Лаки спокойно сказал: — Вам лучше взять нас с собой, командующий.

Донахью сардонически улыбнулся.

— Почему? Иначе меня освободят от должности по приказу Совета Науки? Вы не сможете связаться с Землей до моего возвращения; а потом пусть освобождают.

— Мне кажется, вы не все продумали, командующий, — сказал Лаки. — Вас освободят от должности приказом, имеющим обратную силу. Заверяю вас, так и будет сделано. Во всех документах будет сообщаться, что первый полет аграв-корабль совершил не под вашей командой, а под командой вашего преемника. Будет сделано официальное сообщение, что вы на борту не находились.

Командующий Донахью побледнел. Он встал; на мгновение показалось, что он бросится на Лаки.

Лаки спросил:

— Ваше решение, командующий?

Голос Донахью казался неестественным:

— Вы полетите.

* * *

Остаток дня Лаки провел в архиве, изучая досье людей, занятых в проекте, а Верзилу под присмотром Пеннера водили из лаборатории в лабораторию и от одного испытательного стенда к другому.

Только после ужина, вернувшись в свои помещения, они остались наедине. То, что Лаки молчал, было неудивительно: он никогда не отличался разговорчивостью; но между глаз его пролегла маленькая складка. Верзила знал, что это признак сосредоточенности.

Он спросил:

— Есть какие-нибудь успехи, Лаки?

Лаки покачал головой.

— Должен признаться, ничего интересного.

Он прихватил с собой из библиотеки книгофильм, и Верзила разглядел название: «Современная роботехника». Лаки начал методично просматривать фильм.

Верзила нетерпеливо заерзал.

Он переместил большой пистолет в правую руку и двинул меня им снова. Вот теперь мне действительно требовался стоматолог. Малый в бессознательное состояние меня не ввел, однако с чисто практической точки зрения я решил в оном побыть. Голове позволил упасть. Снова бить меня малый не стал.

— Ты все время будешь его смотреть, Лаки?

— Боюсь, что да, Верзила.

Сквозь полузакрытые глаза я наблюдал, как три омакинтошенные личности сняли с бессознательного доктора Ница одежду. Стоматологом он был довольно упитанным — как и все люди его профессии. Один гад вытащил что-то из кармана, а картонную упаковку небрежно швырнул через плечо. Она приземлилась у моих ног: торговая марка гласила «ЗверьШтюк» — одно из тех внушающих ужас цианакрилатных клеящих веществ, для которых не существует известных растворителей. Если попадет на пальцы — не трогайте их, понадобится верное хирургическое вмешательство. Один из тройки намазал им все сиденье стоматологического кресла и сверху усадил голого доктора Ница, пошире расставив ему ноги. После чего они употребили вещество и на другие проказы, о которых вам здесь читать охоты нет, а я бы с радостью забыл. Сказать вам правду, здесь я и впрямь отключился по-честному. Отсроченный шок, что-то вроде.

— Ничего, если тогда я пойду к Норричу?

Когда я вернулся в чувство, обнаружилось, что рот мой полон маленьких твердых царапучих камешков, которые я исправно выплюнул в ладонь. Ну да — разнообразные пломбы, само собой.

— Иди. — Лаки на мгновение оторвался от фильма и снова склонился к нему. Руки его были скрещены на груди.

Трое в макинтошах уже ушли, поэтому я подобрался ближе к сидящему доктору Ницу. Глаза его были более-менее открыты.

Верзила закрыл за собой дверь и на мгновение остановился. Он слегка нервничал. Он знал, что сначала нужно бы обсудить с Лаки, но искушение…

Он сказал себе:

— Полицию? — спросил я. Он не подал мне и знака. — Послушайте, — сказал я, — вам нужна «скорая помощь», а они все равно вызовут полицию. Странно будет выглядеть, если мы сами не сделаем этого сразу.

— Я ничего не собираюсь делать. Просто кое-что проверю. Если я ошибся, значит ошибся, и ни к чему беспокоить Лаки. Но если я прав, то у меня будет что ему сказать.

Он медленно и осторожно кивнул, словно только что осознал: он уже немолод. В действительности же ему было чуть за сорок — или побывало столько еще утром. Я и сам чувствовал, как годы взяли свое.

Он позвонил, дверь сразу открыли. Норрич — его слепые глаза были направлены на дверь — сидел за столом с шахматной доской и необычными фигурами.

Он сказал:

— Во-первых, — сказал я (слишком хорошо я разговаривать не мог из-за того урона, который нанесли моим зубам; он не мог разговаривать вообще по причинам, которые вскоре станут вам ясны), — во-первых, что именно я у вас должен забрать? — Голова его медленно повернулась, и взгляд уцепился за стену у самой двери. Я подошел к означенной стене. — Это? — Я показал на довольно дурно исполненный художественный свиток. Он покачал головой. По очереди я ткнул в несколько рамочек с дипломами внутри, призванных уверить клиента, что доктор Ниц Клык Пик лицензирован на выдергивание зубов в разумных пределах. Он продолжал качать головой и немо пялиться в стену. На которой больше ничего не было, кроме мушиного помета и вульгарной рекламы зубной пасты, изображавшей Мистера Тюбика Пасты футового роста с ручками и ножками, окруженного десятком-другим настоящих тюбиков упомянутого средства личной гигиены. Точнее, некогда окруженного, ибо теперь они были разбросаны по полу, раздавленные и выдавленные этими гадами. Я отодрал от стены самого Мистера Тюбика П. Он был наполнен мелким белым порошком.

— Да?

— Это Верзила, — сказал маленький марсианин.

Понятия не имею, каковы должны быть на вкус героин и кокаин, поэтому я не стал пробовать порошок с кончика пальца, как это делают по телевидению, если вы еще не спите в такое время ночи, но сомнений в том, что это не детская присыпка, у меня почти не возникло.

— Верзила! Входите. Садитесь. Член Совета Старр с вами?

Дверь закрылась, и Верзила осмотрел ярко освещенную комнату. Рот его сжался.

— Он знает. А с меня хватит на сегодня аграва. Меня водил доктор Пеннер, но я вряд ли что понял.

