или иной оппозиционный кандидат - это был один из секретов нашего маленького, но по-настоящему дружного коллектива, где каждый готов был биться друг за друга.
Постепенно мы стали обрастать новыми людьми, но вскоре вскрылась странная кадровая особенность. К нам в Шарью людей не присылали, а ссылали в наказание за то, что они ленились или оказывались профнепригодны в других районах. Многие перевоспитывались и возвращались обратно в Кострому с совершенно иным настроем на кампанию, а некоторые оставались, видя в нас более сильный и искренний коллектив. Через некоторое время наша агитбригада разрослась за полутора десятков человек.