— …всего лишь ос-с-свободить этого раз-з-зъ-ебая из клетки! вы что, против?

— сожалею, сэр, но мы вызвали полицию…

— полицию?

Скорски бросил Иисуса и убежал, он бежал всю дорогу до неведомой мексиканской площади.

там был мальчишка, похлопавший его по колену, мальчишка, одетый во все белое, красивые глаза, таких красивых глаз он еще не видел.

— хотите выебать мою сестренку? — спросил мальчишка. — двенадцать лет.

— нет-нет, не очень, не сегодня.

мальчишка отошел, понурив голову, искренне огорчившись. Дэну взгрустнулось, ему было жаль мальчишку.

потом он встал и покинул площадь, но он пошел не на север, к стране Свободы, а на юг. в глубь Мексики.

когда он шел грязным глухим переулком, какие-то маленькие мальчишки принялись бросать в него камни.

но это уже не имело значения, по крайней мере, на сей раз он был в башмаках.

и то, чего он желал, было тем, что ему доставалось.

и то, что ему доставалось, было тем, чего он желал.

все было в руках идиотов.

говорят, проходя пешком через один маленький городишко, на полпути к Мехико, он был очень похож на лилового Иисуса — ну конечно, ведь, так или иначе, он ПОСИНЕЛ от тоски, а это почти одно и то же.

и больше его никто не видел.

быть может, это значит, что в Нью-Йорке ему не стоило так накачиваться коктейлем.

а быть может, и стоило.

Впечатлительная натура

покажите мне мужчину, который живет

один и имеет вечно грязную кухню, и в пяти

случаях из девяти я покажу вам незаурядного человека.

Чарльз Буковски, 27.6.67 г., после девятнадцатой бутылки пива

покажите мне мужчину, который живет

один и имеет вечно чистую кухню, и в восьми

случаях из девяти я покажу вам человека с мерзкой душонкой.

Чарльз Буковски, 27.6.67 г., после двадцатой бутылки пива

зачастую состояние кухни есть состояние ума; мыслители — люди запутавшиеся, нерешительные, люди уступчивые, их кухни, как и умы, завалены мусором, грязной утварью, помоями, но они отдают себе отчет в состоянии собственных умов и даже находят в нем своеобразный юмор, иной раз, в яростной вспышке огня, они бросают вызов предвечным божествам, и на них снисходит ярчайший свет, который мы иногда зовем вдохновением; точно так же иной раз они напиваются почти до бесчувствия и затевают на своих кухнях уборку, но вскоре всюду вновь воцаряется беспорядок, а они вновь погружаются во тьму и вновь нуждаются в выпивке, таблетках, молитве, сексе, удаче и спасении, а вот человек с вечно опрятной кухней — явный урод, берегитесь его. какова его кухня, таков и рассудок: все в полном порядке, все разложено по полочкам, жизнь, при полном непротивлении с его стороны, быстро выработала у него прочно укоренившийся комплекс защитного, убаюкивающего мышления, стоит послушать такого человека десять минут, и станет ясно: что бы в своей жизни он ни сказал, все будет полной бессмыслицей и тягомотиной, это человек из цемента, цементных людей куда больше, чем всех остальных, короче, если вы ищете живого человека, загляните сперва к нему на кухню — сэкономите уйму времени.

однако женщина с грязной кухней — это совсем другое дело, с точки зрения мужчины, если она нигде не работает и бездетна, то чистота или грязь у нее на кухне почти всегда (за редким исключением) прямо пропорциональна ее отношению к вам. некоторые женщины напичканы теоретическими рассуждениями о том, как спасти мир, но не могут вымыть и кофейной чашки, если им на это намекнуть, они ответят: «не такое уж важное дело — мыть чашки», к сожалению, важное, особенно для мужчины, который только что отпахал восьмичасовую смену плюс два часа сверхурочно на револьверном станке, спасение мира начинается со спасения одного-единственного человека; все остальное — претенциозный романтизм или политиканство.