Я никогда не блистал на уроках умственной арифметики, но быстрая и ужасающая калькуляция подсказала, что я стал гордым, хоть и застенчивым владельцем более чем полукилограмма крайне противозаконного белого порошка. Скажем, восемьдесят тысяч фунтов в Амстердаме. А если точнее — скажем, полвека в каталажке. Не могу заверить вас, что меня это хоть как-то удовлетворило: восьмидесяти тысячам фунтов я рад, как кто угодно, ибо я не столь высокомерен, как мой брат, — но я всеми силами предпочитаю, чтобы мне их тихонько скинули в «Юньон де Банк Сюисс»; таскать это с собой в немыслимом тюбике от зубной пасты, полном приговоров, мне как-то не хочется.

Норрич улыбнулся.

Д-р Ниц принялся издавать тревожные звуки. Я, конечно, всегда был филантропом, но впервые в жизни мне довелось высмаркивать нос китайскому стоматологу. Ртом он дышать, разумеется, не мог. Затем я по телефону вызвал «скорую помощь» и полицию и сделал ноги, ибо я нацелен на выживание.

— Вы не один такой, но если отбросить математику, основной принцип понять нетрудно.



— Да? Не хотите ли объяснить? — Верзила сел в большое кресло и принялся рассматривать верстак Норрича. Под ним лежал Мэтт, положив голову на лапы и не отрывая взгляда от Верзилы.

«Пусть себе говорит, — думал Верзила. — Пусть говорит, а я найду возможность».

Вернувшись в отель, я позвонил Иоанне — вы знали, что из Китая можно Лондон набирать? — и сказал ей — но сдержанно, — что у ее зубастого друга не все в порядке, да и супруг ее видал деньки получше. Она велела мне собрать побольше мелочи, спуститься на улицу к телефону-автомату и перезвонить. Что я и сделал, ибо всегда готов услужить. Вскоре связь между нами наладилась — и линия оказалась изумительно чиста.

— Ну, слушайте, — сказал Норрич. Он взял одну круглую фигуру. — Тяготение есть одна из форм энергии. Вот такой предмет, какой я держу, находится под действием гравитационного поля; если ему не дать двигаться, говорят, что он обладает потенциальной энергией. Если я его выпущу, эта потенциальная энергия преобразуется в движение — это называется кинетическая энергия. Под действием поля тяготения он будет падать все быстрее и быстрее. — Он выпустил фигуру, и та упала.

— На самом деле все очень легко, Чарли-дорогуша, — сказала она, когда я развернул перед ней весь гобелен своего смятения. — У тебя есть ручка или карандаш?

— Пока — бах! — сказал Верзила.

— Разумеется, есть, — рявкнул я, — но какого черта…

Фигура ударилась о пол и откатилась.

Норрич наклонился, как будто хотел ее подобрать, но потом сказал:

— Тогда записывай. Укрой, э, средство гигиены, где-нибудь на себе. Завтра утром пораньше вылетай из Гонконга в Дели. Затем — из Дели в Париж. Затем садись на рейс «Эр Франс» Зед-Зед 690 до аэропорта Дж. Ф. Кеннеди, Нью-Йорк. Записал правильно? ОК. Теперь, после взлета зайди в туалет — извини, дорогуша, я никогда не привыкну говорить «уборная» — и отвинти смотровой лючок за унитазом. Спрячь барахло там. В Кеннеди пройди таможню и возьми билет на рейс Зед-Зед 887 до Чикаго: тот же самолет, но теперь это внутренний рейс и никакой таможни, понимаешь? После взлета изыми средство гигиены. Позвонишь мне из Чикаго, и я скажу тебе, что делать дальше. ОК?

— Не достанете ли ее, Верзила? Я не уверен, куда она откатилась.

Верзила сдержал свое разочарование. Он поднял фигуру и дал ее Норричу.

— Нет, — ответил я.

Тот сказал:

— Как это — «нет», дорогуша?

— До недавнего времени это была единственная возможность преобразования потенциальной энергии — превращение ее в кинетическую. Конечно, и кинетическую энергию можно использовать. Например, водопад Ниагара производит электричество, но это совсем другое дело. В космосе гравитация вызывает только движение. Возьмем систему спутников Юпитера. Мы на Юпитере-9, на краю системы. В пятнадцати миллионах миль от центра. По отношению к Юпитеру мы обладаем гигантским количеством потенциальной энергии. Если мы попытаемся перебраться на Юпитер-1 — спутник Ио, который всего в двухстах восьмидесяти пяти тысячах миль от Юпитера, мы должны будем падать много миллионов миль. При этом мы приобретем огромную скорость, и чтобы этого не случилось, нам пришлось бы с помощью гиператомного мотора замедлять движение, направляя импульс в противоположную сторону. Для этого нужно очень много энергии. И если мы хоть немного промахнемся, то будем продолжать падать — и в одно единственное место, к самому Юпитеру. А это означает мгновенную смерть. Даже если мы благополучно приземлимся на Ио, возникает проблема возвращения на Юпитер-9: нам придется подниматься на миллионы миль, преодолевая чудовищное притяжение Юпитера. Чтобы совершать полеты меж спутниками Юпитера, нужна очень большая энергия.

— Так, что как бы — «нет». В смысле — нет, я не стану этого делать. Я видел фильм о Сан-Квентине[101] и терпеть не могу все его камни до единого. Я смою эту дрянь в то, что ты называешь «туалетом», как только вернусь в отель. И пожалуйста, не пытайся меня переубедить, ибо я уже настроился.

— А аграв? — спросил Верзила.

— Чарли.

— Ага! Это совсем другое дело. С помощью конвертера аграва потенциальная энергия может превращаться в другие виды энергии, помимо кинетической. В аграв-коридоре, например, сила тяготения в одном направлении используется для поддержания гравитационного поля в другом направлении. Люди, двигающиеся в одном направлении, снабжают энергией тех, кто движется в противоположном. Таким образом, пользуясь этой энергией, вы падаете, но ваша скорость не растет. Вы можете даже передвигаться со скоростью, меньшей скорости падения. Понятно?

— Да?

Верзила не был в этом уверен, но сказал:

— Помнишь, я уговорила тебя сделать вазэктомию сразу после того, как мы поженились?

— Продолжайте.

— Да.

— В космосе все по-другому. Тут нет второго поля тяготения, куда можно переместить энергию. Энергия преобразуется в гиператомное поле и запасается. Таким образом, корабль может переместиться от Юпитера-9 на Ио с любой скоростью, меньшей скорости движения, и при этом ему не нужна энергия для замедления. Вообще никакая энергия не нужна, за исключением той, которая используется для уравнивания скорости с орбитальной скоростью Ио. И полная безопасность, так как корабль все время под контролем. В случае необходимости тяготение Юпитера может быть совсем нейтрализовано. Возвращение на Юпитер-9, конечно, требует энергии. Этого не обойти. Но теперь можно использовать энергию, запасенную в гиператомных полевых конденсаторах. Энергия гравитационного поля Юпитера теперь будет выталкивать вас из его поля.

