Ян Мо

Песнь молодости



Часть первая

Глава первая

По бескрайной зеленой равнине на восток мчался экспресс Бэйпин[1] — Шэньян[2]. Перед глазами пассажиров, стоявших у окон и дышавших свежим утренним воздухом, проносились поля, речки, желтые глинобитные фанзы. Вскоре, налюбовавшись пейзажем, они стали позевывать и разглядывать соседей по вагону. Взгляды многих из них привлек небольшой узел, из которого торчали завернутые в белый шелк музыкальные инструменты. Кому они принадлежат? Странствующему торговцу? Внимание пассажиров обратилось на владельца этого необычного багажа, который оказался не купцом, а девушкой лет семнадцати, одиноко сидевшей возле узла. Она была похожа на студентку и одета во все белое: белое хлопчатобумажное платье, белые чулки, белые спортивные туфли. В руках она сжимала платочек. Девушка не отрывалась от окна, ее ясные темно-карие глаза на бледном лице задумчиво смотрели на родные ландшафты. Одинокая, скромная и красивая девушка быстро приковала к себе внимание спутников. Мужчины начали шепотом обсуждать ее внешность. Но девушка никого не видела, ничего не замечала; она сидела погруженная в свои думы.

Ее неразговорчивость, красота и странный багаж вызывали удивление и любопытство у соседей по вагону. Постепенно все разговоры сосредоточились на ней.

— Эта маленькая мисс, вероятно, разочаровалась в любви, — тихо сказал своему спутнику ехавший в том же купе студент.

— Столько инструментов стоят не меньше десяти-двенадцати долларов, — заметил толстый торговец, приблизившись к студенту и подмигивая в сторону девушки. — Зачем они ей? Что она, собирается петь на улицах?

Не обращая внимания на торговца, студент продолжал украдкой посматривать на девушку, оживленно разговаривая о ней со своим спутником.

Когда поезд прибыл на станцию Бэйдайхэ, студентка взяла узелок с музыкальными инструментами, который составлял почти весь ее багаж, и сошла с поезда. Оставшиеся в вагоне пассажиры проводили ее взглядами, полными нескрываемой досады.

Маленькая станция была очень тихой и оживлялась лишь с приходом поезда. Но стоило только рассеяться его дымку, как платформа вновь пустела.

С узлом в руках девушка вышла из здания вокзала и огляделась. Увидев, что ее никто не встречает, она позвала носильщика; тот взял ее багаж и пошел, как она ему указала, по направлению к деревне Янчжуан.

Опустив голову, она молча шла за носильщиком. За поворотом дороги они поднялись на небольшой холм, и перед ее взором вдруг открылась необъятная морская ширь, простиравшаяся до самого горизонта. Девушка замедлила шаги и остановилась. Она устремила взор на море, и ее ясные глаза возбужденно заблестели.

— Море! Как оно прекрасно! — не сдержала девушка своего восхищения. Забыв о том, что надо идти дальше, она жадно вглядывалась в бескрайную гладь, чуть тронутую кое-где мелкой зыбью.

Носильщик тем временем спустился к подножию холма. Шагов позади не было слышно, он обернулся и крикнул:

— Госпожа! Поспешите! Почему остановились? — Ему было непонятно то, что происходило в душе девушки.

А она, поглощенная новыми впечатлениями, продолжала смотреть на плещущиеся у берега волны, на одинокий белый парус вдали.

— Эй! Барышня! Что случилось? — забеспокоился носильщик.

Лишь этот окрик заставил ее очнуться. Проведя рукой по глазам, она печально улыбнулась и сбежала с холма.

Они зашагали дальше.

Носильщик, разговорчивый крестьянин средних лет, удивленный странным поведением своей спутницы, спросил:

— Что ты задержалась там, на горе?

— Смотрела на море. Я в первый раз его вижу. Оно такое красивое! — ответила девушка. — Как хорошо здесь жить!

— Э-э, чего там хорошего? Одной красотой сыт не будешь. Работать надо, а за работой этой красоты и не замечаешь, — улыбнулся носильщик. — Ты лучше скажи, зачем сюда приехала? Почему одна? На дачу, что ли?

Студентка улыбнулась:

— Какая там дача! Я приехала к двоюродному брату.

Глаза носильщика округлились.

— А кто он? Уже не в полиции ли работает?

Девушка отрицательно покачала головой:

— Нет, мой брат — учитель, он работает в школе в Янчжуане.

— А! — обрадовался носильщик. — Так он учитель? Я их в этой деревне всех знаю. Как его зовут?

— Чжан Вэнь-цин, — слегка оживилась студентка. — Ты с ним знаком? Он в деревне? Почему он не пришел на станцию встретить меня?

Носильщик неожиданно умолк.

Студентка напряженно смотрела в его загорелое, морщинистое лицо, ожидая ответа. Но он продолжал хранить молчание и, лишь пройдя несколько шагов, спросил:

— Как твоя фамилия? Ты из Бэйпина?

— Из Бэйпина. Моя фамилия Линь, зовут Дао-цзин, — серьезно и в то же время как-то по-детски ответила она. — Ты знаешь моего брата?

Носильщик снова ничего не ответил. Через некоторое время он, правда, что-то пробормотал, но Дао-цзин не поняла и не стала больше расспрашивать его. Вскоре они подошли к Янчжуанской начальной школе. Расплатившись, Линь Дао-цзин, немного робея, поднялась по каменным ступеням, ведущим к дверям.

Школа помещалась в большом храме Гуаньди[3], на краю деревни. Линь Дао-цзин оставила свои вещи у входа и вошла. Заглянув во все коридоры и залы, она никого в них не нашла. «Наверное, ушли гулять на берег моря, — подумала она. — Придется подождать».