на свете встречаются хорошие женщины, с одной или двумя я был даже знаком, но, кроме них, встречаются и другие, одно время я так выдыхался на своей треклятой работе, что по прошествии восьми или двенадцати часов попросту цепенел, превращаясь в бревно, битком набитое болью, я говорю «бревно», потому что другого слова подобрать не могу, то есть под утро я был не в силах даже надеть пальто, я не мог поднять руки и сунуть их в рукава, боль была такая, что рука просто не поднималась, любое движение причиняло острую боль во всем теле, и меня охватывал злорадный панический страх — настоящее безумие, в тот период меня преследовали дорожные штрафы, причем попадался я, как правило, в три или в четыре утра, а в ту самую ночь, возвращаясь домой, я, дабы не вдаваться в мелкие технические детали, попытался высунуть левую руку в окошко и таким образом обозначить левый поворот, мигалки у меня не работали, поскольку как-то раз по пьяни отодрал от баранки всю рукоятку, — вот я и пытался высунуть левую руку, но все, что мне удалось, — это дотянуться до окошка запястьем и высунуть наружу мизинец, выше рука не поднималась, а боль была просто нелепой, до того нелепой, что я рассмеялся, все это казалось чертовски забавным, особенно мизинец, торчащий наружу в соответствии с указаниями бравых лос-анджелесских полицейских: ночь темна и безлюдна, вокруг ни души и я, подающий этот робкий, слабый сигнал поворота, меня разобрал такой смех, что, попытавшись крутануть баранку другой одеревеневшей рукой, я, смеясь, едва не врезался в стоявшую у обочины машину, и все-таки я доехал, каким-то образом поставил машину, попал ключом в замочную скважину и вошел, уф! дома!

она преспокойненько лежала в постели, ела шоколадные конфеты (так-то!) и листала «Ньюйоркер» и «Субботнее литературное обозрение», была среда или четверг, а на полу в прихожей все еще валялись воскресные газеты, есть я не мог от усталости, а воды в ванну налил только до половины, чтобы не утонуть, (свой срок лучше отмерять самому.)

выкарабкавшись помаленьку из чертовой ванны, точно заплутавшая сороконожка, я доковылял до кухни в надежде выпить стакан воды — раковина засорилась, серая вонючая вода поднялась до краев, я с трудом подавил рвотный позыв, повсюду валялись отбросы, вдобавок эта женщина страстно увлекалась коллекционированием пустых банок с крышечками, и, словно бы добродушно и безрассудно насмехаясь над всем происходящим, в раковине, среди посуды и прочего, плавали эти наполовину заполненные водой банки и крышечки.

я вымыл стакан и выпил воды, потом я добрался до спальни, вам никогда не узнать, сколь мучителен был перевод моего тела из вертикального положения в горизонтальное на кровати, главное было не шевелиться, вот я и лежал неподвижно, точно оглушенная и замороженная ебучая бессловесная рыбешка, я услышал, как она перелистывает страницы и, желая наладить хоть какой-то человеческий контакт, попробовал задать вопрос:

— ну что, как прошел сегодня поэтический семинар?

— ах, я очень волнуюсь за Бенни Эдмисона, — ответила она.

— Бенни Эдмисона?

— да, он еще пишет такие смешные рассказы о католической церкви, он всех смешит, его опубликовали только один раз, в каком-то канадском журнале, и теперь он больше никуда свои вещи не посылает, думаю, журналы до него еще не доросли, но он очень забавный, он всех нас смешит.

— что у него за проблема?

— дело в том, что он развозил на машине товары, а теперь потерял работу, я поговорила с ним у входа в церковь перед началом публичных чтений, он сказал, что не может писать, если у него нет постоянной работы, для того чтобы писать, ему нужно иметь работу.

— странно, — сказал я, — некоторые из своих лучших вещей я написал как раз тогда, когда не работал, когда помирал с голоду.

— но Бенни Эдмисон о СЕБЕ не пишет! он пишет о ДРУГИХ людях!

— а-а.

