– Да!
Шахматный кружок располагается в отдельно стоящем в лесу домике, который соединен галереей с основным зданием, Катя только что сама оттуда вернулась. Неожиданно она сильно побледнела, затопала ногами, затрясла головой и впала в истерику.
– Ей дали шапочку, – кричала Короткова, – она боялась шапочки, а на нее надевали! Лиза убила Иру, Ира убила Лизу. Черная и белая, только не горелая! Ходи пешкой, пешкой, ходи, бей коня… а… а… коня, шапочка! Лиза! Ира! Мама!
Испуганная Лидочка бросилась за Альбиной Федоровной.
Доктор применила снотворное. Катю удалось успокоить.
– Похоже, ее что-то на шахматном кружке испугало, – предположила Лида. – Ой!
– Что случилось? – озабоченно осведомился я.
– Я слишком много болтаю, – испугалась Лидочка, – уж, пожалуйста, не сердитесь на меня.
– Мне такое и в голову не придет, – успокоил я ее.
– Вы мне сразу жутко понравились, – оживилась Лида, – вы на моего папу похожи, он тоже такой спокойный, обстоятельный.
Я тяжело вздохнул: если девушка уступает вам место в метро, нет смысла за ней ухаживать. Эта фраза придумана не мной. И, на мой взгляд, она не совсем справедлива. Место-то могут освободить и молодому парню с палочкой в руке. Но коли юная особа сообщает о вашем сходстве с ее отцом, вот тут полный аут и нечего питать зряшные надежды.
– Не везет этой Кате, – снова завела Лида, – девочка-катастрофа!
– С ней что, происходят все время какие-то неприятности?
– У нас нет, – ответила Лида, – но знаете, почему она сюда попала?
– Вроде Короткова наркоманка, ее неудачно лечили от героиновой зависимости.
Лидочка прищурилась.
– А с чего она на иголку села?
– Понятия не имею!
– Хотите расскажу?
Лидочкины глаза горели огнем, очевидно, такого понятия, как врачебная тайна, для нее просто не существовало, или медсестра считала, что от психолога нечего скрывать правду.
Катю в клинику привез отец. Сдал дочь медикам на руки и забыл про нее. Больную Семен Юрьевич не посещал, но деньги за ее содержание платил исправно, и Катю усердно лечили. Одно плохо – никакого улучшения в ее состоянии не наблюдалось. Короткова совершенно не поддавалась коррекции. Вернее, первое время она довольно успешно поправлялась, у нее восстановилась речь, кое-какие навыки, но потом вдруг процесс остановился. Врачи недоумевали, не понимая, что же случилось. Катя была вялой, безучастной ко всему, не могла учиться и по большей части лежала в кровати. Потом апатия сменялась резким возбуждением, Катя начинала бегать по палате, плакать, требовать непонятные вещи, потом вновь впадала в ступор. Общаться с другими пациентами она не желала, врачей ненавидела, при виде медсестер начинала судорожно плакать. Единственный человек, которого Катя встречала с радостью, была ее сестра Ира. Та приходила в понедельник, среду и пятницу. Завидя Ирину, Катя вытягивала вперед руки и монотонно кричала:
– Дай, дай…
Ирочка обнимала несчастную сестру и доставала из сумочки шоколадные конфеты. И вот что странно, во время ее визитов Катя казалась почти нормальной, весело смеялась, живо реагировала на окружающих. Такое состояние сохранялось и пару часов после ухода Ирины, потом Катя вновь делалась апатичной и все начиналось заново.
Как-то Альбина Федоровна решила отправить Катю в бассейн. Многие больные с удовольствием резвились в воде, играли в мяч. Собственно говоря, это был большой лягушатник. Катюшу подвели к бортику, и тут у нее началась дикая истерика.
– Вода, – визжала она, – нет, вода! Смерть! Вода!
Естественно, Катю немедленно вернули в палату. Альбина Федоровна попыталась дозвониться до ее отца, чтобы узнать, не было ли у девочки какой-нибудь стрессовой ситуации, связанной с рекой или морем.