— В такой хорошенькой клинике?

Верзила сказал:

— Да.

— Звучит неплохо. — Он поерзал в кресле. Так он ни к чему не придет. Неожиданно он спросил: — Что это у вас на столе?

— Шахматы, — ответил Норрич. — Играете?

— Они тебе не сделали вазэктомию.

— Немного, — признался Верзила. — Меня научил Лаки, но с ним играть неинтересно. Он всегда выигрывает. — И небрежно спросил: — А вы как играете в шахматы?

— Боже праведный! — вскричал я в ужасе и смятении. — Да я же мог бы родить ребенка!

— Слепой?

— Гм…

— Не думаю, дорогуша. А сделали они вот что — имплантировали тебе в, э, пах крохотную взрывную капсулу с часовым механизмом на кварцевом распаде. И взрывается она — дай поглядеть — через десять дней. Извлечь ее оттуда, не активируя механизм абсолютной надежности, может лишь тот парень, который ее туда поставил. Поэтому прошу тебя — не позволяй никому туда лазить: ты мне как бы нравишься какой есть, знаешь ли. Эй, Чарли, ты еще тут?

— Ничего. Я не обижаюсь… Объяснить легко. Доска намагничена, фигуры из легкого металлического сплава, они не упадут и не сдвинутся, если я их случайно задену. Попробуйте, Верзила.

— Да, — с оттяжкой произнес я. — Очень хорошо. Продиктуй-ка мне еще раз номера этих рейсов. И вот еще, Иоанна?

Верзила взялся за одну фигуру. Она подавалась так, будто застряла в густом сиропе, потом высвободилась.

— Да, дорогуша?

— И вы видите, — продолжал Норрич, — что это не совсем обычные шахматные фигуры.

— Скажи тому парню, который знает, как вытащить из меня этот прибамбас, чтобы он очень, очень осторожно переходил дорогу, э?

— Больше похоже на шашки, — согласился Верзила.

— Это чтобы я их не сбивал. Но они не совсем плоские. На них вырезаны рисунки, которые я легко могу нащупать. С другой стороны, они напоминают обычные шахматные фигуры, и те, кто играет со мной, привыкают в считанные минуты. Посмотрите сами.

Действительно, Верзила понял легко. Круг с выступами, очевидно, ферзь, крест в центре другой фигуры — король. Шашки с параллельными наклонными черточками — слоны, квадрат — ладья, заостренные конские уши — кони, а круглые шашки без рисунка — пешки.

16

Верзила почувствовал, что зашел в тупик.

Маккабрей принимает на грудь больше, чем полезно, и пугается компетентным пугальщиком

— А что вы сейчас делали? Играли с собой?

— Нет, решал задачу. Фигуры расставлены таким образом, что есть один и только один способ выигрыша белых в три хода, и я пытаюсь найти этот способ.

Верзила неожиданно спросил:

Благовоспитан, искоса гляжу я Туда, где старый Лагган разместил У камелька и биту дичь, и что покраше Бог уступил за неименьем лучшей доли. «Старый браконьер»
— А как вы отличаете белых от черных?



Норрич рассмеялся.

— Приглядитесь внимательней. У белых фигур канавки по краю, у черных нет.

— Ага. Значит, вы просто запоминаете расположение фигур?

С ПОЛУЧЕНИЕМ ПОДОРОЖНЫХ я не стал задерживаться — даже для того, чтобы потерять свою тысячу фунтов за игорными столами достославного Макао; вместо этого запихал все, что у меня было, — ну почти все, — в чемодан и спустился к стойке портье расплатиться по счету и забронировать билет на ночной рейс. Малый за стойкой — и как это все они ухитряются выглядеть такими одинаковыми? — сообщил, что у него в сейфе для меня кое-что есть. Будь мне куда бежать, осмелюсь выразиться, я бы — побежал. А так я издал индифферентное «о, а?». Малый за стойкой покрутил сейф и выудил из недр его толстый конверт; корявой рукою он был адресован «Другу бедных», и малый не удосужился снять пришпиленный клочок бумаги, на котором значилось: «Для слишком грузного парня, похожего на еврея, который носит задом наперед воротничок и очень много пьет». Я не гордый, я открыл конверт — в нем содержалась записка: «Уважаемый отец, я сыграл на ваши бабки в кости и сделал пять пасов подряд а потом принял против двух других игроков и мне повезло и я взял только 5 % себе за время и хлопоты и надеюсь что бедные помолятся за вашего покорного…» Помимо записки, конверт содержал неправдоподобный ком наличной валюты всевозможных стран мира. Отели вроде того, где остановился я, само собой, предоставляют круглосуточные банковские услуги, и я приобрел банковский чек на свой выигрыш (и большую часть тысячи фунтов своих карманных денег) и отослал его бедным, как требовала моя совесть. Единственный бедный, которого я в тот момент сумел припомнить, был Ч. Маккабрей, проживающий по Аппер-Брук-стрит, Лондон, Дабль-Ю-1. Всегда буду вспоминать того славного американца — единственного честного человека, которого я встречал в жизни.

— Это нетрудно, — ответил Норрич. — Может показаться, что для этого нужна фотографическая память, на самом же деле мне просто нужно каждый раз проводить рукой по доске. Заметьте, что клетки тоже разделены канавками.

Верзила дышал с трудом. Он забыл о квадратах доски: они действительно были разделены бороздками. Ему казалось, что он сам ведет шахматную партию и проигрывает.

Безболезненная добыча суммы, эквивалентной еще одному офорту Рембрандта, для альбома, сберегаемого на черный день, всегда производит успокоительное действие на мои нервные окончания, но еще задолго до того, как такси вывалило меня у аэропорта, я вибрировал снова. Это не обязательно плохо; окажись я способен на дерзкую личину, меня тут же задержали бы как явного злоумышленника, но поскольку меня всего корежило от ужаса, ребятки с таможни и громилы службы безопасности лишь отмахнулись от меня: явный случай пляски Святого Витта или болезни Паркинсона, хорошо известных профессиональных заболеваний среди секретарей курий.

— Не возражаете, если я посмотрю? — спросил он, — Может, найду нужный ход.

