Вид у нее был растерянный.

Он с трудом подавил желание обнять её, успокоить, хотя бы взять за руку. Ну зачем ему понадобилось возвращаться в первое же возможное мгновенье? Словно какая-то злая сила всё время толкала его на опрометчивые поступки. Он только напугал её своим неожиданным появлением.

— А-а-а-а, - провыл я, - а-а-а.

Но в глубине души он хорошо понимал, чем вызвана его торопливость. Инструкция давала ему два запасных дня. Чем раньше он вернётся, тем больше шансов на успех, тем меньше вероятность, что он попадётся. А с другой стороны, такая спешка таила в себе новую опасность. Он легко мог ошибиться в настройке и войти во Время раньше того момента, когда он покинул Нойс. Что тогда? Первое правило, которое он выучил, работая Наблюдателем, гласило: человек, дважды входящий в один и тот же отрезок Времени в одной и той же Реальности, рискует встретить самого себя.

— Извини пожалуйста, - сказала она. - Автоматически получилось. Как Локи учил - три раза просишь перестать, а потом бьешь. Мне очень неловко, правда.

— О-о-о…

Почему-то этого следовало избегать. Почему? Харлан не знал. Он только был совершенно уверен, что у него нет ни малейшего желания встречаться с самим собой. Ему не хотелось взглянуть в глаза другого, более раннего (или позднего) Харлана. Кроме того, это было бы парадоксом, а Твиссел любил повторять: «Во Времени нет ничего парадоксального, но только потому, что само Время всячески избегает парадоксов».

— Дать тебе чаю? - спросила она. - Только он уже холодный.

И пока в голове Харлана проносились эти бессвязные мысли, Нойс, не отрываясь, смотрела на него своими большими лучистыми глазами. Затем она подошла к нему и, положив свои прохладные ладони на его пылающие щёки, тихо спросила:

— У-а-а-а… Спасибо, чаю не надо.

— У тебя неприятности?

— Все пройдет, - сказала она. - Я тебя несильно ударила.

Каким нежным и любящим показался Харлану её взгляд! Неужели он ошибается? Ведь она уже добилась своего. Что ещё ей нужно? Сжав её руки, он глухо сказал:

— Правда?

— Хочешь пойти со мной? Только сразу. Не задавая вопросов.

— Правда. Есть пять вариантов удара. Это был самый слабый,

— Так надо? — спросила она.

\"предупреждающий\". Он наносится тем мужчинам, с которыми предполагается продолжить отношения. Вреда здоровью не причиняет.

— Надо, Нойс. Это очень важно.

— Идём, — сказала она так просто и буднично, словно ей каждый день приходилось отвечать согласием на подобные просьбы.

— А ты не перепутала?



— Нет, не бойся. Неужели так больно?

У входа в капсулу Нойс на мгновенье замешкалась, но тут же преодолела свой страх и вошла.

Я понял, что уже могу двигаться, и встал на колени. Но разогнуться было еще трудно.

— Мы двинемся по течению Времени, Нойс, — сказал он.

— Значит, - сказал я, - все-таки собираешься продолжить отношения?

— Это значит в будущее, да?

Она виновато потупилась.

В капсуле раздавалось тихое гуденье, свидетельствующее о том, что приборы включены. Харлан незаметно надавил локтем на пусковой рычаг.

— Ну да.

Ни с чем не сравнимое чувство «движения» сквозь Время не вызвало у неё тошноты, как опасался Харлан. Она сидела притихшая, спокойная и такая красивая, что при взгляде на неё у Харлана замирало сердце, и плевать ему было на то, что, проведя её — человека из Времени — в Вечность без специального разрешения, он нарушил закон.

— Это тебя Локи научил?

— Эндрю, что означают эти цифры? Годы? — спросила она.

Она кивнула.

— Нет, Столетия.

— А где ты так удар поставила? Ты же говоришь, что тренажера у вас не было.

— Ты хочешь сказать, что мы перескочили через много тысяч лет? Уже?