я решил оставить эту тему, я знал, что раньше чем часа через три заснуть не сумею, к тому времени боль частично утихнет, впитавшись в матрас, а потом настанет пора вставать и возвращаться на то же место, я услышал, как она перевернула несколько страниц «Ньюйоркера». чувствовал я себя отвратно, но все-таки рассудил, что и другие точки зрения ИМЕЮТ право на существование, быть может, на поэтическом семинаре и вправду попадались писатели, маловероятно, но МОГЛО и такое случиться.

дожидаясь, когда отпустит боль, я услышал, как перелистывается очередная страница и вынимается из обертки конфета, потом она снова заговорила:

— да, Бенни Эдмисону нужна работа, ему нужна какая-то основа для творчества, мы все настоятельно советуем ему примириться с журналами, очень жаль, что ты не читал его антикатолических рассказов, знаешь, когда-то он был католиком.

— нет, не знаю.

— но ему нужна работа, мы все пытаемся найти ему работу, чтобы он смог писать.

на время воцарилось молчание, откровенно говоря, о Бенни Эдмисоне с его проблемой я даже не думал, потом я попытался задуматься о Бенни Эдмисоне и его проблеме.

— слушай, — сказал я, — я могу решить проблему Бенни Эдмисона.

— ТЫ?

— ага.

— каким образом?

— он может наняться на почту, там берут всех без разбору, возможно, он даже завтра утром устроится, и тогда он сможет писать.

— на почту?

— ага.

перелистнулась еще одна страница, потом она заговорила:

— Бенни Эдмисон — слишком ЧУВСТВИТЕЛЬНАЯ НАТУРА, чтобы работать на почте!

— а-а.

я вслушивался, но уже не слышал ни страниц, ни конфет, в то время ее очень интересовал некий автор коротких рассказов по фамилии не то Хоутс, не то Коутс, не то Хаос, который сознательно писал скучную прозу, длинными столбцами тягомотины заполнявшую промежутки между рекламой крепких напитков и морских круизов, и эти рассказы всегда кончались одним и тем же: какой-нибудь обладатель полного собрания Верди, страдающий похмельем после бакарди, в четыре часа тридцать минут пополудни убивал в каком-нибудь грязном нью-йоркском переулке трехлетнюю девочку в голубом комбинезончике. именно таковым было слабое, путаное представление редакторов «Ньюйоркера» об изощренном авангарде — мол, смерть всегда побеждает, и у нас под ногтями грязь, все это куда лучше сделал пятьдесят лет назад некто по имени Иван Бунин в одной вещице под названием «Господин из Сан-Франциско», после смерти Тэрбера «Ньюйоркер», точно дохлая летучая мышь, до сих пор блуждает в потемках ледовых пещер среди ископаемых останков китайской красной гвардии, короче, они исписались.

— доброй ночи, — сказал я ей.

наступила длительная пауза, потом она решила удостоить меня ответом.

— доброй ночи, — сказала она наконец.

оглушенный пронзительным звоном всех струн, но не издав при этом ни звука, я перевернулся (работенка на добрых пять минут) со спины на живот и принялся дожидаться утра и нового дня.

быть может, я был к ней несправедлив, быть может, я заплутал где-то между кухней и мстительностью, у всех у нас в душах немало спеси, полно и в моей, а я еще и зациклен на кухнях, зациклен почти на всем, дама, о которой шла речь, — во многих отношениях весьма смелая женщина, просто та ночь оказалась не очень доброй — и к ней, и ко мне.

и я надеюсь, что тот раздолбай с его антикатолическими рассказами и мелкими передрягами уже нашел работу, соответствующую чувствительным струнам его тонкой натуры, и теперь порадует всех нас своим непримиримым (Канада не в счет) талантом.

а я между тем пишу о себе и слишком много пью. впрочем, об этом вы знаете.

Насилуют! Насилуют!