— Пожалуйста, — ответил Норрич. — Может, подскажете. Я сижу уже с полчаса и начинаю злиться.

Все колотилось весело, аки свадебный колокол, до последнего отрезка путешествия — из Парижа в Нью-Йорк посредством «Эр Франс». Чересчур весело вообще-то, ибо к тому времени я несколько назюзюкался — обедать-то надо, сами понимаете, а на обед у меня было несколько перемен шотландского виски, — и по пути в уборную, иначе туалет, присаживался, довольно непредумышленно, на колени нескольким попутчикам. Реакции их варьировались от «У-у, какой дерзкий» через «Ach, du lieber Augustine»[102] до «Pas gentil, ca!»,[103] хотя один бесстрастный китайский джентльмен проигнорировал меня совершенно, сделав вид, что колени его абсолютно свободны от каких бы то ни было Маккабреев. Запершись наконец в сортире — иначе дальняке, — я обнаружил, что не вооружился пассатижами, необходимыми для пассатирования смотрового лючка.

Наступило молчание. Немного погодя Верзила встал; тело его было напряжено, он старался двигаться совершенно бесшумно. Одним движением достал из кармана фонарик и подошел к стене. Норрич не менял своей позы над доской. Верзила бросил быстрый взгляд на Мэтта. Собака тоже не шевелилась.

Верзила поднял руку и, сдерживая дыхание, бесшумно выключил свет. Мгновенно стало абсолютно темно.

И я покантовался к своему месту — теперь под пристальным наблюдением стюардессы. Когда же она подошла поинтересоваться моим самочувствием, я уже решил прибегнуть к уловке: скажу ей, что у меня заело «молнию» на брюках, и потому ей следует добыть мне пассатижи, дабы я освободил Маккабрейскую сливную систему. Увы, мой обычно беглый французский бежал меня совершенно — послушайте, вот вы способны вспомнить, как по-французски будет «пассатижи», если назюзюкались? — потому пришлось прибегать к определенной доле языка жестов: я энергично указывал на свою ширинку, одновременно горланя слово «пассатижи» снова и снова. Английский стюардессы был несколько лучше моего французского.

Верзила помнил, в каком направлении находится Норрич. Он посветил фонариком, услышал негромкий топот, а потом удивленный и слегка недовольный голос Норрича:

— Зачем вы выключили свет, Верзила?

— «Пюссать» же пёнимэр, — рассудительно произнесла она. — Не штёэсь этё «ижэр», ёэ?

— Вы себя выдали! — торжествующе закричал Верзила. Он осветил фонариком широкое лицо Норрича, — Вы совсем не слепы, вы шпион.

— «Пассижэр», пассажировать! — необузданно вскричал я. — Это — да, это как «дирижёр», «кондюктёр», только наоборот! — И я еще раз показал на ту область брюк, где размещена моя личная дирижерская палочка страстей. Стюардесса в ликовании всплеснула руками — ее осенило понимание:

— Ах! Тюпэр же пёнимэйи! Вю хотирэ пэрэдай лё пилёт, наш кондюктёр, штё жёларэ тот душ, котёр женераль де Голль,[104] наш дирижёр, юстроилль франсэз насьон, не так?

Глава девятая

— Ох милостивый йисус и чипсы в томатном соусе! — вздохнул я, оседая в кресло. Стюардессу это выражение озадачило: она удалилась и привела с собой другую — полиглота темноватого оттенка и баритонального тенора.

Аграв-корабль

— Аз реку великобританьски справнее онуй, — прорычала новая. — Истолкуй, коли чего испрашиваешь.

Норрич воскликнул:

Тем не менее она знала, что такое пассатижи (по-французски это «тэнай», как вам сообщит любой трезвый человек). Пятью минутами спустя опасный порошок уже был безопасно запассатижен за унитаз, а я брал себя в руки на полу уборной.

— Не знаю, что вы делаете, но, ради космоса, не делайте резких движений: Мэтт может броситься на вас!

— Вы хорошо знаете, что я делаю, — ответил Верзилу — потому что видите: на вас направлено игольное ружье. Вы, наверно, слышали, что я стреляю метко. Если ваша собака сделает шаг ко мне, я ее прикончу.

— Возьми себя в руки, — строго выговаривал я себе. — Ты должен не возбуждать подозрений. Ты не можешь позволить себе размещение на какой-нибудь иноземной киче с часовым механизмом на кварцевом распаде, уютно расположившемся рядом с твоими «ваз деференс».[105] Роль поскромнее — вот что ты должен играть.

— Не трогайте Мэтта. Пожалуйста!

Потому я прогулялся по проходу до своего места, небрежно поигрывая пассатижами и насвистывая невозмутимый пассаж из «Кози Фан Тутти»,[106] — после того как искусно оставил ширинку раззявленной, дабы поощрить наблюдателей к пониманию цели моей миссии. Полагаю, ни один более не удостоил меня ни взглядом.

Верзилу смутила боль в голосе Норрича. Он сказал:

— Пусть сидит спокойно, и я его не трону. Мы увидимся с Лаки. И если встретим кого-нибудь в коридоре, не говорите ничего, кроме «Добрый вечер». Я иду сразу за вами.

Все продолжало идти изумительно гладко, и совсем, совсем скоро я уже оказался в дивном Чикаго — ощущая себя ничуть не хуже, чем в начале путешествия. (Подозреваю, что хваленый «синдром сбоя биологических часов» — не что иное, как обычное похмелье коммерции. Мне определенно было не гаже, нежели обычно можно ожидать в такое время суток.)

Норрич сказал:

Ветреность Чикаго[107] сугубо преувеличена: я сам намного ветренее. По пути в отель я напрягал зрение сквозь окна такси, тщась хоть краем глаза поймать каких-нибудь гангстеров за пришиванием грязных продажных «светофоров» «кочергой» либо за «базаром» со своими «марухами» при помощи «апельсинов», но никто не соблаговолил. Когда я пожаловался на это таксисту, он лишь смачно хмыкнул.

— Я не могу идти без Мэтта.

— Никсон у нас уже есть, — бросил он через плечо. — Кому теперь нужен Капоне?

— Можете, — ответил Верзила. — Всего пять шагов по коридору. Даже если вы и в самом деле слепы, сможете пройти. Ведь головоломки собирать можете?

* * *

Я сделал вид, что понял: о Капоне я, само собой, слыхал — за ним останется место в истории, не так ли?

При звуке открывшейся двери Лаки оторвался от книгофильма и поднял голову.