День клонился к вечеру, над крышами фанз закурились дымки. В роще, неподалеку от школы, словно соревнуясь друг с другом, застрекотали цикады. Линь Дао-цзин терпеливо слушала их. В томительном ожидании прошло уже немало времени, но по-прежнему никто не появлялся. Опасаясь за свои вещи, девушка не решалась никуда отойти. Наконец, когда стало темнеть, на дороге показался хромой старик. Он еще издали крикнул:

— Кого ждешь?

Обрадованная его появлением, Дао-цзин поспешно сбежала по ступеням вниз:

— Господин Чжан Вэнь-цин здесь работает?

— А-а, тебе нужен учитель Чжан?

Старик был заметно пьян: лицо его раскраснелось, язык еле ворочался.

— Его… здесь нет!

— Как нет? Где же он? — удивилась Дао-цзин. — Он писал, что на летние каникулы никуда не поедет, да и его жена, она тоже учительница и тоже здесь работает… — Девушка заметно волновалась.

— Нет… Не знаю! Не знаю!

Старик, казалось, все больше и больше пьянел. Пошатываясь, он ввалился в дверь школы и, хлопнув створками, запер ее изнутри.

Дао-цзин была в недоумении: куда же могли исчезнуть брат и его жена? Ведь она писала, что собирается приехать к ним, а сейчас… Что делать, когда наступит ночь? Что будет потом?.. Она стояла в растерянности на каменных ступенях и смотрела на темнеющую перед ней рощу. Стрекот цикад начал оглушать ее, моря не было видно, однако шум прибоя был явственно слышен. Линь Дао-цзин несколько раз громко стучала в дверь, но старик, наверное, уже заснул… Сердце девушки сжалось, на глаза навернулись слезы. До каких же пор ей придется стоять у этих дверей? Взошла луна, и ее свет, пробившись сквозь листву деревьев, упал на красивое лицо девушки; прислонившись к каменной плите перед дверями бывшего храма, она горько плакала.

Когда человек попадает в беду, он часто вспоминает о прошлом.

Тихонько всхлипывая, Линь Дао-цзин задумалась. Почему она одна приехала в эту незнакомую неприветливую деревню? Почему этой ночью она очутилась в роще на морском берегу? Зачем она покинула отца и мать? Что привело ее сюда? Почему, почему она так горько плачет?..

Глава вторая

В одной из захолустных деревушек провинции Жэхэ[4] жила маленькая крестьянская семья. В этой семье осталось всего два человека: дед и внучка. Старик часто болел и целыми днями лежал на кане. Внучка Сю-ни рубила в лесу хворост и работала в поле. Это и давало им средства к жизни. Сю-ни росла красивой, крепкой, трудолюбивой девушкой. Парни всей деревни вздыхали о ней. Но хотя ей и исполнился уже двадцать один год, она еще не была замужем. Объяснялось это просто: одиннадцати лет девочку обручили и отдали в семью ее будущего мужа. Однако «муж» умер, когда ей исполнилось пятнадцать лет, и она вернулась к деду. Это неудачное замужество ранило ее душу. Кроме того, нужно было ухаживать за больным дедом. Поэтому она не спешила выходить замуж. Дряхлый и больной старик нуждался в постоянном уходе, и внучка не могла его покинуть. Так они и жили вместе. Старик очень любил внучку, и когда замужние дочери присылали ему несколько рисовых лепешек или соленые утиные яйца, он всегда оставлял большую часть для Сю-ни.

Земля, которую обрабатывала Сю-ни, принадлежала помещику, и из урожая после внесения арендной платы у них почти ничего не оставалось. Чтобы заработать на чашку жидкой рисовой болтушки для старика, Сю-ни в свободное от работы в поле время брала топор и отправлялась в горы за хворостом, а вечерами пряла. Односельчане хвалили эту скромную девушку. Зимой, когда Сю-ни исполнился двадцать один год, случилось несчастье. Проживавший в Бэйпине крупный помещик Линь Бо-тан собственной персоной пожаловал в деревню для сбора арендной платы. Здесь он случайно увидел Сю-ни. Пораженный красотой девушки, помещик захотел сделать ее своей наложницей. Ему шел пятьдесят второй год. У него в доме уже побывало несколько красивых наложниц, которых он покупал в публичных домах, но его первая жена — Сюй Фэн-ин — неизменно выгоняла их из дому. Теперь, когда ему приглянулась Сю-ни, свежая, немного диковатая деревенская девушка, он не захотел упускать ее из рук.

Чтобы сломить сопротивление крестьян и собрать с них арендную плату, он попросил губернатора провинции Тан Юй-линя прислать военную полицию. Одинокий и слабый старик и его внучка оказались в полной власти помещика-де пота. Так Сю-ни стала наложницей Линь Бо-тана. Она целыми днями плакала, несколько раз пыталась покончить с собой, искусала Линь Бо-тану все руки, но ничего не помогало. Помещик только покручивал усы и посмеивался.

Через два месяца Сю-ни почувствовала, что она беременна. Линь Бо-тан перевез ее из родной деревушки в свой дом в столице.

В ночь, когда внучку увезли из деревни, ее дед доковылял кое-как до речки, протекавшей неподалеку, и бросился в нее…

Попав в городской дом Линь Бо-тана, Сю-ни из живой, сообразительной девушки превратилась в угрюмое, забитое существо. Целыми днями от нее нельзя было добиться ни слова. Она ела, работала, но большую часть времени сидела, уставившись глазами в стену, словно стремилась пробуравить ее взглядом. Узнав, что Сю-ни беременна, Сюй Фэн-ин — жена помещика — сразу изменила к ней свое отношение. Это объяснялось тем, что сама она рожала несколько раз, но ни один ребенок не выжил. Она надеялась, что Сю-ни родит для Линь Бо-тана сына.

У Сю-ни родилась дочь… Состояние молодой матери улучшилось. Всю свою любовь и надежды она перенесла на ребенка. С какой нежностью она ухаживала за своей беленькой, толстенькой дочуркой! Стоило только девочке улыбнуться, как печаль, горе и позор забывались и опустошенное сердце вновь наполнялось жаждой жизни.

