По следам оленей мы выходим к невысокому утесу. У его основания раскинулась травянистая поляна, за которой начинается подъем на холм, поросший соснами. Среди них пасется стадо благородных оленей. Дункан указывает вперед, туда, где можно сойти вниз по склону, и мы, то и дело оскальзываясь, принимаемся спускаться.
Из-за дождя олени не могут нас учуять и потому не трогаются с места при нашем приближении. Мы объезжаем вокруг них и спешиваемся. Я кладу два дротика в карман и один в патронник.
— Быстро мы нашли их, — тихо говорю я Дункану. — Повезло. Иногда на это уходит не один день.
Я чувствую, как он наблюдает за мной, оценивает мои действия.
— Когда волки охотятся, — говорю я, — они не спешат. Они терпеливы. Много дней выслеживают стадо и высматривают оленей. Выбирают самых слабых, мед лительных. Приглядываются к ним, изучают их повадки, особенности характера. Ко времени нападения они уже очень хорошо знают выбранного оленя и могут предсказать его поведение. Не тратят понапрасну силы, а выжидают, пока не будут уверены, что сумеют уложить добычу.
Дункан молчит. Он стоит так близко позади меня, что я ощущаю его тепло. Я вспоминаю, как приятно чувствовать себя искусным охотником. Быть предельно похожей на волка. На животное. И все же спустить курок я никогда не могла. Эту задачу всегда брала на себя сестра.
Мы приседаем на корточки за деревьями и кустами, держимся как можно ниже к земле и находимся слишком близко друг к другу, чтобы что-то говорить, но я присматриваюсь к оленю, небольшому самцу, стоящему чуть в стороне от остальных. Я прицеливаюсь. Если я промахнусь и испугаю стадо, они убегут, и нам придется начинать все сначала, а олени, зная, что за ними охотятся, станут осторожными. Так что лучше мне попасть.
На этот раз дротик летит бесшумно. Закрывая веки, я слышу только шорох дождя. Я таю в нем, растворяюсь под ним. Мое тело исчезает, и меня больше нельзя коснуться.
Когда я открываю глаза, лицо Дункана плавает надо мной. Дождь окутывает нас.
— Ты упала в обморок, — говорит он.
Я не падала в обморок; я была слишком медлительной, и меня подстрелили.
Ручейки стекают по его носу и с кончика капают прямо мне на губы.
Я следую по водяным струйкам от своих губ к его носу. Слизываю капли с его рта. Он стискивает меня и прижимает свой рот к моему. Мы целуемся, словно поглощая друг друга. Дрожа. Мое тело пропадает, и теперь я — это только желание.
И воспоминания.
«Прекрати», — сказала я.
— Прекрати, — говорю я.
Дункан отступает. Нас разделяет лес.
Я сажусь, в таком же дурмане, как и он. Я не хочу этого. Я приехала сюда, чтобы отделиться от остального мира, спастись от него.
— Олень, — говорю я.
— Ты попала в него.
Под занавесью дождя лежит фигура. Ноги несут меня к ней, и я уже не в первый раз думаю: хорошо, что я должна переносить малую часть того, что навлекаю на других. Бедное животное. Я вынимаю дротик из его крупа. Достаю из рюкзака нож.
Смогу ли я? Решусь ли?
Я испытываю такую жалость, такую любовь к этому нежному теплому дышащему созданию, что не представляю, как физически смогу нанести ему вред, не представляю, как я это переживу. Но выбора нет, ведь так? Я на стороне волков, а волкам нужно питаться.
— Давай лучше я, — предлагает Дункан, чувствуя мои метания.
— Я сама. — Это мои волки, а значит, мое бремя. И все же. Я отдаю ему нож и отворачиваюсь.
Мы кладем безжизненное тело недалеко от спящей Номер Шесть, которая, я уверена, здорова. Есть вероятность, что она не захочет подходить к туше, пропитанной нашим запахом, но я надеюсь, что инстинкт выживания и присущий материнству здравый смысл заставят ее сделать это. Волчата поднимают головы и смотрят на нас.
Белая крошка самая любопытная. Она отваживается выбраться из норы, чтобы понюхать мертвое животное, еще теплое, и смотрит прямо на меня, словно я и есть объяснение этого внезапного явления. И, собственно, она права.
— Давай-ка назад в норку, — ласково говорю я ей сквозь дождь.