Доктор подвергал меня некоему обследованию. Оно состояло из тройного кровопускания — второе через десять минут после первого, третье еще через пятнадцать минут. Первые два кровопускания доктор уже сделал, и я прогуливался по улице, дожидаясь, когда пройдут последние пятнадцать минут. Остановившись, я заметил на другой стороне улицы женщину, сидевшую на автобусной-остановке. Среди миллионов женщин вам нет-нет да и попадается на глаза одна, которая выворачивает вам душу. В облике этих женщин, в том, как они сложены, в особом платье, которое они носят, есть нечто такое, против чего вы не в силах устоять. Она сидела скрестив длинные ноги и была одета в ярко-желтое платье. Ноги кончались худыми, изящными лодыжками, но зато у нее были добротные пухлые икры и чудесные ляжки с бедрами. Выражение лица у нее было таким игривым, что казалось, она смеется надо мной, но пытается это скрыть.

Дойдя до светофора, я перешел улицу и направился к женщине, сидевшей на скамейке автобусной остановки. Я впал в транс, потерял самообладание. Когда я приблизился, она встала и пошла по улице. Ее ягодицы пленили меня до потери рассудка. Я пошел за ней, слушая, как стучат ее каблучки, и пожирая глазами ее тело.

Что со мной? — подумал я. — Где же мое самообладание?

Наплевать и растереть, — ответило мне что-то.

Дойдя до почты, она вошла внутрь. Я вошел вслед за ней. В очереди стояло четверо или пятеро человек. Был теплый, приятный денек. Казалось, все грезят наяву. Я-то — несомненно.

Я в дюйме от нее, подумал я. Я мог бы коснуться ее рукой.

Она получила перевод на семь долларов восемьдесят пять центов. Я услышал ее голос. Даже голос ее звучал так, точно раздавался из специальной секс-машины. Она вышла. Я купил десяток не нужных мне открыток для авиапочты. Потом я выбежал на улицу. Она ждала автобуса, и автобус уже приближался. Я едва успел влезть туда сразу за ней. Потом я нашел место у нее за спиной. Мы ехали довольно долго. Она наверняка чувствует, что я ее преследую, подумал я, но, похоже, это ее не смущает. Волосы у нее были желто-рыжие. В ней все пламенело.

Должно быть, мы проехали мили три-четыре. Внезапно она вскочила и потянула за шнурок. Пока она дергала за шнурок, я смотрел, как облегает ее тело узкое платье.

Господи, это невыносимо, подумал я.

Она вышла в переднюю дверь, а я вышел в заднюю. На углу она повернула направо, и я последовал за ней. Она ни разу не оглянулась. Это был район многоквартирных домов. Она выглядела еще лучше, чем раньше. Такая женщина не должна шляться по улицам.

Потом она вошла в дом под названием «Хадсон Армз». Пока она ждала лифта, я стоял снаружи. Я увидел, как она входит в лифт, дверь закрылась, и тогда я вошел и встал у двери лифта. Мне было слышно, как лифт поднимается, как открываются двери и выходит она. Нажав кнопку вызова, я услышал, как лифт начал спускаться, и принялся приблизительно отсчитывать секунды:

раз, два, три, четыре, пять, шесть…

Когда лифт достиг первого этажа, я насчитал примерно восемнадцать секунд.

Я вошел и нажал верхнюю кнопку — четвертый этаж.

Потом я начал считать. Поднявшись на четвертый этаж, я насчитал двадцать четыре секунды. Это означало, что она на третьем. Где-то. Я нажал на третий. Шесть секунд. Потом я вышел.

Там было полно квартир. Рассудив, что, окажись она в первой квартире, это было бы слишком просто, я пропустил эту дверь и постучал во вторую.

Дверь открыл лысый мужчина в нижней рубашке и подтяжках.

— Я из страховой компании «Конкорд». Вы обеспечили покрытие суммы риска?

— Убирайся вон, — сказал Лысый и закрыл дверь.

Я постучал в следующую дверь. Ее открыла женщина лет сорока восьми, очень толстая и помятая.

— Я из страховой компании «Конкорд». Вы обеспечили покрытие суммы риска, мэм?

— Входите, пожалуйста, сэр.

Я вошел.