Семен Юрьевич выслушал врача и, буркнув: «Нет», – мгновенно отсоединился.
После обеда пришла Ирина, она очень расстроилась, узнав о происшедшем. Альбина Федоровна ради порядка спросила:
– Не знаете, может, Катю когда-то напугало что-то, связанное с водой?
Ира замялась.
– Ну, в общем, из-за этого вся беда!
– А в чем дело? – насторожилась врач.
И тут Ирина выдала совершенно невероятную историю. Мать Кати, Наташа, покончила с собой. Летним, ясным днем она поругалась с мужем. Что у них случилось, Ира не знала, но, видно, что-то серьезное, потому как Наташа вылетела из дачи и побежала за ворота. За ней понеслась Катя. Ира осталась в доме, она считала, что отец и мачеха сами разберутся между собой. Забеспокоилась Ира через час, когда ни Катя, ни Наташа не вернулись. Семен Юрьевич сидел, запершись в своем кабинете. Ира поскреблась в дверь к отцу.
– Папа, уже вечереет, может, пойти поискать Наташу?
– Мне плевать на нее! – заорал отец. – Пусть хоть сквозь землю провалится!
Ира поняла, что отец все еще злится на жену, и решила сама отправиться на поиски Наташи, но тут распахнулась дверь и на пороге возникла Катя.
– Мама утонула, – сказала она и упала без чувств.
О том, что произошло, Катя рассказала Ире лишь через месяц. Наташа добежала до высокого обрыва и бросилась на глазах дочери в реку. К сожалению, речкой тот ручеек, что протекал возле дома Коротковых, можно назвать с большой натяжкой. Наташа упала с довольно большой высоты на голову и моментально скончалась, сломав шею. Катя от ужаса остолбенела и целый час без сил просидела на крутом берегу, глядя на неподвижное тело матери. Потом кое-как добралась до дома.
Наташу похоронили. Что случилось между женой и мужем, Ирина не знала. Семен Юрьевич так и не простил супругу. Более того, он не пошел на ее похороны, не объявил никому о несчастье, не стал справлять поминки. Просто дал Ирине денег и велел:
– Сама все организуй.
Наташу отвезли на кладбище три человека: Ира, Катя и Фира Базилевич, лучшая подруга покойной. Потом они зашли в кафе и выпили за помин ее души.
После смерти матери Катерина стала колоться и очутилась в конце концов в «Голубом солнце».
– Вот какая ужасная история, – завершила Лида рассказ. – Просто трагедия! Да вы идите, на диванчик лягте!
– Мне пока не хочется, спасибо, – ответил я, – и что, Катя до сих пор неадекватна?
Лида покачала головой:
– Нет. Знаете, с этой Коротковой одни странности. В начале февраля мы тут подумали, что ей вообще конец пришел. Ломало ее, как наркоманку. Если бы мы не знали, что Катерина уже давно героина и не нюхала, подумали бы, что она с иголки соскочила! Переболела она, перетрясло ее, и выздоравливать начала, да какими темпами! Не поверите! Улучшалась с каждым часом. Сначала перестала истерики закатывать, потом апатия прошла, с Лизой Федькиной она подружилась. Знаете, когда пациент у нас начинает друзей заводить, врачи радуются, значит, он на поправку идет. Вот, Катя с Лизой последнюю неделю не разлей вода были, все шушукались, хихикали. Лиза-то более сообразительная, чем Катя, она у нас всего-то девяносто дней провела и уехала вполне нормальной: Катя, конечно, расстроилась, но Ираида Сергеевна ее утешила, сказала, что папа ее скоро тоже заберет, и вдруг, бац, опять истерический припадок.
Лида продолжала бубнить, но я перестал ее слушать, она завершила повествование о Кате и Ирине и сейчас самозабвенно рассказывала о том, какие великолепные вещи можно купить в магазине.