Она вскидывает голову, глядя на меня. Жестом собственника кладет лапу на тушу оленя.
Забавная малышка, — улыбается Дункан.
Девочка возвращается в логово, ожидая наставлений от мамы. Она и ее братья и сестры невероятно важны для этих краев. Рожденные здесь, они имеют настоящий шанс сделать эти земли своим домом и родиной своих будущих детей.
— Ты не любишь волков, да?
— Полагаю, сегодня, посмотрев на этих козявок, я стал относиться к ним чуть лучше.
— Но почему? Почему ты их не любишь?
— Здесь живут хорошие люди, они много работают. Я не хочу, чтобы они боялись. Страх порождает опасность, и неважно, обоснован он или нет.
9
Я, видимо, ожидаю Дункана, потому что от стука в дверь оживляюсь, и собственная пылкость мне не нравится, но на пороге оказывается Стюарт Бернс. Эгги уснула, и я тоже была недалека от этого, убирая на кухне после ужина и мечтая опустить голову на подушку. Когда сестра здорова, она много готовит и занимается хозяйством, пока я на работе, но когда она плохо себя чувствует, то очень устает, и я делаю домашние дела перед сном сама.
— Можно вас на два слова, мисс Флинн? — говорит Стюарт.
Чтобы не разбудить Эгги, я выхожу на крыльцо и закрываю за собой дверь. Стюарт возвышается надо мной, и, оказавшись с ним один на один, я ощущаю жутковатый холодок.
— Вы должны мне две тысячи фунтов. — Его тон не такой приветливый, как при нашей первой встрече, но и не бурлит гневом, как в пабе; он нейтральный, сдержанный.
— Я знаю, Стюарт. Мне нужно время, чтобы собрать такую сумму. Моя работа не приносит много денег.
— Позвоните родителям, наверняка они могут вам помочь.
Я хмурюсь.
— Откуда вам знать, что могут или не могут мои родители?
— В общем, решайте, потому что мое терпение на пределе. — Он придвигается ближе, наслаждаясь своим преимуществом в росте, а я до чертей терпеть не могу эти мужские фокусы, а потому не отступаю, чего он желает добиться, а вскидываю голову.
Убирайтесь с моей территории.
— Найдите деньги, которые вы мне должны. И не приносите их домой: я не хочу, чтобы вы тревожили мою жену. Я буду приходить каждый вечер, пока не получу свое, так что не утруждайте себя.
Стюарт садится в свою машину и уезжает.
Я не осознаю этого, но ноги сами несут меня к дому Дункана, и когда я прихожу туда, руки у меня так замерзли, что больно стучать в дверь.
Увидев меня, он сперва ничего не говорит.
Потом:
— Тебя бросает то в жар, то в холод, юная волчица.
Он прав: так и есть, я непредсказуема.
— Извини, — говорю. — Я пойду.
Он берет меня за руку, чтобы удержать.
Мы не спим, а лежим нагие на противоположных концах его кровати, в комнате зажжена лампа, и от камина исходит тепло. Пахнет дымом горящих поленьев и еще чем-то, что отчетливо вызывает в памяти мастерскую отца; я не могу определить этот запах, но из-за него чувствую себя как дома. Фингал спит на коврике около очага, хвост его время от времени дергается в ответ на то, что он видит во сне.
В таком мягком свете я могу смотреть в лицо Дункана часами, вечно.
— Вот как, значит, ты удерживаешь своих любовников? — спрашивает он меня. — Заставляешь ждать, когда им что-нибудь перепадет?
Я прячу улыбку.
— Не говори «любовники». — Потом: — А как насчет твоих возлюбленных?
— А что с ними?
— Как ты любил их?
Он задумывается, держа в ладони мою ступню.
— Без должной самоотдачи.
Я жду продолжения.
— Несколько женщин, которых я знал, всегда хотели от меня того, чего я не мог им дать, и, наверно, это я виноват, не сумел им это объяснить. Прикидывался полноценным мужчиной, как сказала одна из них.
Я ошеломлена. Хочу спросить его, что он имеет в виду, что именно делает его неполноценным.
— Все они… мы скользили по поверхности. Вряд ли я хорошо знал их, и они обо мне тоже мало знали, меня это устраивало. А дальше всё разворачивалось по одному сценарию. Я говорил, что не хочу детей, они мне не верили, думали, мне нужно время, и, возможно, со многими мужчинами так и происходит, может, они не знают себя, и это определенно относится ко мне, но правда и то, что я не вижу себя в роли отца, наверно, я был бы слишком самим собой, а это непростительно, — выпаливает он на едином дыхании.