— Послушайте, — сказала она, — мы с моим мальчиком голодаем. Муж упал и умер на улице два года назад. Так замертво и упал. Мы не можем жить на сто девяносто долларов в месяц. Мой мальчик хочет есть. Вы не дадите мне денег, чтобы я смогла купить моему мальчику яичко?

Я окинул ее взглядом. Мальчик стоял посреди комнаты и ухмылялся. Очень большой мальчик, лет двенадцати, и слегка слабоумный. Он продолжал ухмыляться.

Я дал женщине доллар.

— Ах, благодарю вас, сэр! Благодарю вас!

Она охватила меня руками и поцеловала. Губы у нее были мокрые, слюнявые, мягкие. Потом она засунула мне в рот свой язык. Я едва не сблевал. Язык был толстый, полный слюны. У нее были большие и очень мягкие груди, вроде оладьев. Я вырвался из объятий.

— Послушайте, разве вам не бывает одиноко? Разве женщина вам не нужна? Я — хорошая, чистоплотная женщина, уверяю вас. Со мной вам нечего бояться болезней.

— Слушайте, мне надо идти, — сказал я.

Я унес ноги оттуда.

Я проверил еще три квартиры. Безрезультатно.

А в четвертой оказалась она. Дверь была приоткрыта дюйма на три. Я заглянул, протиснулся внутрь и закрыл дверь. Квартирка была уютная. Женщина стояла и смотрела на меня. Когда же она закричит? — подумал я. Впереди у меня уже выпирала большая штукенция.

Я подошел к ней, схватил ее за волосы и за жопу и поцеловал. Она попыталась меня оттолкнуть, бороться со мной. На ней было все то же тесное платье. Я отступил на шаг и влепил ей четыре сильные оплеухи. Когда я снова ее схватил, сопротивление было уже послабее. Нас мотало по комнате. Я порвал ей платье на шее, разорвал его спереди, сорвал с нее бюстгальтер. Вулканические, огромные груди. Я поцеловал ее груди, а потом добрался до рта. Я задрал ей платье и взялся за трусики. Потом они соскользнули вниз. А я сунул свою штукенцию внутрь. Я ей засадил встояка. Кончив, я толкнул ее на кушетку. На меня смотрела ее мохнатка. Она все еще смотрелась неплохо.

— Ступай в ванную, — сказал я. — Подмойся. Я подошел к холодильнику. Там стояла бутылка хорошего вина. Я нашел два стакана. Налил две порции. Когда она вышла, я дал ей стакан и сел рядом с ней на кушетку.

— Как тебя зовут?

— Вера.

— Тебе было хорошо?

— Да. Я люблю, когда меня насилуют. Я знала, что ты меня преследуешь. Я надеялась. Когда я вошла в лифт без тебя, то решила, что ты струсил. До этого меня только один раз изнасиловали. Красивой женщине трудно найти мужчину. Все думают, что она недоступна. Это ужасно.

— Но посмотри, как ты выглядишь, как одеваешься! Ты хоть понимаешь, что для мужчин на улице это пытка?

— Да. Я хочу, чтобы в следующий раз ты отхлестал меня ремнем.

— Ремнем?

— Да, по жопе, по бедрам, по ногам. Сделай мне больно, а потом засовывай. Скажи мне, что ты хочешь меня изнасиловать!

— Ладно, я хочу тебя избить, я хочу тебя изнасиловать.

Я схватил ее за волосы и страстно поцеловал, укусив за губу.

— Выеби меня! — крикнула она. — Выеби меня!

— Подожди, — сказал я, — мне надо передохнуть.

Она расстегнула мне ширинку и вынула пенис.

— Какой красавец! Весь изогнутый и лиловый!

Она взяла его в рот. Она начала работать. Она обладала незаурядными способностями.

— Ах, черт возьми! — сказал я — Ах, черт возьми!

Она меня поимела. Она трудилась добрых шесть или семь минут, а потом он начал пульсировать. Она провела зубами пониже головки и высосала из меня остатки жизненных сил.

— Слушай, — сказал я, — похоже, я проведу здесь всю ночь. Мне необходимо восстановить силы. Что, если я приму ванну, а ты приготовишь мне что-нибудь поесть?