Отель мой на самом деле был тем же, в котором я останавливаюсь по всему миру, только чуть повыше остальных. Никогда не заменят они ни «Клариджа», ни «Коннота»,[108] а тем паче — двухэтажные апартаменты пентхауса в «Бристоле» (это Париж, Франция), однако, по крайней мере, в этих новых вы всегда знаете, на что записываетесь. Вам точно известны размер и пружинистость кровати, вы наверняка знаете, каким окажется обслуживание в номерах, если вам удастся заставить их снять трубку, — и вы достаточно учены, чтобы не оставлять обувь в коридоре за дверью.

— Добрый день, Норрич. Где Мэтт?

Верзила заговорил, прежде чем Норрич ответил:

Я навестил сортир — иначе туалет — а кто б на моем месте пренебрег? — и обнаружил, что фаянсовый урыльник защищен обычной полосой «санированной» бумаги. (Это призвано заверить американцев, что садиться безопасно, ибо американцы, как всем хорошо известно, трепещут перед микробами. Гостиничное руководство обожает сие средство за «рентабельность»: обмотать приемное устройство бумагой и дунуть в него аэрозолем — гораздо быстрее, чем наделе его почистить. Это не обманывает только арабов: они на сиденье становятся.) После чего я принял проворный душ (запрограммированный либо вас ошпаривать, либо замораживать; под ним невозможно находиться долго — снова «рентабельность», изволите ли видеть) и, нацепив свежую тряпицу-другую, проворно подискутировал с собой. И в итоге перед звонком Иоанне я протелефонировал Блюхеру — по причинам, кои вскоре станут вам ясны. Блюхер, похоже, лучился весельем.

— Мэтт в комнате Норрича, и Норричу он не нужен. Пески Марса, Лаки, Норрич слеп не больше нас с тобой!

— Что?

— Похоже, вы положительно лучитесь весельем, — кисло произнес я.

Норрич начал:

— Ваш друг ошибается, мистер Старр. Я хочу сказать…

— Ну, мистер Маккабрей, сказать вам правду, мне только что позвонил один китайский джентльмен — он не вполне работает на меня, но иногда подкармливает новостями, просто смеху ради, понимаете? — и сказал, что вы сидели у него на коленях примерно сорок минут спустя после вылета из Парижа, Франция.

Верзила выпалил:

— Неожиданная воздушная яма. Я отчитал кондюктёра — простите, пилёта — за неуклюжее вождение.

— Заткнитесь! Я буду говорить, а вы ответите, когда вас попросят.

Лаки сложил руки.

— Если не возражаете, мистер Норрич, я хотел бы послушать, что хочет сказать Верзила. Между прочим, Верзила, убери ружье.

С недовольном выражением Верзила послушался. Он сказал:

— Воздушная яма на высоте 30 000 футов? Ну да, еще бы. И номер с пассатижами — только не говорите мне, что вы испробовали старый трюк со смотровым лючком за унитазом. Что, правда? Нет, в самом деле?

— Понимаешь, Лаки, я с самого начала заподозрил этого подонка. Эти головоломки заставили меня призадуматься. Он слишком хорошо с ними справляется. Я сразу подумал, что он и есть шпион.

Если бы я не знал, что чувства юмора за ним не водится, я бы решил, что он подавил смешок.

— Вы вторично называете меня шпионом, — воскликнул Норрич. — Я этого не потерплю.

— Слушай, Лаки, — продолжал Верзила, не обращая внимания на слова Норрича, — очень хитро придумано: его считают слепым. Он может увидеть все, что захочет, и никто не подумает, что он видит. От него не будут скрываться. Не будут ничего прятать. Он может смотреть прямо на самый важный документ, а они подумают: «Это всего лишь бедняга Норрич. Он ничего не видит». Больше того, о нем вообще не подумают. Пески Марса, для шпиона это просто отличное укрытие.

— Эй, — продолжал он, — а вы попробовали вещество после того, как его изъяли? Иными словами, там ведь действительно может оказаться зубной порошок, а?

Норрич с каждым моментом выглядел все более удивленным.

— Оно могло им оказаться с самого начала, насколько мне известно.

— Но я действительно слеп. А что касается головоломок и шахмат, я объяснил…

— Хм? О. Да, разумно. Что ж, я бы вам советовал сейчас позвонить своей старушке и сделать в точности то, что она вам скажет. Кое-кто из наших ребят будет как бы всегда под рукой со свежими подгузниками, но вы их не увидите. И больше не звоните мне, пока не вернетесь в ВБ, если не случится ничего такого, с чем по правде не сможете справиться сами. ОК?

— Конечно, объяснили, — презрительно ответил Верзила. — Вы уже много лет объясняете. А почему вы сидите в своей комнате в одиночестве и при свете? Когда я с полчаса назад вошел, Лаки, свет горел. Он не зажег его для меня. Выключатель слишком далеко от него. Почему?

— Вы имеете в виду — вроде смерти?

— А почему бы и нет? — ответил Норрич. — Мне все равно, но я сижу при свете для удобства тех, кто ко мне приходит, как вы.

— Ох, господи, нет, — серьезно ответил он. — Если ненароком умрете, звонить нам не нужно ни под каким видом: нам придется вас денонсировать, таково основное правило, верно?

— Ну, хорошо, — сказал Верзила, — он может всему придумать объяснение: как играть в шахматы, как различать фигуры — все. Однажды он чуть не забылся. Уронил фигуру и наклонился, чтобы подобрать ее, но вовремя опомнился и попросил меня подобрать.

— Обычно я по звуку определяю, куда что-нибудь упало. Но фигура покатилась.

— Верно, — подтвердил я с равной серьезностью. После чего сказал: — Я полагаю, вам не хотелось бы сообщать мне, в чем вообще дело?

— Давайте объясняйте, — сказал Верзила. — Это вам не поможет, потому что одно вы объяснить не сможете. Лаки, я захотел проверить его. Хотел тихонько выключить свет и посветить ему в глаза фонариком. Если он не слеп, то подпрыгнет или мигнет — как-нибудь себя выдаст. Я был уверен, что прижму его. Но мне даже и этого не понадобилось. Как только я выключил свет, бедняга забылся и спросил: «Зачем вы выключили свет?..» Но откуда он знал, что я выключил свет, Лаки? Откуда?

— Верно, — ответил он. Я повесил трубку. И позвонил Иоанне.

— Но… — начал Норрич.