По ночам, когда старый Линь Бо-тан уходил к другим наложницам, Сю-ни тихонько вставала, меняла пеленки, кормила ребенка грудью, целовала румяные, пухлые щечки и ласково шептала:

— Доченька, расти скорей! Живи! Твоя мама всегда будет с тобой!..

Слезы, которых уже давно никто не видел на ее глазах, капали на чистое личико девочки. Сю-ни решила жить ради своего ребенка.

Девочке исполнился год. Она начинала говорить, водила маленькими пальчиками по лицу матери, хватала ее за волосы — и на лице Сю-ни появлялась счастливая улыбка.

Однажды Сюй Фэн-ин позвала Сю-ни к себе в комнату. Взяв из рук матери ребенка, она перестала улыбаться и сказала:

— Это ребенок моего мужа, я хочу оставить его у себя. А ты, бесстыдная нищенка, немедленно убирайся отсюда!

Сю-ни обезумела: она кричала, билась головой о стену, дралась, как тигрица, отбивая своего ребенка. Но все было напрасно. Линь Бо-тан, позабавившись ею вволю, задолго до этой сцены предусмотрительно скрылся.

— Мама! Мама! — кричала девочка, протягивая ручонки к Сю-ни. — Хочу к маме!

Слуги выволокли Сю-ни на улицу и бросили в поджидавшую у ворот машину…

* * *

На первых порах супруги Линь хорошо относились к девочке, которую назвали Дао-цзин. Но когда девочке исполнилось три года, Сюй Фэн-ин сама родила сына. С этого времени начались невзгоды маленькой Линь Дао-цзин: ее постоянно били, спала она вместе со слугами, ей не разрешалось входить в дом, и она целые дни проводила на улице, играя с детьми мусорщиков.

Однажды зимой Сюй Фэн-ин позвала Дао-цзин в дом и заговорила с ней неожиданно ласково. Заметив, что ребенок дрожит и заикается, она удивленно притянула девочку к себе и спросила:

— Что с тобой, Дао-цзин??

— Чешется!..

К этому времени девочке было уже семь лет. Напуганная неожиданным вызовом к мачехе, она шмыгала носом и была готова расплакаться.

Неожиданно у Сюй Фэн-ин появилось сострадание к Дао-цзин. Она сняла с девочки рваную ватную куртку. Беглого взгляда было достаточно, чтобы увидеть кишащих на ней вшей.

Умиляясь своему великодушию, Сюй Фэн-ин бросила куртку в пылающий камин. Сюй Фэн-ин внимательно осмотрела маленькую, посиневшую от холода Дао-цзин и, повернувшись к лежащему на диване с газетой Линь Бо-тану, сказала:

— Я уже несколько дней присматриваюсь к ней: красивая девчонка! Отдадим ее учиться, а когда вырастет — мы не прогадаем!

Покручивая усы, Линь Бо-тан кивнул головой:

— Хорошо! Ты, жена, всегда отличалась проницательностью. Раньше говорили: «Необразованная женщина более добродетельна». Но эти времена прошли. Отдадим ее учиться!

Так маленькая Дао-цзин попала в школу. Она полюбила книги и росла смышленой, но замкнутой девочкой. Целыми днями она молчала, и те, кто не знал ее, могли принять девочку за глухонемую. Младший брат, избалованный матерью и подстрекаемый ею, часто обижал Дао-цзин, но она никогда не плакала. Дао-цзин обычно молча переносила обиды; но порой в ней закипал гнев, и она давала сдачи мальчишке, хотя этим и могла заслужить более жестокие побои.

Когда мачеха наказывала Дао-цзин, она не пользовалась ни тростью, ни плетью: ей нравилось щипать и кусать девочку. Как-то раз вечером, когда Дао-цзин уже задремала, брат разбил любимую вазу матери, а осколки положил возле Дао-цзин. И вот безмятежно спавшая девочка была разбужена неожиданным градом ударов. Она сразу же поняла, что произошло, и, стиснув зубы, приготовилась к издевательствам.

— Собачье отродье! Совсем обнаглела! Ты мне ответишь за вазу!..

Ноги Дао-цзин вспухли от щипков, руки были искусаны до крови, но она не плакала, не просила прощения. Из ее глаз, сверкавших упрямым блеском, не упало ни одной слезинки.

Так и жила она в этой семье, как собачонка. Во всем доме лишь одна старая служанка — бабушка Ван любила девочку и заботилась о ней. Она часто ласкала ее, но делала это тайком, так как боялась госпожи. Дао-цзин любила старушку; и когда девочке бывало особенно тяжело, она всегда уходила к ней в комнату и здесь давала волю своим слезам.

После того как Дао-цзин окончила начальную школу и поступила в женскую среднюю школу, отношение к ней мачехи заметно улучшилось. К этому времени Дао-цзин стала стройной, красивой девушкой с правильным овалом чистого, как мрамор, лица. Густые черные брови доходили почти до висков. Но самым прекрасным в облике девушки были ее трогательно печальные глаза. Сюй Фэн-ин немало радовала расцветающая красота девушки; она чувствовала необходимость дать ей образование, так как только после этого можно было выдать Дао-цзин замуж за богатого и влиятельного человека.

В первый день занятий, когда она собиралась в школу, отец и мачеха были так рады, что вышли провожать ее до ворот и даже усадили в коляску рикши. Линь Бо-тан, нарядившийся по этому случаю в длинный шелковый халат, покручивая усы, стоял на каменных ступенях у ворот дома. Задумавшись на мгновение, он рассмеялся и довольным голосом сказал Дао-цзин:

— Ну, вот ты и барышня. Поздравляю! Ты поступила в среднюю школу, а это все равно, что сдать экзамен на сюцая[5]. Ха-ха-ха!