— Хорошо, — сказала она.

Я вошел в ванную, закрыл дверь и пустил горячую воду. Одежду я повесил на дверной крючок.

Я принял чудесную горячую ванну, а потом вышел, обмотавшись полотенцем.

И в этот момент в квартиру вошли два полицейских.

— Этот сукин сын меня изнасиловал! — сообщила она копам.

— Стойте, подождите минутку, — сказал я.

— Одевайся, приятель, — сказал тот коп, что повыше.

— Слушай, Вера, это что, шутка?

— Нет, ты меня изнасиловал! Изнасиловал! А потом принудил к оральному совокуплению!

— Одевайся, приятель, — сказал высокий коп, — я больше повторять не намерен!

Я пошел в ванную и начал одеваться. Когда я вышел, они надели на меня наручники. Вера опять твердила свое:

— Насильник!

Мы спустились на лифте. Пока мы шли через вестибюль, на меня смотрели какие-то люди. Вера осталась дома. Полицейские грубо швырнули меня на заднее сиденье.

— Ты что, приятель? — спросил один из них. — Хочешь испортить себе жизнь из-за кусочка мандятины? Дурацкое дело нехитрое.

— Строго говоря, это было не изнасилование.

— Да их почти и не бывает.

— Ага, — сказал я, — по-моему, вы правы.

Меня зарегистрировали, а потом посадили в камеру.

Они верят лишь слову женщины, подумал я. Где же равноправие?

Потом я подумал: изнасиловал ты ее или не изнасиловал?

Я не знал.

Наконец я уснул. Наутро мне подали грейпфрут, маисовую кашу, кофе и хлеб. Грейпфрут? Ого! Просто шикарное местечко!

Я просидел в камере еще минут пятнадцать, после чего они открыли дверь.

— Вам повезло, Буковски, дама отказалась от обвинения.

— Прекрасно! Прекрасно!

— Но впредь будьте осторожны.

— Конечно, конечно!

Получив свои вещи, я вышел оттуда. Я сел в один автобус, пересел на другой, вышел в районе многоквартирных домов и вскоре уже стоял перед «Хадсон Армз». Что мне делать, я не знал. Я простоял там не меньше двадцати пяти минут. Была суббота. Скорее всего, она сидела дома. Я дотопал до лифта, вошел и нажал кнопку третьего этажа. Потом я вышел. Я постучал в дверь. Она была дома. Я ввалился внутрь.

— У меня есть еще один доллар для вашего мальчика, — сказал я.

Она взяла его.

— Ах, благодарю вас! Благодарю вас!

Она приникла своими губами к моим. Рот у нее напоминал мокрый резиновый пылесос. Высунулся толстый язык. Я присосался к нему. Потом я задрал ей платье. У нее была чудесная толстая жопа. Много жопы. Огромные синие трусы с дырочкой на левом боку. Мы стояли перед высоким зеркалом. Я ухватился за эту толстую жопу, а потом сунул язык в этот рот-пылесос. Наши языки вертелись, как сумасшедшие змеи. Впереди у меня выпирало нечто большое.

Слабоумный сынок стоял посреди комнаты, смотрел на нас и ухмылялся.

Сатанинский город

Фрэнк спустился по лестнице. Лифтов он не любил.

Он многого не любил. К лестницам он испытывал меньшую неприязнь, чем к лифтам.

Его окликнул портье:

— Мистер Эванс! Будьте добры, подойдите сюда!

Лицо портье напоминало маисовую кашу. Только эта мысль и удерживала Фрэнка от того, чтобы вмазать ему по физиономии. Портье оглядел вестибюль, потом наклонился поближе.

— Мистер Эванс, мы за вами следим. Портье вновь оглядел вестибюль, увидел, что поблизости никого нет, и опять наклонился вперед.

— Мистер Эванс, мы за вами следим и полагаем, что вы теряете рассудок.

Потом портье откинулся назад и посмотрел Фрэнку в глаза.