Я молча смотрел на медсестру, навесив на лицо дежурную улыбочку. В голове бродили тяжелые мысли. Похоже, Семен Юрьевич не сказал нам ни слова правды. Соврал, что Катя лечится в Германии, а жена ухаживает за больной, ну не глупо ли? Ведь Наташа уже давно в могиле! Зачем он делает вид, что его супруга жива? Нет ответа на этот вопрос.
Глава 28
Нора трижды гоняла запись на диктофоне, прежде чем удовлетворенно сказала:
– Теперь многое проясняется!
– Да? – обрадовался я. – И что именно?
– Потом, – отмахнулась Нора, – значит, так! Насколько я понимаю, тебе завтра на работу в «Голубое солнце» не надо?
– А что, мне придется туда еще ездить? – испугался я.
Нора кивнула:
– Конечно. Там все собаки зарыты. Надо потолковать с Катей и еще кое-что сделать… Ладно, сейчас план работы на сегодня. Сначала ты идешь к Лизе Федькиной, благо она рядом живет, и попробуешь вытянуть из нее все о Кате и Ире. Кстати, что сказала Лида об Ире, помнишь?
– Ну, – начал я перечислять, – она очень добрая, нежно любила Катю, жалела ее…
– И как это вяжется с тем, что Ирина бросила родную мать в беспомощном состоянии?
– Иногда дети бывают немотивированно жестоки с родителями, – высказал я свою точку зрения, – отца или мать ненавидят, а к другим родственникам относятся нормально!
– Не знаю, не знаю, – протянула Нора, – мне кажется… Ладно. Сначала Лиза, затем поедешь к этой Фире Базилевич, надеюсь, ты догадался переписать ее телефон?
Я кивнул.
– Иногда ты демонстрируешь трезвый ум, – одобрила меня Нора, – начинай!
– Хотелось бы поспать часочек, – робко намекнул я.
– Ты в больнице всю ночь провел на ногах? – прищурилась Нора. – Так и не прилег?
– Покемарил на диване немного, одетый, и сейчас чувствую себя разбитым, – воззвал я к жалости хозяйки.
Но Нора иногда демонстрирует потрясающее бездушие.
– Ничего, – заявила она, – чем меньше спишь, тем дольше живешь! Давай, Ваняша, топай к Лизе, вряд ли она, учитывая то, что ее лишь недавно выписали из больницы, куда-нибудь ушла.
Делать нечего, пришлось мне ехать в Калистратовский проезд. Поднявшись на третий этаж, я ткнулся носом в ободранную дверь, тщетно поискал звонок и принялся колотить ногой в филенку.
– Ща, бегу прямо, – донесся крайне недовольный скрипучий голос, – чего трамтарарам подняли! Ну народ, ваще!
Загремел замок, залязгала цепочка, и передо мной возник мужик, одетый в черную от грязи майку и тренировочные штаны, вытянутые на коленях. Увидав меня, он обозлился и довольно грубо спросил:
– И чего тебе надо?
– Федькины здесь живут? – осведомился я. – Лиза и ее бабушка?
Мужик почесал загривок, потом повернулся и заорал:
– Маня, поди сюда!
В раскрытую дверь тянуло горелым тестом. Я увидел, как откуда-то сбоку вышла дородная баба в халате, поверх которого был завязан цветастый фартук. Вытирая ладони о полотенце, она приблизилась к мужику и укоризненно спросила:
– Чего орешь?
Тот ткнул в меня пальцем:
– Вот ему Федькиных надо!
Бабища поморгала, шмыгнула носом и ляпнула:
– А они померли все!
– Кто? – спросил я от неожиданности.
– Так и Надька, и Карелия Ивановна, – пояснила бабища. – Надьку давно схоронили, и не упомню уж, в каком году… Вась, когда Олька в первый класс пошла?
Василий надулся:
– Ну, так… в семьдесят втором!
Жена шлепнула его полотенцем.