* * *

Линь Бо-тан был не только деятелем просвещения, но и имел немаловажную в то время ученую степень цзюйжэня[6]. После получения этого звания он собирался ехать в столицу для сдачи экзаменов на следующую ученую степень, но тут наступил период «Ста дней реформ»[7], и в Пекине был создан педагогический институт (предшественник Пекинского университета). Почтенный цзюйжэнь, воспользовавшись благоприятными обстоятельствами, вместе с супругой переехал в столицу и стал профессором нового педагогического института. После революции 1911 года[8], когда с особой остротой встал вопрос о просвещении, этот «профессор», почувствовав, куда дует ветер, очень быстро сделался просветителем и по низкой цене стал скупать земли, принадлежащие маньчжурским князьям, якобы для учреждения на них «просветительных заведений». За «Сто дней реформ» этот цзюйжэнь всеми правдами и неправдами сумел добиться назначения его ректором института, и его визитные карточки с триумфом облетели «высшее» столичное общество.

Люди восхищались талантами и добродетелями профессора Линь Бо-тана, и никто не знал, как жестоко обошелся он с бедной Сю-ни…

Линь Бо-тан с жаром принялся за изучение конфуцианских канонов и чтение философских трактатов Канта и Монтескье; теперь самой сокровенной его мечтой стала степень академика. Вот почему он так убежденно заявил дочери, что поступление в среднюю школу равносильно получению звания сюцая.

Не дав Дао-цзин ответить, мачеха — толстая женщина, которая даже в прохладном августе обмахивалась шелковым веером, — прищурила глаза и сказала:

— Детка, учись хорошенько! Твоя мать сумеет достать деньги, чтобы дать тебе возможность окончить школу и университет. Если же тебе еще и удастся получить образование за границей, то ты будешь наслаждаться счастьем и богатством большим, нежели сам Чжуанюань[9].

— Ты чего смеешься, старый дьявол? — обрушилась она на Линь Бо-тана. — Я ее вырастила, и если она разбогатеет, то ты все равно ни шиша не получишь! Ведь для нее ты даже пальцем ни разу не пошевельнул! — сердито брызгала слюной Сюй Фэн-ин.

Линь Бо-тан расхохотался:

— Да-а! Все ты! Все — тебе! Даже деньги зятя и те будут принадлежать тебе. Не так ли?

Двенадцатилетняя Дао-цзин бросила недобрый взгляд на своих родителей, и на ее ресницах, как жемчужины, повисли слезинки.

* * *

В школе Дао-цзин, подобно птичке, выпорхнувшей из клетки, полной грудью дышала чудесным воздухом свободы. Она очень любила книги, особенно художественную литературу. Книги развили в ней воображение, зародили мечты о прекрасном будущем и сделали девушку еще более мечтательной. Однако внешне Дао-цзин по-прежнему оставалась замкнутой, бесстрастной и молчаливой. Из всех своих одноклассниц она сблизилась лишь с девочкой по имени Чэнь Вэй-жу, которая с большим участием и сочувствием относилась к ее невзгодам, жалела и поддерживала ее. Они стали подругами.

В 1931 году Линь Дао-цзин должна была окончить школу. До окончания оставалось два месяца. Вернувшись однажды из родительского дома, она выглядела более печальной, чем обычно.

Девочки удивленно поглядывали на нее, подходили и спрашивали:

— Линь Дао-цзин, зачем мать вызывала тебя домой? Почему ты такая грустная?

Чэнь Вэй-жу погладила ее по голове и участливо прошептала:

— Дао-цзин, скажи мне, что случилось?

Она была до того взволнована, что сама чуть не плакала.

Дао-цзин молчала, выражение лица у нее было отсутствующее. И только когда в классе кто-то громко расхохотался, она очнулась и горько усмехнулась:

— Чего вы смеетесь? Поменьше бы лезли в чужую душу! — вскочила и выбежала из класса.

Спустя минуту Дао-цзин в сопровождении Чэнь Вэй-жу уже шла к каналу, находившемуся к западу от школы.

Внезапно Дао-цзин остановилась и повернулась к подруге:

— Вэй-жу, я больше не смогу ходить в школу!

— Почему?.. Дао-цзин, что у тебя произошло дома?

Дао-цзин ничего не ответила. Они пошли к деревьям, росшим на берегу канала.

Дао-цзин стояла под плакучей ивой и пристально глядела на переливавшуюся серебром воду. Через несколько минут она сказала:

— Семья разорилась: мой отец затеял судебную тяжбу из-за земли и проиграл процесс… Был страшный скандал, он обанкротился, обманув мачеху, продал оставшуюся у него землю и тайком сбежал с наложницей. И вот теперь у мачехи единственное богатство — это я…

— Что? Какое же ты богатство? Ты ведь не деньги!

Мачеха смотрит на меня как на дерево, дающее золотые плоды. Она требует, чтобы я вернулась домой и вышла замуж за богача. Ей по-прежнему хочется жить в роскоши. А я не хочу. Я уйду от нее!

— Что же теперь будет? — чуть не плача, спросила Чэнь Вэй-жу и сжала руку Дао-цзин.

Но та спокойно сказала:

— Не волнуйся, Вэй-жу. Во всяком случае, я не покорюсь. Если же ничего нельзя будет поделать, у меня останется еще один выход — смерть!

Сюй Фэн-ин перестала давать дочери деньги, пытаясь тем самым запугать ее и подчинить своим планам.

Однако Дао-цзин не сдалась. Она совсем было решила начать самостоятельно зарабатывать на жизнь. Но куда ей было деваться до окончания школы? Школьные подруги, горячо сочувствуя Линь Дао-цзин, каждый месяц собирали ей деньги на питание. Это дало девушке возможность закончить школу.

Наступили каникулы. Дао-цзин ничего не оставалось, как, похоронив свои сокровенные мечты, скрепя сердце собраться и ехать домой. Самым большим желанием ее было поступить в университет. Но надежд на это мало: разве мачеха смягчится когда-нибудь? Дао-цзин одолевали сомнения: следует ей возвращаться или нет?