— Не было, - сказала она. - Локи надевал вратарскую раковину. Из хоккейного снаряжения. Я об нее все колени отбила, даже сквозь накладки.

— Да.

Знаешь какие синяки были.

— Но я ничего не заметила. — Она огляделась. — А как мы движемся?

— И какие там еще удары?

— Не знаю, Нойс.

— А почему тебе интересно?

— Не знаешь?

— Так, - сказал я. - Чтобы знать, чего ждать. Когда продолжим отношения.

— В Вечности есть много вещей, которые трудно понять.

Она пожала плечами.

Цифры на счётчике Столетий сменялись всё быстрее и быстрее, пока не слились в туманное пятно. Харлан разгонял капсулу на предельном темпоральном ускорении. Повышенный расход энергии мог быть замечен на Энергоподстанции, но Харлан сомневался, чтобы кто-нибудь из инженеров заподозрил неладное. Никто не ждал их у входа в Вечность, когда он вернулся вместе с Нойс, и одно это гарантировало девять десятых успеха. Сейчас ему оставалось только спрятать её в безопасном месте.

— Называются так - \"предупреждающий\", \"останавливающий\", \"сокрушающий\",

— Вечные не всеведущи, — проговорил он после паузы.

— А я даже не Вечная, — пробормотала Нойс, — я знаю так мало.

\"возмездия\" и \"триумфальный\".

— И что это значит?

У Харлана ёкнуло сердце. Всё ещё не Вечная? Но ведь Финжи утверждал…

— По-моему, все из названий понятно, - ответила она. - Предупреждающий - ты знаешь. Останавливающий - это чтобы парализовать, но не убить на месте. Чтобы можно было спокойно уйти. А остальные три - уже серьезней.

— Позволь тебя поблагодарить, - сказал я, - что не отнеслась ко мне серьезно. Буду теперь каждое утро звонить и говорить спасибо. Только если голос будет тонкий, ты не удивляйся.

«Оставь, — просил он себя, — не копайся. Она пошла за тобой. Она улыбается тебе. Не искушай судьбу. Что ещё тебе надо?»

У Геры на глазах выступили слезы.

И всё-таки он спросил:

— Я же тебе говорила - не приближайся ко мне ближе чем на метр. Где, интересно, в этом городе девушка может чувствовать себя в безопасности?

— Ты веришь в бессмертие Вечных?

— Я же тебя укусил, - сказал я. - Я видел, что ты совсем не против…

— Видишь ли, они сами называют себя Вечными, и поэтому все уверены, что они живут вечно. — Она лукаво улыбнулась. — Но я знаю, что это неправда.

— Это было до укуса. А после укуса у девочек меняется гормональный баланс. Это физиологическое, ты все равно не поймешь. Типа как доверие ко всем пропадает. Все видится совершенно в ином свете. Очень мрачном. И целоваться совсем не тянет. Поэтому я тебе и сказала - или кусать, или все остальное. Ты думал, я шучу?

— Значит, ты не веришь?

Я пожал плечами.

— После того как я поработала в Вечности, — нет. Люди, которые живут вечно, не разговаривают так, и потом там были старики.

— Ну да.

— И всё же ты мне сказала той ночью, что я никогда не умру.

По ее щекам потекли ручейки слез - сначала по правой, потом по левой тоже.

Всё ещё улыбаясь, она придвинулась поближе к нему.

— Вот и Локи говорил, - сказала она, всхлипывая, - они всегда будут думать, что ты шутишь. Поэтому бей по яйцам со всего размаха и не сомневайся… Гад, довел меня до слез.

— А я подумала: кто знает?

— Это я гад? - спросил я с чувством, похожим на интерес.

— А как Времяне относятся к тому, чтобы стать Вечными? — Харлан хотел задать вопрос непринуждённо, но в голосе против его воли проскользнула напряжённая нотка.