– Ваще все мозги пропил! Мы еще тогда и женаты не были.
Потом она повернулась ко мне.
– В общем, давно Надька преставилась, хоть и моложе меня была. А Карелия Ивановна тоже на погост отправилась, ихние две комнаты таперича наши, отдельная квартира у нас будет!
Я растерялся окончательно:
– А Лиза? Она где?
Василий рыгнул.
– Ее еще когда в дурку сдали! Сумасшедшая она, скажи, Мань!
Та укоризненно покачала головой:
– Вовсе нет, просто она в школе учиться не могла, с мозгами у ней беда. Уж как Надька плакала, и Карелия Ивановна тоже. Ну никуда Лизку пристроить не могли, ни одной приличной профессии не обучить, ни волос не пострижет, ни ногтей не почистит. А так ничего девка.
– Ага, – кивнул Василий, – в особенности когда на мать с ножом кидалась.
Маша вздохнула:
– Ну да, поэтому ее в интернат и сдали, выросла, заневестилась, мужика захотела, а кто ж на такую польстится, вот она и злобилась. Надька, пока жива была, справлялась, а когда померла, Карелия Ивановна повыла да и отвезла обузу в интернат.
– И где сейчас Лиза?
Маша передернула монументальными плечами.
– Фиг ее знает, небось в интернате, где ж ей быть-то?
– Она не приходила сюда?
– Когда?
– Недавно.
Василий нахмурился.
– Не-а.
– Вы точно знаете? – Я цеплялся за последнюю соломинку. – Может, вы ходили в магазин, а Лиза и пришла.
Маша шумно втянула в себя воздух.
– Болеет Васька и носа на улицу не кажет. А вы кто им будете, Федькиным-то?
– Родственник я.
– Квартира наша будет, – мигом заявила Маня, – по закону оформим.
– Ничего у тебя не получится, – добавил Василий, – даже и не затевай судиться, проиграешь.
– Нет, нет, – быстро успокоил я супругов, – никаких злых намерений я не имею, жилплощадью обеспечен, просто хотел повидаться с родней.
– Опоздал ты, – сурово заявил Василий, – не с кем свиданкаться, все на том свете!
– Вы случайно не знаете, в какой клинике содержится Лиза? – Я предпринял последнюю попытку хоть что-то выяснить.
Маша повесила полотенце на плечо мужа.
– Нам однофигственно, где она. Сюда ей являться незачем, квартира наша. Да она небось уж померла давно! Такие психи долго не живут.
– Точняк! – воскликнул Василий. – Помнишь, Карелия про пенсию рассказывала? Чегой-то я не понял, может, она уже тогда того?
– А-а-а, – протянула Маня, – ну и память у тя, Васька, натуральный академик!
– О какой пенсии идет речь? – Я быстро влез в их диалог.
Василий хихикнул:
– Да Карелия незадолго до смерти вдруг разговор завела. Маня ее упрекнула, что она из нашего шкафчика чай тырит…
– А и вправду таскала заварку, – подхватила Маша, – еще сыр у меня в холодильнике моментом кончался! Принесу полкила из магазина, брошу на полки, вечером глядь, а сто грамм ктой-то оприходовал. И кто бы это был, ежели нас тут трое проживали, а? Я сыр не жрала, Васька тоже, так чьи зубы постарались? А уж когда она еще и за заваркой лазить стала…
Обозленная Маша налетела на старуху. Та принялась отбиваться, но Марию так легко не заткнуть. В тот день Карелии Ивановне мало не показалось.
– Откуда у тебя в чайнике заварка, – наседала на бабку Маня, – где добыла?
– Купила, – рыдала Карелия.
– На какие шиши? – не успокаивалась скандалистка. – У тя пенсия пятого числа.
– У меня есть деньги!
– Откуда?
– Скопила!
– А не ври!
Маша все больше входила в раж, Карелия Ивановна, впав в истерику, заорала:
– Вот, вот, гляди!