Кроме художественной литературы, девушка увлекалась музыкой. Поэтому, собираясь домой, она взяла с собой целый оркестр музыкальных инструментов: свирель, флейту, кларнет, юэцин[10], эрху[11], для чего ей даже пришлось нанять рикшу, и свой самый любимый инструмент — губную гармошку, которую сунула в карман.

Куда бы Дао-цзин ни ехала, она всегда брала с собой музыкальные инструменты. Из-за этого одноклассницы дали ей два прозвища: «Отшельница со свирелью» и «Музыкальная лавка». Первое было ласкательным, а второе употреблялось в минуты ссор. После уроков Дао-цзин частенько в одиночестве музицировала. И все, кто наблюдал ее в такие минуты, изумлялись восторженному блеску, неожиданно появлявшемуся в прекрасных и печальных глазах девочки.

Но так было полгода назад. С тех пор в жизни Дао-цзин произошли большие перемены. Она почти совсем перестала заниматься музыкой. Подруги со смехом осведомлялись:

— Ну, «Отшельница со свирелью», почему не открываешь свою «Музыкальную лавку»?

Улыбаясь, Дао-цзин с грустью смотрела на них и ничего не отвечала.

* * *

Тележка рикши, трясясь и подпрыгивая, медленно двигалась по неровной дороге.

На сердце Дао-цзин было тяжело. Она вспомнила, как жестоко обошлась с ней мачеха. В ушах девушки до сих пор звучал ее голос: «Собачье отродье! Для чего тебя растила старуха мать? Неблагодарная! Как тебе не стыдно? Ты совсем не слушаешь, что тебе говорят. Убирайся из моего дома!..» Дао-цзин бросило в дрожь. Словно боясь, что ее ограбят, она с силой прижала к себе свирель.

Когда Дао-цзин вошла в дом, она встретила совсем неожиданный прием. Мачеха играла с гостями в мацзян[12]. Увидев Дао-цзин, она ласково поздоровалась с ней и, улыбаясь, сказала:

— Барышня, доченька моя хорошая! Вернулась! Сегодня так жарко! А у нас гости, и все хвалят тебя за прилежание!

«Неужели мачеха раздумала выдавать меня замуж? — размышляла Дао-цзин. — Может быть, она даже даст денег на дальнейшую учебу?»

Дао-цзин всегда считала, что учеба превыше всего, а все остальное — мелочи жизни.

«Это было бы счастье — поступить в университет или в пединститут», — подумала она и поклонилась гостям мачехи, хотя обычно не выносила их: они только и знали, что играли да курили. Но на этот раз она как будто даже обрадовалась им. Остановившись подле игрального столика, Дао-цзин застенчиво улыбнулась.

— Это господин Ху, начальник управления, — мачеха указала на худощавого мужчину с желтым лицом, одетого в европейский костюм и сидевшего на почетном месте. — А это моя дочь Дао-цзин.

Подобострастно устремив на гостя заплывшие жиром глазки, мачеха произнесла последние слова тоном купца, расхваливающего свой товар. От этого Дао-цзин стало не по себе. Не дожидаясь похвал, она резко повернулась и ушла во внутренние комнаты.

Поселившись в доме мачехи, Дао-цзин начала сдавать экзамены в педагогический институт. Хорошие оценки доставляли ей радость. Но мысли о предстоящем замужестве, постоянный, не утихающий до глубокой ночи стук костей, пошлая болтовня флиртующих мужчин и женщин, несмолкаемые пьяные песни и раздраженные возгласы проигравших действовали на нее угнетающе.

«До чего опустилась мачеха после разорения и бегства отца!» Дао-цзин видела, как Сюй Фэн-ин, уже пожилая женщина, целыми днями переодевалась, меняя одно крикливое платье на другое, и, не стесняясь дочери, кокетничала с мужчинами. Все это было неприятно, противно.

Прошло полмесяца. Наступил день, когда мачеха была в особенно хорошем настроении. Она даже взяла Дао-цзин с собой в магазин, где купила ей платье из белого зефира и белые парусиновые туфли.

Мачеха хотела, чтобы Дао-цзин обязательно еще купила себе на платье что-нибудь нарядное, но та отказалась: летом девушка всегда носила лишь короткий белый халат, белые чулки и белые туфли — и ничего больше. Мачеха уступила. Вечером она приготовила для Дао-цзин ее самые любимые блюда. После ужина Сюй Фэн-ин со своим младшим сыном уселась рядом с Дао-цзин и завела обычный пустой разговор, перескакивая с одной темы на другую. Неожиданно она сказала:

— Дао-цзин, твой отец, старый негодяй, сбежал, и ни слуху, ни духу от него. Земли у нас больше нет. Я с вами одна. Твой брат мал, а сама ты еще не закончила учебу… На что мы будем жить дальше? — При этих словах мачеха вытерла слезы.

Дао-цзин сидела с опущенной головой.

Сразу же, без перехода, мачеха начала почему-то успокаивать ее:

— Доченька, ты не убивайся. Слушай, что тебе говорит мать, и ручаюсь, что все мы будем сыты и одеты, а ты сможешь продолжать учиться.

Дао-цзин молчала…

После минутного раздумья мачеха чуть улыбнулась, нервно покусывая ногти.

— Доченька, скажи откровенно, за кого ты все-таки хотела бы выйти замуж?

Дао-цзин продолжала молчать.

— Говори, я ведь тебя спрашиваю!

— Мама, я никогда не задумывалась над этим. Разве ты не хочешь, чтобы я училась дальше? Умоляю тебя, не говори мне больше о замужестве!

Мачеха нахмурилась, но сдержалась.

— Ты сама не знаешь, что говоришь. В твои годы я уже была замужем: меня выдали шестнадцати лет… Еще раз повторяю: замужество вовсе не помешает тебе учиться.