— Мне мама говорила - если парень доводит тебя до слез, бросай и не жалей. Ей мать то же самое советовала, а она не послушала. И с моим отцом потом всю жизнь мучилась… Но у них это хоть не сразу началось. А ты меня во время первого свидания плакать заставил…

Её улыбку как рукой сняло. Почудилось ли ему или она действительно покраснела?

— Я тебе завидую, - сказал я. - У тебя такие советчики - бей по яйцам со всего размаху, бросай и не жалей. А мне вот никто ничего не советует. До всего надо самому доходить.

— Почему ты спрашиваешь?

Гера уткнулась лицом в колени и заплакала. Морщась от боли, я подполз к ней поближе, сел рядом и сказал:

— Мне интересно.

— Ну ладно тебе. Успокойся.

— Всё это глупые выдумки, — ответила она, — мне не хочется о них говорить.

Она тряхнула головой, словно сбрасывая мои слова с ушей, и еще глубже уткнулась головой в колени.

Нойс опустила голову и принялась рассматривать свои ногти, которые тускло поблескивали в слабо освещённой капсуле.

Тут до меня дошел весь абсурд происходящего. Она только что чуть меня не убила, разревелась от жалости к себе, и в результате я превратился в монстра, о приближении которого ее давным-давно предупреждала мамочка. И все звучало так убедительно, что я уже успел ощутить всю тяжесть своей вины. А ведь это, как она совершенно правильно заметила, было наше первое свидание.

— Зачем тебе понадобилась моя любовь? — вдруг спросил Харлан.

Что же будет потом?

Она чуть побледнела, откинула назад свои длинные волосы и очень серьёзно посмотрела ему прямо в глаза:

Со второй попытки мне удалось подняться на ноги.

— Раз уж тебе так необходимо знать — у нас есть поверье: любовь Вечного делает девушку бессмертной. А я не хочу умирать. Это одна причина.

— Ладно, - сказал я, - я поеду.

— Ты же сказала, что не веришь этим бредням.

— Доедешь сам? - спросила она, не поднимая глаз.

— А я и не верю. Но ведь попытка — не пытка. Особенно если учесть вторую причину.

— Постараюсь.

Он осуждающе посмотрел на неё, ища спасения от боли и разочарования на неприступных высотах морали своего Столетия.

Я ожидал, что она предложит мне свою машину, но она промолчала.

— Какую?

Дорога до двери была долгой и запоминающейся. Я перемещался короткими шажками, и за время путешествия разглядел детали интерьера, которые раньше укрылись от моего взора. Они, впрочем, были банальны: микроскопические фрески с видами Сардинии и советские партбилеты, прибитые кое-где к стенам мебельными гвоздями.

— Мне всё равно хотелось.

— Ты хотела, чтобы я полюбил тебя?

Дойдя до двери, я обернулся. Гера все так же сидела на подушках, охватив руками колени и спрятав в них лицо.

— Да.

— Слушай, - сказал я, - знаешь что…

— Но почему именно я?

— Что? - спросила она тихо.

— Ты мне сразу понравился. Ты был такой смешной.

— Когда будешь мне следующую стрелку назначать, ты это… Напомни, чтобы я конфету смерти съел.

— Смешной?

Она подняла лицо, улыбнулась, и на ее мокрых щеках появились знакомые продолговатые ямочки.

— Конечно, милый, - сказала она. - Обещаю.

— Ну, странный. Ты так старался изо всех сил не смотреть на меня, а сам с меня глаз не сводил. Ты воображал, что ненавидишь меня, а я чувствовала, что тебя тянет ко мне. И мне стало немножко жаль тебя.

ОЗИРИС

— При чём тут жалость? — У Харлана пылали щёки.

Звонок в дверь раздался, когда я доедал завтрак - ровно в десять часов, одновременно с писком часов. Я никого не ждал.

— Ты так мучился и страдал. А в любви всё очень просто. Надо только спросить девушку. Так приятно любить и быть любимой. Зачем же страдать?

На пороге стоял шофер Геры в своем камуфляже. Вид у него был даже еще более обиженный, чем в прошлый раз. От него сильно пахло мятными пастилками.