— Дорогушечка! — возопила она, когда я доложил ей новости. — Чудненько! Теперь посиди у телефончика со стаканчиком, я к тебе кого-нибудь пришлю.

Верзила продолжал:

— Тебе известно, сколько тут времени? — возмущенно провякал я.

— Он может на ощупь различать шахматные фигуры и собирать головоломки и все прочее, но определить на ощупь, светло или нет, нельзя. Он должен это видеть.

— Я знаю, сколько времени тут, Чарли; а какое время у вас в Чикаго?

Лаки сказал:

— Я думаю, пора предоставить слово мистеру Норричу.

— Время ужина, — прорычал я, ибо лисица спартанского мальчика неумолимо глодала мои жизненно важные органы.

Норрич ответил:

— Что ж, тогда посиди с двумя стаканчиками, дорогуша. Тот, кто тебя навестит, угостит тебя великолепным ужином, обещаю.

— Благодарю вас. Я слеп, член Совета, но моя собака не слепа. Когда я вечером выключаю свет, для меня это безразлично, но для Мэтта это сигнал ложиться спать, и он отправляется на свою подстилку. Я слышал, как Верзила на цыпочках подошел к стене в направлении выключателя. Он старался двигаться беззвучно, но человек, который слеп уже пять лет, слышит и шаги на цыпочках. Когда он остановился, я услышал, как Мэтт направился в свой угол. Не нужно быть очень умным, чтобы понять, что случилось. Верзила стоял у выключателя, а Мэтт направился спать. Очевидно, Верзила выключил свет.

— Ох, ну так и быть, — сказал я, как частенько говаривал и прежде. Еще один бунт подавлен, еще один форпост сдался. Зачем нации платят такие огромные жалованья генералам, если женщинам эта работа удается гораздо лучше — и без всяких армий? Я решился на чистку зубов — ну и на стаканчик, само собой, одно не заменит другого.

Инженер повернул свое невидящее лицо вначале в сторону Верзилы, потом Лаки, как будто ожидал ответа.

Лаки сказал:

— Почему, почему, ну почему Маккабрей? — спрашивал я себя, полируя оставшиеся дентикулы (инициалы мои вообще-то Г.С.Ч. Маккабрей, но что уж там, что уж там), — за что ты сносишь эти стрелы и каменья?[109]

— Да, понимаю. Похоже, мы должны извиниться перед вами.

Гномье лицо Верзилы несчастно сморщилось.

Ответ был прост, ибо вопрос ставился лишь риторически: либо сносить эти стрелы и каменья, либо потерять свою долю в обмене жизнь-на-смерть, о котором мы уговорились с Блюхером. У меня не имеется особых возражений против смерти как таковой — она уплачивает по всем счетам и перекладывает на чужие плечи необходимость прятать порнограммы, незаконное оружие, уличающие письма: все это теряет в важности, когда на вас сверху вываливают шесть футов грязи. С другой стороны — я отчетливо помню, как сурово говорил «с другой стороны» своей зубной щетке, ее прополаскивая, — с другой стороны, вишь-ли, смерти в данный момент я не жаждую. Перво-наперво, на меня пока не снизошла господня благодать, а если говорить по существу — я весь пылал жаждой мести вероломной Иоанне, сыгравшей со мною такую кошмарную шалость с имплантатом капсулы кварцевого распада. (В аэроплане я уже собирался просить стюардессу прислушаться к моим «везикулэ се-миналес»[110] и сообщить, не слышит ли она какого-нибудь тиканья, но меня снова подвело владение французским. Как бы там ни было, она, возможно, все равно расценила бы просьбу как очень странную.)

— Но, Лаки…

«Хей-хо!» — подумал я и быстренько порысил в гостиничную аптеку, где совершил покупку-другую. Не думаю, что когда-либо раньше у них спрашивали полкило детской присыпки. Кроме того, я приобрел конвертов покрепче и марок. Много марок. Краткое путешествие обратно в номер, еще одно — в почтовое отделение, и вскоре я уже развалился в кресле, а мои синдромы реактивного отставания прекрасно реагировали на лекарство, которым я их поил, хоть голод мой и оставался неутоленным. Только такой железный человек, как я, мог выстоять противу соблазна позвонить и заказать сэндвич-два, но я вверился Иоанне: если она говорит, что в недалеком будущем я съем хороший ужин, то недалекое будущее и есть то, где я упомянутый ужин съем.

Лаки покачал головой.

— Оставь, Верзила! Никогда не цепляйся за теорию, если она не подтверждается. Надеюсь, вы поймете, мистер Норрич, что Верзила делал только то, что считал своим долгом.

Не сказать, чтобы я не испытывал ни ёрза трепидации в ожидании принимающей стороны. К тому времени, когда блямкнули в дверь, я уже разложил в уме шансы: семь к трем говорили, что это будет мафиозо с набивными плечами, который «обшмонает» меня прежде, чем угощать «спагетти кои вонголе»[111] плюс прожаренными маленькими «дзуккини»[112] с неощипанными цветочками и кучами жареных «пиперони»[113] на гарнир; однако десять к семи утверждали, что явится изящная садистка, которая обшмонает меня лишь глазами, после чего заставит пригласить себя в «Сарди»[114] или куда-нибудь вроде, и там потребует заказать фазана под стеклом — самую тоскливую бакалею на свете.

— Я хотел бы, чтобы он сначала задавал вопросы, а потом действовал, — холодно ответил Норрич — Я могу идти? Не возражаете?

Я оказался не прав — далеко не впервые. Ибо когда я ответил на блямканье, в номер ко мне просочился не кто иной, как дородный китайский джентльмен, на чьих коленях я некоторое время гнездился в «Боинге-747».

— Пожалуйста. Но у меня официальная просьба: никому не рассказывайте о происшедшем. Это очень важно.

— Харроу, — крайне учтиво сказал он.

Норрич ответил:

Я взглянул на его галстук:

— Вообще-то это похоже на арест без законных оснований, но пусть. Не буду об этом говорить. — Он направился к двери, безошибочно отыскал сигнальную плиту и вышел.

— Вы наверняка имели в виду Клифтон?[115] О да, простите, я понимаю — и вам херро. Выпьете?

Верзила сразу же повернулся к Лаки.

— Спасибо, нет. Я порагаю, вы городны? Кончайте сидеть.

— Это хитрость. Ты не должен был выпускать его.

Я и кончил. Вернее, встал.