С этими словами она поднялась; глаза ее хитро сузились, превратившись в две маленькие щелки. Взяв Дао-цзин за руку, деланно улыбаясь, она сказала:

— Дорогая доченька, хочу сообщить тебе приятную новость… Ты очень понравилась господину Ху, начальнику управления, — помнишь, он приходил к нам? Он в восторге от твоей внешности и ума. Человек еще не женат. Ему лишь немногим больше тридцати, однако он богат и пользуется влиянием…

Дао-цзин сидела, не поднимая головы, и ничего не отвечала. Мачеха решила, что она по-девичьи смущается и стесняется сказать, что согласна. Взяв дочь за руку и радостно поблескивая глазами, она затараторила:

— Жемчужина моя, ты должна согласиться. Счастье само плывет к тебе в руки; у этого начальника управления в Нанкине и в Шанхае собственные европейские дома. В Бэйпинском банке у него крупный вклад, в деревне — своя земля. Кроме того, акции в Шанхае… Он доверенное лицо Чан Кай-ши, скоро получит еще более высокий пост.

Больше терпеть Дао-цзин не могла. Гневно отбросив руку мачехи, она с горечью воскликнула:

— Мама, не губи мою жизнь! Лучше уж умереть, чем стать игрушкой в руках вашего чиновника! И не думай об этом!

Мачеху словно подменили. Она затопала ногами, вся затряслась и протянула к Дао-цзин руки. Пальцы ее подрагивали, словно она собиралась вцепиться в девушку.

Айзек Азимов

— Ах ты, подлый собачий выродок! Возомнила себя благородной барышней? Тварь поганая! Да могла ли какая-то там голодранка, проститутка из конуры, произвести на свет что-нибудь путное!.. Ладно, хватит! Если ты, неблагодарная, не сделаешь как я хочу, я продам тебя — верну хоть деньги, на которые кормила все эти годы!



Дао-цзин застыла на месте. О чем она говорит? Кто же все-таки ее родная мать? Она слышала только, что ее мать умерла. «Голодранка», «проститутка из конуры» — эти слова больно ранили сердце девушки.

Глубина

Убежав в свою комнату, она бросилась на кровать и пролежала там, не пошевельнувшись, до полуночи.

1

Потом она незаметно проскользнула в комнату к няньке Ван и, крепко прижавшись лицом к ее худой старческой руке, спросила:

Любая планета в конце концов умирает. Смерть может быть быстрый, если взрывается солнце. Но может быть и медленной, если солнце гаснет и океаны превращаются в лед. В последнем случае у разумной жизни есть возможность не погибнуть.

— Бабушка, скажи мне, пожалуйста, кто была моя мама? Она… Как она умерла? Почему ты никогда не рассказывала о ней?

Чтобы выжить, можно устремиться в космос на планету, более близкую к остывающему солнцу, или же вообще на планету другой звезды. Этот путь закрыт, если планета, к несчастью, единственная у своего солнца или если в это время поблизости, не дальше пятисот световых лет, не окажется другой пригодной звезды.

Ответа не последовало.

Чтобы выжить, можно направиться внутрь собственной планеты. Этот путь всегда возможен. Под поверхностью можно построить новый дом, и тепло ядра планеты будет источником энергии. Для такой задачи потребуются тысячелетия, но звезды остывают медленно.

— Говори, няня, говори мне все, все, прошу тебя!.. Ведь ты любишь меня, любишь… как мама.

Но со временем и внутреннее тепло планеты остывает. Можно закапываться все глубже и глубже, пока не умрет вся планета.

Обняв старушку, Дао-цзин заплакала.

Это время наступило.

— Детка… Ты, наверное, помнишь, когда ты была маленькой, я рассказывала тебе о девушке, ходившей в горы за хворостом? Это и была твоя родная мать.

Над планетой вяло веяли неоновые ветры, не способные пошевелить поверхность кислородных озер, заполнивших низменности. Изредка покрытое коркой солнце слегка краснело, и тогда кислородные озера начинали пузыриться.

В детстве сиротка любила долгими зимними вечерами, прижавшись к бабушке Ван, слушать ее сказки. Среди этих сказок была и история Сю-ни.

Боясь, однако, нарушить запрет Сюй Фэн-ин, бабушка Ван не осмеливалась поведать маленькой Дао-цзин о том, что ее матерью была именно та бедная деревенская девушка, которая часто ходила в горы за хворостом и которая вопреки своему желанию стала наложницей богача. И вот только теперь добрая старушка решила рассказать Дао-цзин правду о ее матери.

А долгими ночами бело-синий кислородный лед покрывал эти озера, а на скалах оседала неоновая роса.

* * *

В восьмистах милях под поверхностью существовал последний очаг тепла и жизни.

…Жена Линь Бо-тана приказала слугам посадить Сю-ни в машину и отвезти ее в дом к одному из друзей мужа. Сю-ни бешено сопротивлялась. У самых дверей дома, куда ее привезли, она, наконец, вырвалась и побежала обратно к своему ребенку. Ворота дома Линь Бо-тана были наглухо заперты, и женщина с растрепанными волосами, спотыкаясь и падая, стала бегать вдоль высокой стены, окружавшей дом. Целые сутки она не ела и не пила, бродила все время около дома и горестно восклицала:

2

— Отдайте ребенка! Верните мне дочь! Ты, потерявшая совесть волчица! Жестокий палач! Верните моего ребенка! Верните!..

Взаимоотношения Венды и Роя были очень близкими, гораздо ближе, чем позволяют приличия.

Линь Бо-тан, понимая, что разговоры о Сю-ни могут подорвать его авторитет и положение ректора, приказал связать обезумевшую женщину и отвезти ее на родину — в горную деревушку на берегу реки Байхэчуань.

Ей только один раз в жизни позволили посетить овариум и ясно дали понять, что другого не будет.