Харлан покачал головой: «Ну и нравы в этом Столетии!»

— Вам письмо, - сказал он, и протянул мне конверт желтого цвета, без марки и адреса. Такой же точно, в каком Гера когда-то прислала мне свою фотографию. У меня екнуло в груди. Я разорвал конверт прямо на лестнице.

— Спросить — и всё тут, — пробормотал он, — так просто? И больше ничего не надо?

Внутри был лист бумаги, исписанный от руки:

— Глупенький, конечно, надо понравиться девушке. Но почему не ответить на любовь, если сердце свободно? Что может быть проще?



Теперь настал черёд Харлана потупить глаза. В самом деле, что может быть проще? Ничего непристойного в этом не было. Во всяком случае, для Нойс и её современниц. Уж ему-то следовало бы это знать! Он был бы непроходимым кретином, если бы стал допрашивать Нойс о её прежних увлечениях. С таким же точно успехом он мог бы расспрашивать девушку из своего родного Столетия, не случалось ли ей обедать в присутствии мужчин и было ли ей при этом стыдно?

Привет, Рама.



Слегка покраснев, он смущённо спросил:

 Мне ужасно неприятно, что во время нашей встречи все так получилось. Я хотела позвонить и спросить, все ли у тебя прошло, но подумала, что ты обидишься или примешь это за издевательство. Поэтому я решила сделать тебе подарок. Мне показалось, что тебе тоже хочется машину как у меня. Я поговорила с Энлилем Маратовичем. Он дал мне новую, а эта теперь твоя, вместе с шофером. Его зовут Иван, он одновременно может быть телохранителем.

— А что ты сейчас думаешь обо мне?

 Поэтому можешь взять его с собой на наше следующее свидание… Ты доволен?

— Ты славный и очень милый, — ответила она. — Если бы ты к тому же пореже хмурил брови… Почему ты не улыбаешься?

 Будешь теперь реальным пацаном на собственной бэхе. Надеюсь, что чуточку подняла тебе настроение. Звони.

— Смешного мало, Нойс.



— Ну, пожалуйста. Я хочу проверить, могут ли твои губы растягиваться. Давай попробуем.

Чмоки.

Она положила свои пальчики на уголки его губ и слегка оттянула их. Харлан отдёрнул голову и не смог удержаться от улыбки.



— Вот видишь. Ничего страшного не случилось. Твои щёки даже не потрескались. Тебя очень красит улыбка. Если ты будешь каждый день упражняться перед зеркалом и научишься улыбаться, то станешь совсем красивым.

Гера

Но его улыбка, и без того еле заметная, сразу погасла.



— Нам грозят неприятности? — тихо спросила Нойс.

ЗЫ Я узнала адрес Озириса - через Митру. Иван знает, где это. Если захочешь туда поехать, просто скажи ему.

— Да, Нойс, большие неприятности.



— Из-за того, что у нас было? Да? В тот вечер?

ЗЫЫ Баблос - уже скоро. Знаю точно.

— Не совсем.



— Но ведь ты знаешь, что я одна во всём виновата. Если хочешь, я им так и скажу.

Я поднял глаза на Ивана.

— Ни за что! — энергично запротестовал Харлан. — Не смей брать на себя вину. Ты ни в чём, ни в чём не виновата. Дело совсем в другом.

— А какая теперь машина у Геры?

Нойс тревожно посмотрела на счётчик:

— \"Бентли\", - ответил Иван, обдав меня ментоловым облаком. - Какие будут распоряжения?

— Где мы? Я даже не вижу цифр.

— Я спущусь через пятнадцать минут, - сказал я. - Пожалуйста, подождите в машине.

Озирис жил в большом дореволюционном доме недалеко от Маяковки. Лифт не работал, и мне пришлось идти пешком на шестой этаж. На лестнице было темно - окна на лестничных площадках были закрыты оргалитовыми щитами.

— Когда мы, — машинально поправил её Харлан. Он убавил скорость настолько, чтобы можно было различить номера Столетий.