Маня во все глаза уставилась на разноцветные купюры, которые бабка швырнула на стол. Денег оказалось много. Маша прикинула на глазок сумму, тысяч пять рублей, не меньше!
– Удостоверилась? – тяжело дыша, осведомилась Карелия Ивановна. – Зачем мне твоя заварка? Сама ее купить могу!
– Где столько добыла? – в полном изумлении спросила Маня.
– Накопила.
– А не ври-ка! – снова обозлилась соседка. – Пойду гляну, не у нас ли с…а.
– Как ты смеешь меня оскорблять! – вскричала Карелия Ивановна. – Я честный человек!
– Все честные до первого милиционера, – неожиданно мирно ответила Маня, – а чего думать прикажешь, ежели ты завсегда второго числа денег одалживать просишь, ни разу от пенсии до пенсии не дожила. А севодни четвертое по календарю, а у тя прям богатство!
– Мне за Лизу пенсию дали, – неожиданно призналась старуха, – большую сумму, тебе такая и не снилась!
– С каких это пор за психов платят? – разинула рот Маня. – Она ж в интернате живет, если че и положено, так тебе не дадут, поскольку на гособеспечении девка!
Карелия Ивановна любовно сложила деньги.
– Лизу там лечат, – пояснила она, – всякие лекарства колют. Да чего-то перепутали, вкатили не того, чуть не померла Лизка. Я в суд на них подать могла, вот и заплатили мне, чтобы помалкивала, ясно? Сама главврачиха расстаралась, дала денежки в конвертике и попросила: «Вы уж никому, ладненько?»
Маша только завистливо вздохнула. Бывает же людям счастье, ни за что кучу «капусты» огрести! Нет, ей так в жизни ни разу не повезло!
Фира Базилевич оказалась на работе. Набрав номер ее телефона, я услышал хриплый, дребезжащий голос:
– Фирочка на службе.
– Сделайте одолжение, подскажите, как с ней связаться?
– А таки кто ее спрашивает? – проявил любопытство старик.
– Э… это из клиники «Голубое солнце», – ляпнул я.
– А зачем?
– Мне с ней поговорить надо.
– А таки о чем?
– О Кате Коротковой.
– Таки не знаю такую.
«Не знаешь, и не надо, – чуть было не заорал я, – таки давай телефон». Но, сами понимаете, я сдержался и продолжил беседу:
– Все же сделайте одолжение, подскажите мне рабочий номер Фиры.
– Подождите, – сдался старичок и пропал.
Потянулись минуты, длинные, просто бесконечные. У меня создалось впечатление, что у госпожи Базилевич четырехэтажный замок. Дедулька снял трубку телефона где-то в подвале и теперь мелкими шажочками побрел за блокнотом, который лежит в мансарде. Вот он дотащился до первого этажа, поплелся на второй…
– Аллоу, – раздалось в трубке, – тут есть кто или просто так трубка лежит?
– Мне нужен служебный телефон Фиры, – обрадовался я, кажется, женщина, подошедшая к аппарату, более молодая и адекватная.
– А вы кто такой?
– Иван Павлович Подушкин!
– Что вам надо от девочки?
Я подавил стон! Бедная Фира. Ее родителям следует работать в органах госбезопасности, даже с Николеттой мне легче беседовать!
– Хотелось бы поговорить с Фирой.
– О чем?
– О Кате Коротковой.
– Не знаю такую! Фирочка на очень ответственной работе, ее нельзя отвлекать по пустякам! Разве можно…
– Таки вы еще тут? – вплелся в ее речь голос старичка.
– Да, – обрадовался я, – говорите номер.
– Сема! – возмутилась женщина. – Ты с ума сошел! Мы его не знаем! Не глупи.
– Молчи, Циля, – закашлялся дедушка, – человеку надо!
– Сема, не смей!
– Циля, не приказывай мне!
– Сема, ты идиот!
– Циля, таки ты дура.