Я понимаю, о чем он толкует. До мельчайших подробностей. Когда мне исполнилось тридцать лет, почти в тот же самый день я начала думать о ребенке. Мое тело говорило мне: «Вот для чего ты пришла в этот мир, вот в чем весь смысл». Я не верила в существование этих тикающих биологических часов, пока не почувствовала, как они бьют. Моя натура хотела заботиться о потомстве, стремилась любить и защищать. Эгги не испытала подобного зова природы, у нее не было такой паники. Как оказалось, судьба рассудила по-своему: ее лишили способности к деторождению, и то же самое событие отняло эту потребность во мне, уничтожило полностью, словно ее никогда и не было. Все хорошее у нас забрали.
Дункан подносит мою ногу к губам и целует ее; я закрываю глаза.
— А твоя мать? — спрашиваю я. — Какой она была?
— Доброй, — отвечает он. — Это я помню лучше всего. Ее нельзя было обидеть. Она обо всех заботилась, даже если кто-то плохо себя вел. В любой ситуации она сочувствовала людям. Сила такого рода, наверно, чаще дается женщинам, чем мужчинам.
— Не всем.
Следует молчание, и потом он спрашивает:
— Какой каприз привел тебя сегодня сюда?
— Ко мне заявился Стюарт Бернс.
Дункан напрягается.
— Это еще зачем?
— Забрать свои деньги, которых у меня нет.
— Он угрожал тебе?
— Он плохой человек, Дункан.
— В следующий раз позвони мне. Я сразу же приеду.
— Я пришла к тебе не потому, что испугалась, я не это имела в виду. Я сама могу о себе позаботиться.
Собственно, не знаю, правда ли это, вообще-то я сильно подозреваю, что нет. Но Дункан говорит:
— Я знаю, — и, кажется, он действительно так считает.
Я перебираюсь на его сторону кровати, чтобы мое лицо было рядом с его лицом. Его пальцы щекочут мне позвоночник. У него большие сильные руки, шершавые ладони, но их прикосновения нежны.
— Ты любил тех женщин, которые тебя бросили? Его руки дотягиваются до моей шеи, подбородка, губ.
— Конечно. Только им меня не хватало.
В эту минуту я не могу представить, как такое возможно.
— А почему тогда, раз не из-за Стюарта? — спрашивает он.
Почему я сюда пришла?
Я слегка касаюсь губами уголка его рта. В самом деле, почему?
Это должен быть последний раз, когда мои ноги нашли дорогу к его дому.
* * *
После трепещущего великана отец сохранял ясность мышления довольно долго, дольше всего с тех пор, как мы с Эгги переехали в Британскую Колумбию, и я стала надеяться, что он вернулся к нам окончательно. В глубине души я знала, что это глупо и что мы просто здесь пережидаем. Почти в восемнадцать мы с сестрой окончили школу, и все трое боролись за выживание, притворяясь, будто жизнь идет обычным чередом.
Впервые это случилось ночью в подвале, когда мы разливали по банкам компот из персиков. Эгги заставляла отца повторять слова по-испански и смеялась над его произношением. Я изучала ссадину на икре — оцарапалась о кусок ржавого железа, и рана все больше воспалялась — и прикидывала, как втайне от отца уехать в город за антибиотиками. Так что в сторону полок я не смотрела, но услышала, как что-то разбилось, а потом раздался короткий крик.
Я подняла глаза. Поняла, что произошло. Одна из банок выскользнула из рук сестры и разбилась вдребезги, и отец ударил Эгги по лицу так сильно, что на щеке остался красный след. Они в потрясении, недоверчиво смотрели друг на друга, потому что такого раньше никогда не было, ни разу в жизни. Мой мягкий отец всегда смеялся, когда мы делали ошибки, и добродушно улыбался, если мы что-то ломали.
В подвале повисла воображаемая туча и накрыла нас, как саваном.
Отец вышел. Эгги коснулась щеки, словно хотела отпечатать эту пощечину на ладони, и начала собирать битое стекло.
Я ничего не сказала, не пошевелилась, слишком хорошо понимая боль сестры и то, что на этот раз в кои-то веки я не делила ее с ней.