Нойс изумлённо раскрыла глаза.

Такой двери, как в квартиру Озириса, я не видел уже давно. Это был прощальный привет из советской эры (если, конечно, не ретроспективный дизайнерский изыск): из стены торчало не меньше десяти звонков - все старые, под несколькими слоями краски, подписанные грозными фамилиями победившего пролетариата: \"Носоглазых\", \"Куприянов\", \"Седых\", \"Саломастов\" и так далее.

— Неужели это верно?

Фамилия \"Носоглазых\" была написана размусоленным химическим карандашом, и это отчего-то заставило меня нажать соответствующую кнопку. За дверью продребезжал звонок. Я подождал минуту или две, и позвонил Куприянову.

Харлан равнодушно взглянул на Счётчик. Тот показывал 72000.

Сработал тот же самый звонок. Я стал нажимать кнопки по очереди - все они были подключены к одной и той же противно дребезжащей жестянке, на зов который никто не шел. Тогда я постучал в дверь кулаком.

— Не сомневаюсь.

— Иду, - раздался голос в коридоре.

Дверь открылась.

— Но где же мы остановимся?

На пороге стоял худой бледный человек с усами подковой, в черной кожаной жилетке поверх грязноватой рубахи навыпуск. Мне сразу померещилось в нем что-то трансильванское, хотя для вампира у него был, пожалуй, слишком изможденный вид. Но я вспомнил, что Озирис толстовец. Возможно, таков был физический эффект опрощения.

— Когда мы остановимся? В далёком-далёком будущем, — угрюмо ответил он, — там, где тебя никогда не найдут.

— Здравствуйте, Озирис, - сказал я. - Я от Иштар Борисовны.

Они молча смотрели, как растут показания Счётчика. В наступившей тишине Харлан мысленно вновь и вновь повторял себе, что Финжи намеренно оклеветал её. Да, она откровенно призналась, что в его обвинении была доля истины, но ведь с той же искренностью она сказала ему, что и сам по себе он ей не безразличен.

Усатый мужчина вяло зевнул в ладонь.

— Я не Озирис. Я его помощник. Проходите.

Внезапно Нойс встала и, подойдя к Харлану, решительным движением остановила капсулу. От резкого темпорального торможения к горлу подступила тошнота.

Ухватившись руками за сиденье, Харлан закрыл глаза и несколько раз тяжело сглотнул.

Я заметил на его шее квадратик лейкопластыря с бурым пятном посередине, и все понял.

— В чём дело?

Квартира Озириса по виду казалась большой запущенной коммуналкой с пятнами аварийного ремонта - следами сварки на батарее, шпаклевкой на потолке, пучком свежих проводов, протянутых вдоль древнего как марксизм плинтуса. Одна комната, самая большая, с открытой дверью, выглядела полностью отремонтированной - пол в ней был выложен свежим паркетом, а стены выкрашены в белый цвет. На двери красным маркером было написано:

Нойс стояла рядом, её лицо было пепельно-серым; две-три секунды она ничего не могла ответить.

— Эндрю, не надо дальше. Я боюсь. Эти числа так велики.

Счётчик показывал: 111394.

МОСКВА КОЛБАСНЯ СТОЛИЦА КРАСНАЯ

— Сойдёт, — угрюмо заметил Харлан и, протянув ей руку, добавил с мрачной торжественностью: — Пошли. Я покажу тебе твоё новое жилище.



Похоже, там и правда был духовный и экономический центр квартиры - оттуда долетала бодрая табачная вонь и решительные мужские голоса, а все остальное пространство было погружено в ветхое оцепенение. Говорили в комнате, кажется, по-молдавски.

Взявшись за руки, словно дети, они бродили по пустынным помещениям. Тускло освещённые коридоры терялись вдали. Стоило только переступить через порог, как в тёмных комнатах вспыхивал яркий свет. Воздух был неподвижен, ни сквозняка, ни дуновения, но его свежесть и чистота свидетельствовали о хорошей вентиляции.