Я, сдерживая смех, слушал их перебранку. Интересно, каким образом бедняжка Фира сохраняет психическое здоровье, общаясь каждый день с этой парочкой?
– Вы еще тут? – осведомился дедуля. – Таки пишите: двести пятьдесят…
– Сема! – воскликнула Циля. – Ты позоришь девочку!
На секунду воцарилась тишина, потом Сема, успевший все же продиктовать мне номер, вздохнул и неожиданно сказал:
– Таки, молодой человек, хотите получить житейский совет от старого Семена Израилевича?
– С удовольствием выслушаю вас.
– Таки вы сами не еврей?
– Нет, а почему вы так решили?
– Таки вы очень воспитанно разговариваете, прямо как наши мальчики, – пояснил Сема, – впрочем, я ко всем хорошо отношусь. Таки мне все равно, наш вы или нет, слушайте мой совет.
Я навострил уши, мне даже стало интересно, какой мудростью решил поделиться со мной дедушка.
– Таки никогда не женитесь! – донеслось из трубки.
– Сема, ты хам, – возмущенно вскричала Циля, тихонько подслушивающая нашу беседу.
Ту-ту-ту – донеслось из трубки.
Я рассмеялся и набрал добытый в тяжелом бою номер. Честно говоря, я был готов к тому, что услышу сейчас въедливый визгливый дискант, задающий вопрос:
– Вы кто такой?
Но из мембраны послышалось приятное, мелодичное сопрано:
– Слушаю.
– Позовите, пожалуйста, госпожу Базилевич.
– Я у телефона.
Учитывая, что дедушка – Сема, она, скорей всего, «Семеновна». Сделав это нехитрое логическое умозаключение, я сказал:
– Уважаемая Фира Семеновна.
– Яковлевна, – поправила меня Базилевич.
– Но вашего отца зовут Сема, – неожиданно вырвалось у меня.
– Семен Израилевич мой свекор, – объяснила Фира.
– Простите, бога ради.
– Ничего, можно без отчества, я еще не настолько стара. Чем могу вам помочь?
– Вам знакома Катя Короткова?
– Катюша! Конечно!
– Знаете, что с ней произошло?
Фира помолчала, потом ответила:
– Естественно, бедная девочка!
– Мне очень надо поговорить с вами, – с жаром воскликнул я, готовясь ответить на вопрос «зачем».
Но Фира внезапно сказала:
– Да, конечно, приезжайте. Я здесь до восьми вечера.
И назвала адрес.
Нужный дом оказался музыкальной школой. У входа мирно дремала бабушка в темно-синем халате. Услышав стук двери, она бдительно приоткрыла один глаз:
– Вы куда?
– К Базилевич.
Услыхав знакомую фамилию, бабуля потеряла ко мне всякий интерес и снова впала в кому. Я поднялся по широкой лестнице вверх, толкнул огромную, больше подходящую для дворца, чем для школы, дверь и увидел просторную комнату, лаково-черный рояль и около него девочку лет десяти. Неумелыми пальчиками она пыталась извлечь звуки из инструмента. У окна стояла стройная женщина. День сегодня, несмотря на февраль, выдался ясный. Солнце било незнакомке в спину, и рассмотреть ее лицо было невозможно.
Я кашлянул.
– Слушаю вас, – приветливо сказала женщина.
– Я звонил вам недавно по поводу Кати Коротковой.
Фира отошла от окна.
– Леночка, на сегодня занятия закончены. Отметку тебе ставить не хочу, сама понимаешь, что больше двойки ты не заслужила! Нужно упорно трудиться, чтобы добиться результата, а ты ленишься.
Обрадованная Леночка схватила ноты и была такова. Фира повернулась ко мне.
– Наверное, лучше нам поговорить тут, а не в учительской. Внизу очень много любопытных ушей. Давайте присядем вон там.
Она указала на диван у стены и пошла было в его направлении. Потом остановилась и удивленно воскликнула:
– Что же вы стоите?