Это стало обыкновением. В мозгу у отца что-то перещелкнуло. Изменилась сама его сущность, вылезло наружу то, что мама могла бы назвать его внутренним животным, но, по правде сказать, такое поведение свойственно только человеку. Разочарование. Страх. Стыд. И агрессия. Папин характер необратимо переломился, он о чем-то забыл, или, наоборот, нечто вдруг всплыло из памяти, уязвимость стала для него невыносимой, и он вымещал досаду на Эгги. Пощечиной или толчком. Это казалось так странно, словно мы парили во сне, окрашенном по большей части невозможностью поверить в происходящее. Я не знала, почему он отыгрывался только на Эгги, может быть, потому, что она всегда была сильнее, но я каждый раз обязательно смотрела на сцену насилия, чтобы разделить с Эгги боль и унижение, и поначалу относилась к этому как к проявлению солидарности, считала своего рода поддержкой, но через две недели, когда отец ударил ее так сильно, что рассек губу, я поняла, что должна не смотреть на побои, а защищать сестру.
— Пора определить его в дом престарелых, — сказала я в начале третьей недели.
Эгги перекатилась на другой бок, поворачиваясь ко мне лицом: мы все еще спали на единственной кровати в общей комнате, в которой выросли.
— Ты же говорила, что не хочешь его туда отправлять.
— Неважно, что я говорила. И наверно, надо позвонить маме.
— Ну уж нет. Она просто все перевернет вверх дном.
Так мы все и решили. Мы больше не могли ему доверять, и это представлялось самым худшим предательством.
Мы встали и босиком пошлепали по коридору к отцовской комнате. «Уверена?» — знаком спросила меня Эгги.
Я кивнула.
Но когда мы открыли дверь, его кровать была пуста.
Почти неделю мы обыскивали окрестности, пока наконец не признали, что он ушел. В то первое утро нельзя было не заметить, что его любимый конь тоже исчез из конюшни, и в продолжение одного-двух дней мы шли по его следам, но скоро они пропали, по несчастливому ли стечению обстоятельств или по отцовскому умыслу, и стало болезненно ясно: куда бы папа ни сбежал, он не хотел, чтобы мы последовали за ним. И все же мы не успокаивались, все расширяя круг поисков.
В глубине души мы понимали, что он удалился умирать тихо и без суеты, как животное. Возможно, призвав на помощь последние капли самоконтроля, он решил уничтожить того зверя, которым стал. А может, хотел защитить нас единственным известным ему способом.
Я считала, что мы больше его не увидим, и так оно и случилось. Наш отец пропал.
10
Я заполняю запрос на сертралин для Эгги, когда в аптеку входит Лэйни Бернс. Я беру с прилавка несколько листовок с рекламой медицинских учреждений в районе Авимора; Эгги скоро понадобится новый врач, и мне, может быть, удастся договориться о визитах на дом. Потом я направляюсь к проходу с болеутоляющими, где стоит Лэйни.
— Привет.
Увидев меня, она искренне улыбается.
— Привет.
Отек вокруг глаза спал, и черные синяки замазаны тональным кремом.
— Симпатичная наскальная роспись, — говорю я, кивая на ее перевязанную руку. Гипс украшен пестрыми каракулями в виде цветов и животных.
Лэйни издает смешок.
— Творчество Стюарта.
Я, видимо, выгляжу удивленной, потому что улыбка сходит с ее лица.
— Первое впечатление о человеке может быть обманчивым.
Это уж точно.
— Как Геалаш?
— Нормально. Все еще упрямится. Не подпускает меня к себе.
— Дайте ей время оправиться от испуга.
Я собираюсь что-то сказать, но не нахожу правильных слов. Потом спрашиваю:
— У вас все хорошо, Лэйни?
Она не злится. Встречается со мной глазами.
— Да. А у вас, Инти?
Я не упоминаю, что ее муж до смерти пугает меня каждый вечер, подкарауливая в машине около моего дома, — потому что, готова поспорить, Лэйни приходится мириться с гораздо худшими страхами.
— Все в порядке. Спасибо.
Она замечает листовки у меня в руках и смотрит на меня с новым интересом. Я не объясняю, что врач нужен сестре и что я не особенно рассчитываю на эффективность лечения. Над дверью звякает колокольчик, и появляется Стюарт.
— Пришел посмотреть, почему так долго, — говорит он, зыркая на меня.
— Извини, — отвечает Лэйни. — Я готова ехать.