Я подошел к двери. В центре комнаты стоял большой обеденный стол, за которым сидело четверо человек с картами в руках. Другой мебели в комнате не было, только на полу лежали какие-то укладки, сумки и спальные мешки. У всех картежников на шеях были куски пластыря, как у открывшего мне дверь молдаванина.

— Неужели здесь никого нет? — тихо спросила Нойс.

Разговор стих - картежники уставились на меня. Я молча глядел на них.

— Ни души. — Харлан хотел громким и уверенным ответом развеять свой страх перед «Скрытыми Столетиями», но почему-то и он сбился на шёпот.

Наконец самый крупный, быковатого вида, сказал:

— Сверхурочные? Три тарифа или сразу нахуй.

Они забрались так далеко в будущее, что Харлан даже не знал толком, как это Время называть. Говорить — сто одиннадцать тысяч триста девяносто четвёртое — было смешно. Обычно этот период называли просто и неопределённо — «Стотысячные Столетия».

— Сразу нахуй, - вежливо ответил я.

Глупо было в их положении ломать голову ещё и над этой проблемой, но теперь, когда возбуждение, вызванное побегом сквозь Время, несколько улеглось, Харлан вдруг с особенной силой осознал, что находится в области Вечности, куда не ступала нога человеческая, и ему стало не по себе. Ему было стыдно за свой испуг; стыдно вдвойне, поскольку Нойс была свидетельницей его страха, но он ничего не мог с собой поделать. От страха противно сосало под ложечкой и по спине бежали мурашки.

Усатый произнес что-то по-молдавски, и картежники потеряли ко мне интерес. Усатый деликатно тронул меня за локоть.

— Как здесь чисто, — прошептала Нойс, — даже пыли нет.

— Нам не сюда. Нам дальше. Идемте, покажу.

— Автоматическая уборка, — ответил Харлан. Ему казалось, что он чуть не надорвал связки от крика, на самом же деле он произнёс и эти слова тихим голосом.

Я пошел за ним по длинному коридору.

— И ни одного человека на тысячи Столетий в прошлое и будущее, — добавил он.

— Кто эти люди в комнате?

По-видимому, Нойс это ничуть не встревожило.

— Гастарбайтеры, - ответил молдаванин. - Наверно, так правильно назвать. Я тоже гастарбайтер.

— Неужели везде всё устроено так же, как здесь? — спросила она. — Ты обратил внимание — на складах полно продовольствия и всяких запасов, полки библиотеки заставлены фильмокнигами?

Мы остановились в самом конце коридора. Молдаванин постучал в дверь.

— Да, конечно. Каждый Сектор полностью снаряжён и оборудован.

— Что такое? - послышался тихий голос.

— Но зачем, если в них никто не живёт?

— Тут к вам пришли.

— Кто?

— Простая логика, — ответил Харлан. Когда он разговаривал, ему было не так жутко. Выскажи вслух то, что тебя пугает, и это явление, потеряв ореол таинственности, покажется обыденным и простым. — Давным-давно, ещё на заре существования Вечности, где-то в 300-х Столетиях был изобретён дубликатор массы. Не понимаешь? При помощи специального резонансного поля можно превратить энергию в вещество, причём атомные частицы занимают те же положения — с учётом принципа неопределённости, — что и в исходной модели. В результате получается идеально точная копия предмета.

— Вроде ваши, - сказал молдаванин. - Люди в черном.

— Сколько их?

Вечность приспособила дубликатор для своих нужд. В то время у нас было построено всего шестьсот или семьсот Секторов. Перед нами стояли грандиозные задачи по расширению зоны нашего влияния. «Десять новых Секторов за один биогод» — таков был ведущий лозунг тех лет. Дубликатор сделал эти огромные усилия ненужными. Мы построили один Сектор, снабдили его запасами продовольствия, воды, энергии, начинили самой совершенной автоматикой и запустили дубликатор. И вот сейчас мы имеем по Сектору на каждое Столетие. Я даже не знаю, насколько они протянулись в будущее — вероятно, на миллиарды лет.