Как только Сю-ни, от безумного горя никого не узнававшая, увидела родную деревню, знакомые горы и речку, она пришла в себя и тихо заплакала. Потеряв надежду увидеть ребенка, она несколько успокоилась при мысли, что теперь по крайней мере будет жить вместе с дедушкой — добрым человеком, делившим с ней все невзгоды и радости. Она не знала, что, вернувшись в родную деревню, найдет там пустую фанзу — деда уже не было в живых.

Расовед сказал:

Узнав это, она окончательно потеряла рассудок и бросилась в реку…

– Ты не совсем соответствуешь стандартам расы, Венда, но ты способна к деторождению, и мы один раз тебя испытаем. Может, что-нибудь получится.

Так была загублена жизнь матери Дао-цзин.

Она хотела, чтобы получилось. Отчаянно хотела. Очень рано она поняла, что разум ее несовершенен, что ей никогда не подняться выше рабочего. Ее мучило то, что она подводит расу, и тем больше ей хотелось получить хоть единственный шанс для создания нового существа. У нее это превратилось в навязчивую идею.

* * *

Она отложила яйца в самом углу сооружения и принялась наблюдать. Процесс случайных колебаний, во время которого происходит механическое оплодотворение, заставил лишь слегка покачнуться ее яйцо.

Дао-цзин упала на постель бабушки Ван. Она вся обмякла и как будто потеряла сознание. Прошло много времени, прежде чем она с трудом смогла подняться. Холодными как лед пальцами она крепко сжала высохшую руку старушки и, прошептав: «Мама…», разрыдалась. Впервые в жизни она плакала так горько.

Она продолжала незаметно наблюдать все время высиживания, видела, как из ее яйца появился малыш, запомнила его физические особенности, наблюдала, как он растет.

— Детка, перестань, а то мачеха услышит! — Старушка успокаивала Дао-цзин, а сама вытирала слезы.

Он оказался здоровым юношей и получил одобрение расоведа.

— Бабушка, я больше не боюсь их!.. Я уйду из этого проклятого дома! — Дао-цзин порывисто вскочила.

Однажды она небрежно спросила расоведа:

— Куда же ты пойдешь? — испугалась добрая старушка.

– Взгляни на того, что сидит там. Он болен?

— Вернусь в школу. Поживу там несколько дней, подожду, пока в институте не объявят списки принятых…

– Который? - Расовед удивился. Больной подросток на этой стадии роста свидетельствовал бы о его некомпетентности. - Ты имеешь в виду Роя? Вздор. Я бы хотел, чтобы все молодые были такими.

— Вернешься в школу? Ну, ладно! Только подумай сначала. Мачеха наговорила тебе грубостей — ну и что из этого? Не обращай внимания. Через несколько дней все забудется. Детка, ведь недаром говорится: «Коль живешь под низкой крышей, приходится склонять голову». — Старушка чиркнула спичкой и начала что-то ощупью искать под подушкой.

Вначале она была только довольна собой, потом испугалась, наконец пришла в ужас. Она подсматривала за юношей, интересовалась его учебой, смотрела, как он играет. Когда он оказывался близко, она была счастлива; не видя его, чувствовала тоску и отчаяние. Она никогда ни о чем подобном не слышала, и ей было стыдно.

Освещенная бледным колеблющимся огоньком Дао-цзин смотрела на нее. Няня достала из наволочки маленький бумажный сверток. Бережно развернув его, она позвала Дао-цзин поближе и попросила зажечь еще спичку; потом она тщательно пересчитала тоненькую пачку пестрых банкнотов и, вложив их в руку Дао-цзин, тихо всхлипнула:

— Это твоя мачеха недавно заплатила мне за два месяца — тут десять юаней. Внученька, когда вернешься в школу, эти деньги тебе пригодятся. Потерпишь немного… Будет что нужно — дай мне знать. Ах ты, моя горемыка…

Ей следовало бы посетить менталиста, но она понимала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Она не настолько глупа, чтобы не понимать, что это не легкое отклонение, которое можно ликвидировать прикосновением клеткам мозга. Это серьезное психотическое проявление. В этом она была уверена. Ее осудят, если узнают об этом. Приговорят ее к эвтаназии, как бесполезную растратчицу столь необходимой для выживания расы энергии. Могут даже подвергнуть эвтаназии вышедшего из ее яйца, если установят, кто он.

Взяв деньги, Дао-цзин задохнулась от нахлынувших на нее чувств.

Долгие годы она боролась со своей ненормальностью и в какой-то степени преуспела. Тогда она услышала, что Рой избран для долгого путешествия, и снова наполнилась болезненным отчаянием.

— Пока они спят, я уйду. Я… я не… До свидания, бабушка!..

Она следовала за ним по пустынным коридорам, ведущим на несколько миль от центра Города. Единственного Города на планете. Другого не было.

Эта пещера была закрыта уже на памяти Венды. Старейшие измерили ее длину, население, подсчитали, сколько энергии требуется для ее обогрева, и решили затемнить ее. Население, не очень значительное, переселили ближе к центру, и в следующий сезон сократили квоту на овариум.

Глава третья

Коммуникационный мыслительный уровень Роя был почти пуст, как будто все его мышление устремилось внутрь.

Покинув дом, Дао-цзин не вернулась в школу. Она поклялась навсегда уйти из этой ненавистной ей теперь семьи, никогда больше не подходить к порогу дома, где властвовало зло. Первые три дня Дао-цзин провела у Ван Сяо-янь, своей подруги по начальной школе, а затем поехала в Бэйдайхэ[13] к двоюродному брату. Это был умный и честный молодой человек, перед которым Дао-цзин преклонялась с малых лет, женатый на ее хорошей школьной подруге. Если бы девушка нашла их, они, безусловно, помогли бы ей. Перед началом каникул она получила от брата письмо, в котором тот сообщал, что они с женой остаются на лето в Бэйдайхэ. За два дня до отъезда Дао-цзин написала им о своем намерении приехать, сообщила день выезда. Однако в Бэйдайхэ она почему-то не застала их.