— Я предупреждал вас держаться подальше от моей жены, — обращается он ко мне.
— А что, по-вашему, я могу ей сделать — развратить ее?
— Мы случайно столкнулись, — спешит объяснить Лэйни. — Инти просто поздоровалась, и все.
— Ладно, тогда пойдем. — Стюарт ставит упаковку аспирина, которую его жена держит в руках, на полку, и подталкивает Лэйни к двери. — Всего доброго, миссис Дойл, приятного вечера, — раскланивается он с пожилой женщиной за прилавком. Сама любезность.
Я следую за ними.
Аптека расположена напротив «Белого гуся». У паба с сигаретами и кружками пива в руках стоят Рэд Макрей и мэр Оукс. Фонарь над нашими головами не горит, а потому, когда я окликаю Стюарта и он останавливается, повернувшись ко мне, мы оказываемся в темноте. Лэйни опасливо топчется за спиной у мужа.
У меня на уме только одно. Если она не хочет заявить на Стюарта в полицию, я буду провоцировать его, пока повод для жалобы не появится у меня. Перенаправлю его гнев с Лэйни на себя.
— Что вы делаете у моего дома? — спрашиваю я. — Да еще прячетесь ночью около самого забора, чтобы вас не обвинили в нарушении границ частной территории. Что вы себе воображаете? Получаете удовольствие от мысли, что пугаете меня? Вы от этого кончаете?
— Закрой свой поганый рот, — цедит он сквозь зубы. — Я просто хочу получить то, что мне положено.
— А, все-таки вас это заводит. Желание вызывать в женщинах страх. Только я не из пугливых. Я вас не боюсь, Стюарт, и вообще считаю жалким типом. Я стою у окна, смотрю на вас и чуть не писаюсь от смеха.
Дальше события развиваются стремительно. Он делает шаг в мою сторону, и я внутренне напрягаюсь, испытывая одновременно торжество и жгучий страх, и краем глаза вижу, как Рэд и Энди переходят улицу, а Лэйни тянется к руке мужа, но они его не остановят, и мы оба это знаем. Останавливает Стюарта голос, скользящий из пространства между фонарями:
— А почему меня не пригласили на вечеринку?
Он разжимает стиснутые кулаки.
Мы оба поворачиваемся и видим Дункана.
— Здесь не вечеринка, — отвечает Стюарт. — Просто девчонка нарывается на неприятности.
Дункан встает между нами. Мне он говорит:
— Иди подожди меня в пабе.
— Нет, я…
— Инти.
Проклятье.
Я пересекаю улицу, дрожа от возбуждения. Почти получилось. Я мельком оглядываюсь назад, на небольшую группу людей, но не слышу, что говорит им Дункан, только различаю в темноте их фигуры. Лэйни тоже удаляется, быстро шагая по улице, и мне приходит в голову, что Дункан там один против троих; я раздумываю, не вернуться ли, но потом убеждаю себя не глупить. Он полицейский, а остальные — по большей части — нормальные люди. Возможно, даже его друзья. Я вхожу в паб.
В лицо мне пышет теплый воздух. В ушах плещется гул голосов. Я беру в баре бокал вина и опускаюсь на облупленный кожаный диван за столом. Мне так жарко, что я срываю с себя шарф и пальто и только тогда могу дышать свободно. Проходят мучительные минуты, пока я жду Дукана, представляя, что происходит на улице. Если он просто отправляет их по домам, то почему отослал Лэйни одну; и чем больше проходит времени, тем больше я уверяюсь, что надо вернуться туда; я уже хватаю пальто и шарф, когда Дункан садится за стол напротив меня.
На щеке у него синяк, а губа рассечена.
— Что это ты вытворяешь? — спрашивает он.
— Яне…
— Вранье. Я все видел.
Я закрываю рот. Лицо у меня пылает.
— Я предупреждал тебя остерегаться его, а ты провоцируешь его ночью на улице? Еще раз повторяю: держись подальше от Стюарта Бернса. Ты меня поняла?
Я никогда не слышала, чтобы он говорил таким голосом; думаю, под этим гневом скрывается страх.
— Кто тебя побил? — спрашиваю я.
Официантка приносит ему пиво; не знаю, заказал ли он его, когда вошел, или она просто знает, что он обычно берет. Дункан кивком благодарит женщину, но не отрывает от меня глаз, пока та не отходит от столика.
— Ты в состоянии говорить начистоту?