— Одни, - ответил молдаванин, покосившись на меня.

— И все похожи на этот?

— Тогда пускай. И скажи пацанам, чтобы курить завязывали. Через час обедаем.

— Понял, шеф.

— Да, все совершенно одинаковые. По мере расширения Вечности мы просто занимаем очередной Сектор и переоборудуем его по моде соответствующего Столетия. Затруднения возникают только в энергетических Столетиях. Но ты не бойся — до этого Сектора мы ещё не скоро доберёмся.

Молдаванин кивнул на дверь и поплелся назад. На всякий случай я постучал еще раз.

— Открыто, - сказал голос.

Он решил не рассказывать ей о Скрытых Столетиях. Незачем её пугать. Прочитав на её лице недоумение, он торопливо добавил:

Я отворил дверь.

Внутри было полутемно - окна были закрыты шторами. Но я уже научился узнавать место, где живет вампир, по какому-то неуловимому качеству.

— Не думай, что строительство Секторов было неразумной тратой сил и материалов. В конце концов расходовалась только энергия, а её мы черпаем в неограниченных количествах из вспышки Новой…

Она прервала его:

Комната напоминала кабинет Брамы - в ней была такая же картотека высотой до потолка, только попроще и подешевле. В стене напротив картотеки была глубокая ниша для кровати (кажется, это называлось альковом - слово я знал, но никогда раньше их не видел). Перед альковом стояло самодельное подобие журнального столика - старый обеденный стол красного дерева с отпиленными до середины ножками. На нем была куча разнообразного хлама - какие-то обрезки ткани, линейки, механическая рухлядь, фрагменты плюшевых игрушек, книги, громадные мобильники эпохи первоначального накопления, блоки питания, чашки и так далее. Самым интересным объектом мне показался прибор, похожий на образец научно-технического творчества душевнобольных - керосиновая лампа с двумя круглыми зеркалами, укрепленными по бокам так, чтобы посылать отражение огонька друг в друга.

— Нет, дело не в этом. Просто я никак не могу вспомнить.

Рядом с журнальным столом стояло желтое кожаное кресло.

— О чём?

Я подошел к алькову ближе. Внутри была кровать, накрытая стеганым покрывалом. Над ней висел черный эбонитовый телефон сталинской эпохи, окруженный нимбом карандашных записей. Рядом была кнопка звонка - вроде тех, что я видел на лестнице.

— Ты сказал, что дубликатор изобрели в 300-х. Но у нас в 482-м его нет, и я никак не могу вспомнить ни одного упоминания о нём в фильмокнигах по истории.

Харлан задумался. Хотя Нойс была всего на два дюйма ниже его, он внезапно почувствовал себя великаном рядом с ней, могущественным полубогом Вечности. Нойс казалась ему маленьким, беззащитным ребёнком, и он должен был провести её по головокружительным тропкам, ведущим к истине, и открыть ей глаза на мир.

Озирис лежал на боку, заложив стопу одной ноги на колено другой, словно тренируя ноги для позы лотоса. На нем был старый хлопковый халат и большие очки. Его голова и лицо напоминали лысеющий кактус: такой тип растительности можно получить, если сначала постричься наголо, а потом неделю не бриться, отпуская щетину на щеках и голове одновременно. Его кожа была вялой и бледной - мне пришло в голову, что он проводит большую часть времени в темноте. Несколько секунд он равнодушно смотрел на меня, а потом протянул для пожатия кисть руки - мягкую, прохладную и белую. Чтобы пожать ее, мне пришлось сильно наклониться вперед и опереться о захламленный стол.

— Нойс, дорогая моя, — сказал он, — давай присядем где-нибудь, и я тебе всё объясню.

— Рама, - представился я. - Рама второй.



— Я слышал про тебя. Ты теперь вместо Брамы?

Представление о том, что Реальность не является чем-то установившимся, вечным и нерушимым, что она подвержена непрерывным изменениям, было не из тех, которые легко укладываются в сознании человека.