— Я бы сходил в кино, — сказал Фрэнк. — Не знаете, идет в городе что-нибудь хорошее?

— Давайте не будем отвлекаться, мистер Эванс.

— Ну хорошо, я теряю рассудок. И что дальше?

— Мы хотим вам помочь, мистер Эванс. Полагаю, мы нашли часть вашего рассудка. Хотите ее забрать?

— Ладно, верните мне часть моего рассудка. Портье порылся под стойкой и извлек оттуда нечто, завернутое в целлофан.

— Вот, мистер Эванс.

— Спасибо.

Фрэнк сунул сверток в карман пальто и вышел. Был холодный осенний вечер. Он пошел по улице в западном направлении. У первого переулка он остановился, повернул. Он достал из кармана сверток, снял целлофан. Содержимое свертка походило на сыр. Оно пахло сыром. Он попробовал кусочек. Оно имело вкус сыра. Он доел все, потом вышел из переулка и направился дальше по улице.

Он завернул в первый тюп1гвшийся кинотеатр, купил билет и вошел в темноту. Занял место в последнем ряду. Народу было немного. В зале пахло мочой. Женщины на экране были одеты по моде двадцатых годов, а мужчины смазывали волосы вазелином, гладко зачесывая их назад. Носы у них казались очень длинными, а мужчины к тому же, казалось, подводили себе глаза тушью. Фильм был даже не звуковой. Слова появлялись внизу. БЛАНШ ВПЕРВЫЕ ОКАЗАЛАСЬ В БОЛЬШОМ ГОРОДЕ. Парень с прямыми сальными волосами допьяна поил Бланш джином из бутылки. Бланш, похоже, пьянела. У БЛАНШ ЗАКРУЖИЛАСЬ ГОЛОВА. И ВДРУГ ОН ПОЦЕЛОВАЛ ЕЕ.

Фрэнк огляделся. Казалось, все головы слегка покачиваются. В зале не было ни одной женщины. Казалось, мужчины отсасывают друг у друга. Они заглатывали и заглатывали. Казалось, они не знают усталости. Люди, сидевшие поодиночке, похоже, дрочили. Сыр был очень вкусный. Он жалел, что портье дал ему так мало сыра.

ОН НАЧАЛ СНИМАТЬ С БЛАНШ ОДЕЖДЫ.

И каждый раз, когда он оглядывал зал, к нему приближался и приближался один парень. Потом, когда Фрэнк опять смотрел на экран, парень перемещался еще на два-три места поближе.

ОН ПЕРЕСПАЛ С БЛАНШ, ПОКА ОНА БЫЛА ПЬЯНА И БЕСПОМОЩНА.

Он посмотрел еще раз. Парень сидел через три места от него. Тяжело дыша. Потом оказался рядом.

— А, черт! — сказал парень. — Ах, черт возьми, о-о-о, о-о-о, о-о-о! ах, ах! и-и-ийа! ох!

НАУТРО БЛАНШ ПРОСНУЛАСЬ И ПОНЯЛА, ЧТО НАД НЕЙ НАДРУГАЛИСЬ.

От парня пахло так, как будто он никогда не подтирал жопу. Парень наклонялся все ближе, из уголков рта у него сочилась слюна.

Фрэнк нажал кнопку пружинного ножа.

— Осторожно! — сказал он. — Если придвинешься ближе, можешь порезаться!

— О господи! — сказал парень.

Он встал и побежал вдоль ряда стульев к проходу, потом быстро зашагал по проходу к первому ряду. Там сидели двое. Первый дрочил второму, а голова второго была у него между ног. Парень, который докучал Фрэнку, сел и принялся на них смотреть.

ВСКОРЕ БЛАНШ ОКАЗАЛАСЬ В ПУБЛИЧНОМ ДОМЕ.

Потом Фрэнку захотелось отлить. Он встал и направился в сторону надписи: МУЖЧИНЫ. Он вошел. Там была жуткая вонь. Он подавил рвотный позыв, открыл дверь кабинки, вошел. Он достал пенис и начал ссать. Потом он услышал какие-то звуки.