— Да.
— Тогда давай разберемся. Выкладывай, что у тебя на уме.
Я делаю глоток вина, и оно согревает меня.
Я ощущаю его руки, держащие кружку, его спину, опершуюся на диван, ворот тонкой футболки у своих ключиц, синяк, рану на губе, которая касается края кружки. Я думала, что владею собой, но он лишает меня воли. Несмотря на свою клятву и чувство вины за то, что оставляю Эгги одну, я слишком часто бегаю к нему через лес.
— Чего ты так боишься, Дункан? — спрашиваю я.
Он не отвечает.
— Я думаю, что ты боишься. Быть собой. Потому и не вмешиваешься, хотя тебе все прекрасно известно.
— Что я должен сделать?
— Хоть что-нибудь.
— А если я это уже сделал?
Я касаюсь пальцами щеки, чувствуя боль.
— Что именно?
Он молчит.
— Ты боишься, — повторяю я.
— Мы все боимся.
— Это оправдание, которое ты для него придумал?
— Просто констатация факта.
— Стюарт чудовище, — говорю я.
— Не преувеличивай. Он просто человек, — отвечает Дункан.
— Это опасный подход. Из-за таких рассуждений у злодеев развязаны руки.
Дункана это не убеждает.
— Я не обольщаюсь на его счет. Однако, демонизируя его, ты придаешь ему мистические черты, а мужчина, который бьет женщин, просто мужчина. Таких среди нас чертовски много, и все они слишком люди. А женщины, что от них страдают, не пассивные жертвы и не описанные Фрейдом мазохистки, которым нравится, чтобы их наказывали. Они всего лишь женщины и минута за минутой ломают голову, как выжить рядом с тем, кого они любили, а это не дело.
Я не ожидала услышать это из его уст. Все-таки я постоянно его недооцениваю.
Дункан тычет пальцем в свой синяк, и я вздрагиваю.
— Не надо.
Может, он что-то и понимает, но не знает, каково это — жить в постоянном страхе.
— Ты когда-нибудь ударил женщину, которая тебя любила?
Кровь отливает от его лица.
— Не все из нас, знаешь ли, такие, как Стюарт Бернс, — произносит он. — Однако все совершают ошибки, но от этого не становятся плохими людьми. Насилие и заблуждения — разные вещи.
Мы смотрим друг на друга.
— Все мы только и делаем, что обижаем друг друга, — говорю я.
Он берет меня за руку.
— Вообще-то нам с тобой и помимо Стюарта есть о чем поговорить. У нас так много общего…
— Правда? Не пытайся задурить мне голову!
— Инти, я серьезно.
— Да не хочу я никаких отношений. Я приехала сюда, чтобы скрыться от людей.
— И медленно умереть от одиночества.
— Не драматизируй! — Я качаю головой.
— Я приехала сюда работать. У меня есть волки.
— Они опаснее нас.
— Не уверена, — отвечаю я. — Если только более дикие.
— Разве это не одно и то же?
— Вряд ли. Думаю, это цивилизация сделала нас агрессивными. Мы заражаем друг друга стремлением к насилию.
— Значит, ты бы предпочла жить как твои звери? В лесу, подальше от людей. Но ты сама мне говорила, что они больше всего нуждаются друг в друге.
Я молчу, потому что меня охватывает мгновенная ненависть к нему.
— Что с тобой случилось? — спрашивает Дункан.
— Ничего.
Потом он спрашивает, но без вопросительной интонации:
— Что же ты такое.
В самом деле, что же я такое?
— Кто-то должен защитить Лэйни, — говорю я. — Если ты не будешь выполнять свои обязанности, тогда этим займусь я.
Внезапно глаза его темнеют.
— Не суйтесь в это, мисс Флинн. Слышите?
Его гнев сердит меня. Я представляю, как оскаливаюсь, показывая ему острые зубы.
— Раньше я тоже думала о людях хорошо, — произношу я. — Считала, что они в основном добрые, что большинство из нас достойны прощения.
— А теперь?
— Теперь я поумнела.