Лаки оперся подбородком на руку; его спокойные карие глаза были задумчивы.



— Нет, Верзила, он не тот человек, которого мы ищем.

— Не может быть, Лаки. Даже если он слеп, по-настоящему слеп, это довод против него. Ну, конечно, Лаки, — Верзила приходил все в большее возбуждение. — Он мог подойти к v-лягушке, мог убить ее, не видя.

Вас едва ли удивит, что удостоили меня китайской еды — но в совершенно нерядовом китайском ресторане, безо всей этой мерзости, которой я ожидал по своим первым впечатлениям о Чикаго: этот город, похоже, стремится постичь, насколько низок может быть нижайший общий знаменатель. (Спешу прибавить, что кое-кто из моих лучших друзей может оказаться чикагцами — особо не афишируя этого факта, — но доводилось ли вам вдыхать аромат Чикаго-ривер, когда она катит свои сальные воды под девятью мостами Города Ветров? Известно, что из нее, прижимая к носам надушенные платочки, бежали аллигаторы. Что же до порывов дохлятины с самого озера Мичиган, «фу!» — и близко не точное слово.)

Лаки покачал головой.

Ресторан этот, как я упомянул выше, пока не подхватил экологию и отдаленно не напоминал те заведения, где балбесы смешивают три-четыре блюда и пожирают проистекающую гадость с чипсами и соевым соусом, а официанты непроницаемо наблюдают за ними, думая о своем. Нет, то было редкое место, где не существует меню — вам просто-напросто приносят череду крохотных блюд с безымянным чем-то, чтобы вы поедали их по одному и безо всякого соевого соуса. Я попытался не разочаровать этих преданных своему делу официантов и одаренных поваров; а также попробовал заработать себе репутацию быстрейшей палочки для еды на северном Среднем Западе.

— Нет, Верзила. Воздействие v-лягушки на мозг не зависит от зрения. Это прямой мозговой контакт. Обойти этот факт мы не можем. — Он медленно сказал: — Это мог сделать только робот. Только. А Норрич не робот.

Выяснилось, что моего хозяина зовут либо Ри, либо Ли: мои сомнения здесь совершенно искренни. В Оксфорде у нас был профессор-кореец, который, несомненно, грассировал свою фамилию как «Ри», однако был убежден, что писать ее следует «Ли». И не наблюдал в этом никакой аномалии.

— А это ты откуда знаешь?.. — Верзила смолк.

Пока мы бултыхали пальцами в мисочках, мой любезный хозяин учтиво пробормотал, что он порагает, будто у меня дря него есть пакет. Я задумчиво побултыхал еще.

— Я вижу, ты сам ответил на свой вопрос. Мы чувствовали его эмоции при первой встрече, когда v-лягушка была жива. У него есть эмоции, значит он не робот и не тот, кого мы ищем.

— Очень может быть, — сдержанно произнес я. — А может, с другой стороны, и нет. А что?

Но на лице у Лаки было выражение глубокой тревоги, он отшвырнул в сторону книгу по роботехнике, будто отчаялся найти в ней помощь.

Он воспитанно посмотрел на меня. Я отвечал ему сопоставимой воспитанностью:

* * *

— Видите ли, у меня нет инструкций транжирить образцы зубного порошка или средства по уходу за полостью рта на всех и каждого, как восхитительны бы ни были ужины, которыми они меня угощают.

Первый аграв-корабль назвали «Спутник Юпитера», и он не был похож на корабли, виденные Лаки. Размером с роскошный космический лайнер, но жилые помещения очень тесные, потому что девять десятых объема корабля занимал аграв-конвертер и конденсаторы гиператомного поля. От середины корабля отходили изогнутые лопасти, напоминавшие крылья летучей мыши. Пять в одну сторону, пять — в другую. Всего десять.

— Мистер Маккабрей, — массивно вымолвил он — или настолько массивно, насколько способны такие малые. — Вы наверняка достаточно опытны, чтобы знать: в этой конкретной сфере деятерьности не считается вежривым ири даже безопасным играть в, э-э, групеньких мудозвонов. У нас, как вы понимаете, имеются опредеренные ресурсы, а?

Лаки объяснили, что эти лопасти разрезают силовые линии гравитационного поля и превращают энергию тяготения в гиператомную. Очень прозаично, но они придавали кораблю зловещий вид.

— Ох батюшки, да, — поспешил согласиться я. — Батюшки, да. В самом деле, мне выпало удовольствие и честь познакомиться с вашим мистером Хо. А? Именно поэтому я вообще-то запасся страховкой. Я имею в виду, У меня довольно слабоумная марка рассудка, понимаете, никаких следов тяги к смерти или подобной чепухи; самосохранение — гораздо большее удовольствие, нежели саморазрушение, вы не согласны? Э? Или, скорее — «а», э?

Корабль стоял в огромном колодце, выкопанном в теле Юпитера-9. Крышка из сверхпрочного бетона отошла, и теперь в колодце была обычная для Юпитера-9 сила тяжести и обычное отсутствие атмосферы.

— Какие предосторожности вы предприняри, мистер Маккабрей?

Почти весь персонал проекта, около тысячи человек, собрался в природном амфитеатре. Лаки никогда не приходилось видеть одновременно столько людей в космических костюмах. Царило вполне естественное возбуждение; оно иногда проявлялось в возне, насколько это возможно при низкой силе тяжести.

Лаки мрачно подумал: «И один из этих людей в космических костюмах вовсе не человек».

— О, что ж — я как бы вверил зубной порошок Почтовой службе США: говорят, это неподкупные ребята. Ни мороз, ни слякоть, ни профсоюзы не способны помешать этим посыльным, и так далее. И все отправилось по надежному адресу. Старомодно, я знаю, но это лучшее, что я в тот момент сумел придумать. Я уверен, вы понимаете.

Но который? Как это определить?

— Мистер Маккабрей, — обходительно пробормотал он, наливая мне еще чашку восхитительного чая. — Есри вы встречарись с моим подчиненным мистером Хо, вы не можете не сознавать, что упомянутый надежный адрес можно извречь из вас быстрее, чем я успею договорить эту фразу.

Командующий произнес короткую речь; все слушали, охваченные волнением; Лаки, глядя на Юпитер, увидел рядом с ним огонек, не звезду, но полумесяц толщиной в ноготь, такой маленький, что его с трудом можно было рассмотреть. Если бы на Юпитере-9 была атмосфера, а не вакуум, полумесяц превратился бы в светлое пятнышко.