Я пытался собраться с мыслями. Отчего я застыл на месте, как несчастная жена Лота? Да оттого, что я никогда в жизни не встречал более красивой женщины. В Фире Базилевич было прекрасно все: огромные, чуть выпуклые, бездонно-карие глаза, над которыми изогнулись полукружья бровей, тонкий нос с нервными ноздрями, крупный, четко очерченный рот, нежно-персиковый цвет лица, чистый, высокий лоб, копна тяжелых, мелко вьющихся волос, безупречно длинная шея… Фигура ее тоже была идеальной. Длинные ноги, тонкая талия, может, лишь грудь чуть великовата для такой худенькой женщины, но кто сказал, что большой бюст – это недостаток? Лично мне кажется, что совсем наоборот…
– Что же вы стоите? – недоуменно повторила Фира.
Я попытался стряхнуть с себя наваждение, голос Базилевич действовал на меня гипнотически. Низкий, мелодичный, он вас просто обволакивал.
Понимая, что выгляжу полным идиотом, стоя столбом посреди комнаты, я закашлялся, кое-как пришел в себя, добрался до дивана и плюхнулся на кожаные подушки.
– Что еще случилось с Катей? – с тревогой спросила Фира. – И кто вы?
Я хотел было изложить придуманную по дороге версию.
Сидя в машине, я решил представиться психологом из «Голубого солнца», специалистом, который хочет досконально узнать прошлое пациентки, дабы гарантированно помочь ей. Но неожиданно для себя ляпнул:
– Моя хозяйка Элеонора решила заняться сыскной деятельностью и основала агентство «Ниро».
Глаза Фиры, огромные, глубокие, уставились на меня. Поняв, что испытывает маленький кролик, когда на него смотрит удав, я, впав в транс, выложил госпоже Базилевич все про Семена Юрьевича, Иру, аварию на шоссе, странное поведение Кирилла Потворова. Никогда до этого я не выбалтывал сведения о расследуемом деле, но было в глазах Фиры нечто, лишившее меня разума.
Она молча выслушала меня, а когда я замолчал, сказала:
– Я попробую помочь вам.
Глава 29
Фира дружила с Наташей много лет. Познакомились они еще в музыкальном училище и с тех пор не расставались. На свадьбе Наташи и Семена Фира была свидетельницей со стороны невесты.
– Мне показалось, что Ната совершает трагическую ошибку, выходя за Сеню, – объясняла мне Фира, – он был птицей из другой стаи, не нашего круга человек!
Айзек Азимов
Возьмите спичку
Вымолвив последнюю фразу, Фира быстро поправилась:
– Только не думайте, что я снобка. Ей-богу, мне совершенно все равно, кем работает человек: таскает кирпичи на стройке, водит самосвал или управляет государством. Был бы, извините за банальность, человек хороший, а вот с душевными качествами у Сени обстояло… ну… не очень! Он оказался отвратительным мужем!
Фира замолчала, потом вытащила из кармана тонкий кружевной платочек и принялась наматывать его на палец. Я понял, что ей тяжело говорить, и решил ей помочь:
Космос был черным, куда ни глянь — сплошная чернота. Ни единого просвета, ни единой звезды.
Не потому, что не стало звезд… В сущности, именно мысль, что звезды могут исчезнуть, буквально исчезнуть, леденила Петра Хэнcена.
Это был старый кошмар, как его ни подавляй, но дремлющий в подсознании всех космических дальнепроходцев. Когда совершаешь прыжок через пространство тахионов, как знать, куда попадешь? Можешь с какой угодно точностью рассчитать время и расход горючего, можешь иметь лучшего в мире термоядерщика, но от принципа неопределенности никуда не деться. Промах всегда возможен, — больше того — даже неминуем.
А при скоростях, с которыми мчатся тахионы, ошибка на волосок может обернуться тысячью световых лет. Что как окажешься без всяких ориентиров, не сможешь определиться и найти обратный путь?
– Он пьет? Бил жену и ребенка?