— Наверно, можно сказать и так, - ответил я. - Хотя у меня нет чувства, что я вместо кого-то.

— Присаживайся, - сказал Озирис и кивнул на кресло.

В безмолвной тишине бессонных ночей Харлан до сих пор ещё нередко вспоминал первые дни Ученичества и свои отчаянные попытки отрешиться от Времени, разорвать все связи со своим Столетием.

Перед тем как сесть, я внимательно осмотрел пыльный паркет под креслом и даже подвигал кресло по полу. Озирис засмеялся, но ничего не сказал.

Рядовому Ученику требовалось почти полгода, чтобы узнать и осмыслить правду; понять до конца, что он уже никогда (в самом буквальном смысле этого слова) не сможет вернуться домой. И дело было не только в суровых законах Вечности, которые запрещали ему это, но и в неумолимом факте, что того дома, который он знал, могло уже больше не существовать, что в каком-то смысле этого дома вообще не существовало.

Когда я сел, голову Озириса скрыл угол ниши - видны остались только его ноги. Видимо, кресло было установлено в таком месте специально.

На разных Учеников это известие действовало по-разному. Харлан хорошо помнил, как посерело и вытянулось лицо его однокурсника Бонки Латуретта, когда Наставник Ярроу развеял их последние сомнения на этот счёт.

— Я от Иштар Борисовны, - сообщил я.

В тот вечер никто из Учеников не притронулся к ужину. Они сбились в кучку, словно согревая друг друга теплом своих тел. Никто не заметил отсутствия Латуретта. Было много шуток и смеха, но шутки не получались, а смех звучал фальшиво.

— Как дела у старушки? - благожелательно спросил Озирис.

Кто-то произнёс робким, дрожащим голосом:

— Вроде нормально, - ответил я. - Только много пьет.

— Выходит, у меня и мамы не было. Если я вернусь к родителям, в 95-е, они, наверно, скажут: «А ты откуда взялся? Мы тебя не помним. Чем ты докажешь, что ты наш ребёнок? У нас вообще не было сына. Уходи от нас и не выдумывай».

— Ну да, - сказал Озирис. - Что ей теперь остается…

Они нерешительно улыбались и кивали головами, одинокие мальчики, у которых не осталось ничего, кроме Вечности.

— В каком смысле?

— Тебя это не касается. Можно узнать причину твоего визита?

Латуретта обнаружили в постели. Он спал крепким сном. Его дыхание было подозрительно учащённым, а на левой руке виднелась небольшая красная точка, оставшаяся после укола шприца. К счастью, на неё сразу же обратили внимание. Вызвали Наставника, и несколько дней они боялись, что в их классе станет одним Учеником меньше, но всё обошлось. Через неделю Бонки уже сидел за партой. Но Харлан был дружен с ним и знал, что рана, оставленная в его душе этой ужасной ночью, так и не зажила.

— Когда меня представили Иштар Борисовне, - сказал я, - она обратила внимание на то, что я много думаю об абстрактных вопросах. О том, откуда взялся мир. О Боге. И так далее. Я тогда действительно размышлял на эти темы. В общем, Иштар Борисовна велела вас найти, потому что вы хранитель сакрального предания и знаете все ответы…

— Знаю, - подтвердил Озирис, - как не знать.

А теперь Харлану предстояло объяснить, что такое Реальность, девушке, которая, в сущности, была немногим старше тех мальчиков, и объяснить так, чтобы она поняла раз и навсегда. У него не было выбора. Нойс должна знать, что их ждёт и как ей себя вести.

— Может быть, вы дадите мне что-нибудь почитать? Я имею в виду, что-нибудь сакрально-вампирическое?

Он начал рассказ. Они сидели в конференц-зале за длинным столом, рассчитанным человек на двадцать, ели консервы, замороженные фрукты, пили холодное молоко, и Харлан рассказывал.

Озирис выглянул из алькова (его лицо появлялось передо мной, когда он наклонялся вперед).