Гостиная в доме Дункана маленькая, теплая и захламленная. Мы приехали сюда без лишних слов, повинуясь только инстинкту, по велению которого вообще все происходит между нами. Ошеломительная природа желания берет верх. И нас еще что-то влечет друг к другу, какое-то тихое чувство. Я сижу на старом кожаном диване и смотрю, как он разводит огонь. Красные кирпичи. Серый камень. Жесткий темно-бордовый коврик под его босыми ногами, под моими. В тусклом освещении появляются и снова исчезают предметы мебели, все из дерева, и все так или иначе сломаны, искривлены, или скособочены, или перевернуты вверх дном, один за другим предметы обретают черты, словно всплывают из ниоткуда. Я как будто во сне. Напряженном, рискованном. Я осознаю, что совершенно потеряла власть над собой, и глубоко в душе уже готова сдаться. Дункан, неуклюже двигаясь, встает и направляется ко мне. Я могу отвернуться, но не отворачиваюсь. Хочу спросить его, как он повредил ногу. Я так много у него не спрашивала, так много не хотела знать до этой минуты. Он не предлагает мне выпить, да мне и ни к чему; я пьяна от его присутствия.
Он гадится рядом со мной, и мы смотрим друг на друга.
— У тебя болит лицо, — шепчу я.
— Что же ты такое? — спрашивает он, уже прижимаясь губами к моему рту, и на сей раз это вопрос.
Позже в постели он держит меня в объятиях, таких горячих, словно развел огонь внутри себя. И я понимаю, как сильно я мерзла, как долго.
* * *
Я просыпаюсь оттого, что во сне что-то мне дунуло в лицо. Ощущение настолько реальное, что я почти чувствую его и наяву. Но когда я открываю глаза, оказывается, что я лежу в постели Дункана одна.
11
Телефон разрядился. Сейчас, среди ночи, в доме похолодало. Поленья в камине прогорели до угольков. Я быстро одеваюсь и вместе с псом, следующим за мной по пятам, брожу по комнатам, надеясь отыскать Дункана. Куда может деться мужчина в три часа ночи? Я чувствую себя неловко и глупо из-за того, что заснула.
— Хозяин скоро придет, милый, — говорю я Фингалу, гладя его обеспокоенную морду, прежде чем запереть собаку в доме. Моя машина брошена у аптеки, так что мне остается только идти по лесу пешком. Я с удовольствием дышу воздухом. Голова раскалывается, и я жалею, что не поискала у Дункана в шкафу аспирин.
Между нашими домами есть тропинка, но в тусклом свете ее не видно — под ногами только темная земля. Я позволяю деревьям вести меня. «Спокойно, — говорят они, — не суетись». Опускается густой туман, и я уверена, что заблудилась. Луна исчезает. Я не понимаю, почему Дункан ушел, и, может быть, это ничего не значит, но что-то все-таки меня тревожит, потому что вчерашний вечер как-то отличался от предыдущих.
«Иди осторожно», — шепчут деревья.
Я продолжаю путь, но замедляю шаг, прикасаясь к стволам, когда прохожу мимо. Переступаю через кусты и низкие ветки. На одной из них я поскальзываюсь и шлепаюсь задом на рыхлый зеленый мох. Рядом со мной лежит мертвец с уставившимися в туман глазами.
Из груди вырывается крик. Я отползаю назад.
Живот у него распорот, и оттуда вываливаются кишки. Мои тоже просятся наружу. Я быстро зажмуриваюсь.
Первая оглушительная мысль: а что, если его загрызли?
Я вся превращаюсь в бешено скачущий пульс. Нужно открыть глаза. Я смотрю, и мне так страшно. Смотрю не на раны, не на кровавое месиво, а на лицо, совершенно нетронутое.
Это Стюарт Бернс. Вытаращенные глаза остекленели; мешок с костями, покинутый душой.
Я наклоняюсь, и меня рвет на землю.
Пока меня выворачивает, прокручиваю в голове возможные последствия. Я ясно вижу судьбу каждого волка. Их убьют. Я незнакома с судебной медициной и не знаю разницы между ранами, нанесенными зазубренным оружием и зубами животного, и не могу долго разглядывать труп, чтобы сделать предположение, но я знаю, как это будет выглядеть в глазах местных жителей. Знаю, во что они поверят, и всеобщее убеждение подстегнет их выйти в лес и истребить волков за убийство человека. И потом древний лес тоже будет уничтожен, вместе со всеми деревьями, которые мы пытаемся спасти, и все усилия возродить дикую природу Шотландии пойдут насмарку. Картины будущего мгновенно встают передо мной, и я могла бы зарыдать прямо там, но не над этим человеком. При других обстоятельствах я бы пожалела его, несмотря на его подлую натуру, ведь такого конца никому не пожелаешь. Но я чувствую только злость на него за то, что он оказался здесь, только ужасный страх за своих волков.