Исключено, говорят ученые. Во всей Вселенной, говорят они, нет места, откуда не видны были бы квазары, а уже по ним одним можно сориентироваться.
Да и вероятность выскочить при обычном прыжке за пределы Галактики равна одной десятимиллионной, а за пределы таких, скажем, галактик, как Андромеда или Маффей 1, — что-нибудь порядка одной квадриллионной. Выкиньте это из головы, говорят ученые.
– Что вы, – замахала руками Фира, – Семен капли в рот не берет! Но характер! Очень тяжелый.
Значит, когда корабль возвращается из парадоксального пространства сверхсветовых скоростей в обычный, знакомый мир нормальных физических законов, звезды должны быть видны. Если же их все-таки не видишь, значит, ты угодил в пылевое облако — вот единственное объяснение.
Она снова намотала платочек на палец, потом тихо осведомилась:
Если не считать ревниво оберегаемых термоядерщиками тайн, Хэнсен, высокий, угрюмый человек с дубленой кожей, знал все о суперкораблях, вдоль и поперек бороздящих Галактику и ее окрестности. Сейчас он был один в милом его сердцу капитанском отсеке. Отсюда он мог связаться с любым человеком на корабле, взглянуть на показатели любых приборов, и ему нравилась эта возможность незримо присутствовать всюду.
– Это не будет безнравственно, если я расскажу вам всю правду? Наташи-то уже давно нет…
Впрочем, сейчас Хэнсена ничто не радовало. Он нажал клавишу и спросил:
Я кивнул.
— Что еще, Штраус?
– Вы поможете мне разобраться в запутанном деле.
— Мы в рассеянном скоплении, — ответил голос Штрауса. — Во всяком случае, уровень излучения в инфракрасном и микроволновом диапазонах свидетельствует о рассеянном скоплении. Беда в том, что мы не можем сориентироваться. Никакой надежды.
– Ладно, – сдалась Фира, – хоть я и не привыкла полоскать перед людьми грязное белье своих друзей… В общем, слушайте. Семен оказался самозабвенным бабником. Он даже пытался приставать ко мне, но получил отпор и больше не предпринимал никаких попыток к сближению.
— В обычном свете видимости совсем нет?
Я внимательно слушал Фиру. Ничего нового от нее, честно говоря, я не узнал. Встречаются такие мужчины, неуправляемые самцы. У меня самого есть приятель Леня, которому совершенно все равно, с кем, где и когда. Он не пропускает все, что шевелится. Он охотник, им движет азарт, к любви и даже страсти подобные телодвижения никакого отношения не имеют.
— Абсолютно. И в ближнем инфракрасном — тоже. Облако густое, как каша. — А его размеры? — Решительно невозможно определить.
Семен обладал даром привораживать женщин. Представительницы прекрасного пола падали к его ногам, словно перезревшие груши. Естественно, все они надеялись на длительные, прочные отношения. Как многие бабники, Семен человек с большими комплексами. Хоровод любовниц – это лишь попытка доказать себе собственную состоятельность. Поэтому он никогда не связывался с самодостаточными, хорошо зарабатывающими, независимыми дамами. Семен всю жизнь выбирал баб с комплексами, не очень успешных и необразованных, чтобы на их фоне выглядеть королем. Его романы длились от силы месяц. Через несколько дней он удовлетворял свой инстинкт охотника, дама теряла для него привлекательность, и господин Коротков начинал новую авантюру.
— Далеко ли может быть ближайший край?
Почему он захотел жениться на Наталье, Фира не понимала. Наверное, просто решил, что пора иметь женщину, которая станет за ним ухаживать.
— Не имею ни малейшего представления. Может, одна земная неделя, а может, десять световых лет.
Надо отдать должное Семену, супругу он выбрал безошибочно. Наташа влюбилась в него как кошка и стала служить ему верой и правдой. Сеня же отнюдь не изменил своего поведения, был холостяком при жене. Сколько слез пролила Наташа, знала одна Фира.