— Клянусь честью, да. Я это вполне понимаю, но адрес вовсе не секретен — достаточно поинтересоваться. Получатель — Торговый атташе Британского посольства в Вашингтоне: он подрабатывает, координируя безопасность или как там сейчас ее называют. Я уверен, вам это известно. Старый мой школьный друг: знает меня в лицо, изволите ли видеть. Я несколько даже работал на него в 1940-х, если вы меня понимаете. А на безопасности он слегка помешан — даже не помыслит отдать пакет никому, кроме лично меня. И я имею в виду — меня без сопровождения, разумеется. И если я не скажу неких правильных слов, он предоставит мне в Посольстве уютную спаленку, пока мне она будет потребна. Видите?

Лаки знал, что это Ганимед, Юпитер-3, самый большой спутник Юпитера, луна, достойная гигантской планеты. Она втрое больше земной Луны, больше планеты Меркурий. Она почти с Марс размером. Когда построят флот аграв-кораблей, Ганимед быстро займет важное место среди миров Солнечной системы.

Не рисуясь, он некоторое время подумал.

Командующий Донахью хриплым от волнения голосом провозгласил название корабля, и все собравшиеся группами по пять-шесть человек ушли под поверхность через многочисленные шлюзы.

— Вижу, — сказал он. (Английский малый сказал бы: «Да, вижу, как не увидеть», — но подлинные азиаты слова экономят.) — Сколько вы хотите? — спросил он.

Остались лишь те, кто полетит на «Спутнике Юпитера». Один за другим они поднялись на корабль. Первым — Донахью.

— Денег? — презрительно уточнил я. — Нисколько вообще. И еще меньше, боже упаси, хоть какую-то часть этого крайне дорогого зубного порошка, ибо, насколько я представляю себе, мне известно, что происходит с людьми, владеющими этаким продуктом, когда завладеть им стремится кто-то другой. Нет, я желаю лишь капельку информации. Я устал, и меня раздражает, изволите ли видеть, роль марионетки в пьесе, о которой я ничего не знаю. Это понуждение со случайно выбранных сторон оскорбляет мой интеллект. Я готов сражаться почти под любым флагом, если предлагают хорошие деньги, но сначала неплохо было бы разглядеть флаг. Я слишком дороден, чтобы играть, э, в глупеньких мудозвонов.

Лаки и Верзила поднимались последними. Когда они вошли, командующий Донахью недружелюбно отвернулся от них.

По тому, с каким видом он размышлял, я определил: он — человек умный. Насколько умнее меня — разумеется, оставалось вопросом открытым.

Верзила наклонился к Лаки и прошептал:

— Ты заметил, Лаки, Ред Саммерс на борту.

— Это впорне понятно, мистер Маккабрей, — наконец вымолвил он, — и мне кажется, ваш куратор распоряжарся вами без доржного уважения к вашему интерректу и, э, другим качествам. Я сограсен, что вам средует показать фраг, под которым вы сражаетесь, — но вы же понимаете, что дря начара мне средует поручить разрешение. А?

— Знаю.

— А, — согласился я.

— Это тот, кто пытался тебя убить.

— Знаю, Верзила.

Он пригласил меня в свой кабинет. Мы вошли. Звучит легко, но вхождение в кабинет подпольного китайского джентльмена, похоже, сопровождается разглядыванием вас сквозь дверные глазки, сканированием металлодетекторами и слушанием, как кабинетовладелец что-то бормочет в голосовые замки — всем тем, что так отравляет в наши дни качество жизни. Ну и смерти, конечно, если вдуматься. Хозяин дал мне стаканчик настоящего джон-смитовского «Гленливета», дабы мне было что потягивать, пока он набирает номер — настолько изобильный цифрами, что располагаться должен где-то очень, очень далеко. Вежливый взор, впертый в меня, пока хозяин дожидался соединения, не нес в себе никаких следов враждебности, но подействовал так, что я тоже ощутил себя где-то очень, очень далеко от дома, от родных и близких; можно было подумать, что хозяин оценивает меня в мерах сосновой древесины — или, быть может, цемента и тартальной проволоки. Я позволил пузику вывалиться до предела в надежде, что так я буду выглядеть менее рентабельным. Наконец в телефоне захрустело.

* * *

— Арро! — сказал хозяин.

Корабль поднимался величественно медленно. Поверхностная сила тяжести на Юпитере-9 составляет одну восемнадцатую земной, и хотя вес корабля все же достигал сотен тонн, не он был причиной этой медлительности. Даже если бы силы тяжести совсем не было, корабль оставался материальным и сохранял всю инерцию. Его было бы так же трудно привести в движение или же изменить направление движения, если он его начал.

— …может производить больше шума, — пробормотал я, поскольку никогда не могу устоять и не закончить цитату. Взгляд, по-прежнему впертый в меня, заострился, и мой хозяин переключился на язык, звучавший злобной пародией на валлийского диктора новостей, но, я полагаю, в действительности бывший одним из множества сортов китайского. Некоторое время он прищелкивал, хрюкал и насвистывал, затем немного послушал, как от сходных звуков, издаваемых собеседником, положительно вибрирует инструмент у него в руке. Это продолжалось довольно долго, затем на изумительно модулированном, хоть и несколько устаревшем французском он произнес:

Вначале медленно, потом все быстрее и быстрее колодец уходил вниз. Юпитер-9 съежился и превратился на экране в неровную серую скалу. Черное небо заполнилось созвездиями, Юпитер казался ярким шаром.

Подошел Джеймс Пеннер и положил руки на плечи Лаки и Верзилы.

— D\'accord. Au\'vour, re copain.[116] — Рисовался, должно быть. Положив трубку, он обернулся ко мне: — Вы бы не хотери вымыть руки, мистер Маккабрей?

— Не хотите ли заглянуть в мою комнату? В смотровой рубке пока ничего не предвидится. — Он широко улыбался, жилы на его мощной шее, казавшейся продолжением головы, натянулись.

Я осмотрел упомянутые члены: они и впрямь обильно потели. Откуда он узнал?

— Спасибо, — ответил Лаки, — вы очень добры.

Возвратившись из роскошно, однако причудливо обставленной ванной, я бросился в наступление.

— Ну, командующий вас уж точно не пригласит, и остальные побаиваются. Не хочу, чтобы вам было одиноко. Путь у нас долгий.

— Итак, мистер Ри? — Таковы были слова штурмовика, поведшие за собой мою атаку.