Похоже, что они убили его. Очень похоже. Именно так волки и нападают, вцепляясь в одно из самых уязвимых мест, в горло или в живот.
Однако я знаю, что они этого не делали, это невозможно, они не кидаются на людей. Кто-то убил Стюарта и бросил его здесь. И этот человек хотел погубить либо Стюарта, либо волков.
Я принимаю очень тяжелое решение. Но разве у меня есть другой выход?
Я хороню тело.
12
Лопата едва-едва ковыряет твердую почву. Чтобы вырыть достаточно глубокую яму, мне требуется предельное напряжение сил и очень много времени. Когда тяжелые комки грунта засыпают его, он медленно исчезает, покрывается черным одеялом, мало-помалу возвращается земле, корням, истокам. Но когда я начинаю засыпать его лицо, оно перестает быть его лицом и становится моим, это меня хоронят, в мое горло набивается холодная земля, мое тело проглатывает небытие.
Под душем я смываю с себя целую лавину грязи. Быстро, ни о чем больше не думая, выскребаю землю из-под ногтей. Когда я вытираюсь, солнце уже стоит высоко. Эгги должна была проснуться, так что я иду к ней и нахожу ее в кровати с открытыми глазами, смотрящими в потолок, и, откинув одеяло, вижу на простыне кровь. Нет, пожалуйста, только не сегодня. Только не этим утром. У меня нет сил сейчас ухаживать за ней. Но никуда не денешься, и потому я приступаю к делу.
Снова в душ. Мою сестру под струей воды. Процедура была бы очень интимной, будь Эгги здесь, но я наедине с ее телом, и это ужасное одиночество. Вода течет по ней, и я вижу, что ее фигура меняется, становится мягче, полнее, и впервые мы физически отличаемся друг от друга. Я обнимаю сестру, прижимаюсь губами к ее плечу и оплакиваю одинаковость, которая покидает нас, украдена у нас. Я очень по ней скучаю и стараюсь не сильно стискивать ее, а потом думаю: может быть, если причинить ей боль, она очнется.
Я отпускаю руки. Эгги позволяет вывести себя из душа, и это больше всего надрывает мне сердце, я полагаю, что у нее сохраняется какая-то доля сознания, что-то от нее должно было остаться, хотя бы только память мышц. Я вытираю сестру, кладу прокладку ей в трусы и натягиваю их на нее; она покорно продевает в них ноги, но, когда я пытаюсь встретиться с ней глазами, в них нет осмысленности. Эгги слишком устала. Надеюсь, она сейчас где-то в лучшем месте. Я и сама хотела бы оказаться в лучшем месте, потому что здесь полный отстой. Кошмар наяву.
Скоро ли его хватятся? Скоро ли стихия, или животные, или и то и другое раскопают его могилу? Я замаскировала все следы, я в этом мастер, поскольку всю жизнь выслеживала добычу, и неопытный человек не заметит ничего подозрительного, но удастся ли мне обмануть более искушенного охотника? Или детектива? Скоро ли я стану сходить с ума и выложу Дункану, что сделала?
Честное слово, и чем я только думала?
Может, еще не поздно покаяться. Если рассказать Дункану сейчас, станет ли он проводить расследование? Или припишет смерть Стюарта нападению волков и выбросит это из головы? Рэд Макрей с радостью возьмется за ружье. А если Дункан решит, что это я убила Стюарта? Я ведь похоронила его, так? Кто в здравом уме будет это делать?
Нет, нужно оставить все как есть. Я влипла по уши, ничего не исправить. Надеяться можно только на то, что тело никогда не найдут, а коль скоро найдут — что я не оставила на трупе кучу своих отпечатков.
А если его действительно загрызли волки? — шепчет в душе тихий голос. Но я знаю ответ. Если это и в самом деле так, значит, я правильно поступила, скрыв тело.
Я нахожусь одна на базе, когда в дверь коттеджа стучат. Эван и Нильс ушли собирать данные о стае Танар, а Зои я послала в город купить что-нибудь на обед, хотя, увидев, кто стоит на пороге, жалею об этом.
Дункан держит в руках шляпу.
— Ты вчера ушла так неожиданно.
В животе все опускается, и я размышляю, не намерен ли он меня арестовать.