– Ты боишься? - помыслила она ему.

– Потому что я пришел сюда думать? - Он немного поколебался. - Да. Это последний шанс расы. Если я не смогу...

Неужели они уехали? Сидя одна возле школы, девушка не могла сдержать подступивших к глазам слез. Луна незаметно переместилась к югу, свежий морской ветерок шевелил волосы Дао-цзин и постепенно развеял ее мрачные мысли. «Время уже позднее, нельзя же вот так сидеть и плакать!» Дао-цзин подняла голову, окинула взором молчаливую рощу, старый храм — школу с наглухо закрытыми дверями и медленно встала.

– Ты боишься за себя?

«Может быть, поискать директора школы и его расспросить?» — мелькнула у нее мысль, и она почувствовала облегчение. Ей очень захотелось есть. Ведь она не ела со вчерашнего дня! Дао-цзин оставила вещи возле школы и пошла по тропинке к деревне.

Он удивленно посмотрел на нее, и она ощутила его стыд из-за своей непристойности.

«Где же искать директора?»

Она сказала:

Она шла по тихой, безлюдной улице. Дао-цзин не знала ни фамилии директора, ни дома, где он живет. Внезапно она заметила человека, медленно двигавшегося по улице ей навстречу. Когда прохожий приблизился, она спросила его:

– Я бы хотела отправиться вместо тебя.

— Скажите, пожалуйста, где живет директор школы?

Рой ответил:

— Директор? — незнакомец удивленно остановился. — В такое позднее время? А вы откуда?

– Ты думаешь, что лучше выполнишь задание?

— Я приехала к Чжан Вэнь-цину, он учитель начальной школы в этой деревне — это мой двоюродный брат. Его нет, и поэтому я решила обратиться к директору.

– О, нет. Но если я потерплю неудачу и не вернусь, это будет меньшей потерей для расы.

На лице прохожего появилась улыбка.

– Потеря одинакова, - спокойно ответил он. - Гибель всей расы.

— О, вам повезло! Я и есть директор. А как ваша фамилия?

Но Венда в этот момент не думала о существовании расы. Она вздохнула.

Только теперь Дао-цзин рассмотрела его. Перед ней стоял худощавый мужчина средних лет, в длинном халате. По внешнему виду — типичный деревенский учитель. Услыхав, что перед ней директор школы, она обрадовалась и поспешно сказала:

– Такое долгое путешествие.

– Долгое? - переспросил он с улыбкой. - А ты знаешь, какое?

— Там, в храме, какой-то старик сказал мне, что Чжан Вэнь-цина здесь нет. Скажите, пожалуйста, куда он уехал?

Она колебалась. Не хотела показаться ему глупой.

— О, Чжан Вэнь-цин?.. — Обнажив желтые зубы, улыбнулся директор. — Да, вам не повезло. Два дня назад он неожиданно подал заявление о своем уходе. Я слышал, что они с женой уехали на северо-восток… К сожалению, это так… Вы еще нигде не устроились? Ну, ничего! Сегодня переночуете в нашей деревне — мы примем вас так же радушно, как сделал бы это ваш брат.

Она сказала чопорно:

«Брата я не застала, денег на обратную дорогу нет. Как же теперь быть?» Дао-цзин задумалась. То ли оттого, что стало немного прохладнее, а может быть, от горечи и усталости, она побледнела и едва держалась на ногах. Заметив ее состояние, директор приветливо улыбнулся:

– Говорят, что до первого уровня.

— Как ваша фамилия?

В детстве, когда подогреваемые коридоры уходили от Города дальше, Венда бродила по ним, как все молодые. Однажды, далеко от центра, она оказалась в месте, где ее охватил холод. Она была в зале, уходящем вверх, но перекрытом гигантской пробкой. Много позже она узнала, что выше по ту сторону пробки находится семьдесят девятый уровень; над ним семьдесят восьмой и так далее.

— Линь.

– Мы минуем первый уровень, Венда.

— Линь? Госпожа Линь, пожалуйста, чувствуйте себя здесь как дома. Не застали родственников — что ж поделаешь! Не расстраивайтесь. Мы с Чжан Вэнь-цином вместе работали, и я сделаю все возможное, чтобы помочь вам. Меня зовут Юй Цзин-тан.

– Но за первым уровнем ничего нет.

Она немного успокоилась.

– Ты права. Ничего. На этом уровне кончается материя планеты.

— Я искала здесь своего двоюродного брата для того, чтобы… чтобы он помог мне устроиться на работу. Не нужна ли в вашу школу учительница?

– Но как может быть что-то там, где нет ничего? Ты имеешь в виду воздух?

Этот неожиданный вопрос удивил директора. Он понял, что перед ним всего-навсего птенец, только что вылетевший из родного гнезда.

– Нет, ничто. Вакуум. Ты знаешь, что такое вакуум?

— О-о, о-о! — улыбнулся он, заморгав глазами, и благожелательно ответил: — Мы поговорим, поговорим еще об этом. Сейчас вам нужно отдохнуть, а о работе завтра. Хорошо?

– Вакуум - это когда все откачивают и держат изолированно.

Дао-цзин обрадовалась. И хотя в ходе разговора она почувствовала, что этот человек несколько кичлив, да и похож скорее не на директора школы, а на обычного шэньши[14], тем не менее только у него можно было найти сейчас работу, да и на ночь он мог бы где-нибудь ее устроить.

– Да, этим занимаются рабочие. На за первым уровнем повсюду тянется почти бесконечный вакуум.

— Спасибо, господин Юй Цзин-тан. Ну, зачем я буду причинять вам беспокойство? Если можно, я переночую в школе.

Венда немного подумала. Потом спросила:

— Хорошо, хорошо!..