— О-о-о-о-о, черт, о-о-о-о-о, черт, о-о-о-о-о, о-о-о-о-о, господи, он как змея, как кобра, о господи, боже мой, о-о-о-о-о-о!

В разделявшей кабинки перегородке была проделана дырочка. Фрэнк увидел чей-то глаз. Он взял свой болт, помахал им и нассал парню в глаз.

— О-о-о-о-о, о-о-о-о, ах ты, грязный разъебай! — вскричал парень. — О-о-о, ах ты, скотина, дьявол, говна кусок!

Он слышал, как парень отрывает туалетную бумагу и вытирает лицо. Потом парень расплакался. Фрэнк вышел из кабинки, вымыл руки. Досматривать фильм ему не хотелось. Потом он оказался на улице и направился в сторону гостиницы. Потом он оказался в вестибюле. Портье кивком подозвал его к себе.

— Чего? — спросил Фрэнк.

— Слушайте, мистер Эванс, я хочу извиниться. Я вас просто разыграл.

— О чем это вы?

— Сами знаете.

— Нет, не знаю.

— Ну, насчет того, что вы теряете рассудок. Я же пил, сами знаете. Не говорите никому, а то я потеряю работу. Но я же пил. Я знаю, что вы не теряете рассудок. Я просто пошутил.

— Но я и вправду теряю рассудок, — сказал Фрэнк. — И спасибо за сыр.

Потом он повернулся и стал подниматься по лестнице. Добравшись до своего номера, он сел за письменный стол. Достал пружинный нож, нажал кнопку и посмотрел на лезвие. Оно было остро заточено с одной стороны. Им можно было и пырнуть, и что-нибудь отрезать. Он нажал кнопку и положил нож в карман. Потом Фрэнк нашел бумагу и ручку и начал писать:

Дорогая мама!

Это сатанинский город. Здесь правит Нечистый. Всюду секс, и используется он не в качестве орудия Красоты, как повелевает Господь, а в качестве орудия Зла. Да, наверняка он попал в руки дьявола, в руки Зла. Молоденьких девушек заставляют пить джин, а потом эти звери лишают их невинности и насильно отправляют в публичный дом. Это ужасно. Это невероятно. У меня просто сердце разрывается. Сегодня я прогуливался по берегу. Точнее, не по берегу, а по вершинам утесов. Там я остановился и присел, чтобы надышаться Красотой. Морем, небом, песком. Жизнь стала Вечным Блаженством. Потом произошло нечто сверхъестественное. Снизу меня увидали три маленькие белочки, и они начали подниматься на скалы. Когда они поднимались ко мне, я видел, как из-за камней и расщелин утесов выглядывают их маленькие мордочки. Наконец они оказались у моих ног. Они смотрели на меня своими глазками. Никогда, мама, не видел я глаз прекраснее — не тронутые Грехом, они вмещали в себя все небо, все море, Вечность. Наконец я пошевелился, и они…

Раздался стук в дверь. Фрэнк встал, подошел к двери, открыл ее. Это был портье.

— Прошу вас, мистер Эванс, мне надо с вами поговорить.

— Хорошо, входите.

Портье закрыл дверь и встал перед Фрэнком. От портье пахло вином.

— Мистер Эванс, не сообщайте, пожалуйста, администрации о нашем маленьком недоразумении.

— Я не понимаю, о чем вы.

— Вы замечательный человек, мистер Эванс. Сами знаете, я же пил.

— Вы прощены. Идите.

— Мистер Эванс, я должен вам кое-что сказать.

— Прекрасно. Что именно?

— Я люблю вас, мистер Эванс.

— А, вы имеете в виду мою душу, да, мой мальчик?

— Нет, ваше тело, мистер Эванс.

— Что?

— Ваше тело, мистер Эванс. Прошу вас, не обижайтесь, но я хочу, чтобы вы меня натянули!

— Что?

— НАТЯНИТЕ МЕНЯ, мистер Эванс! Меня потягивала половина Военно-морского флота Соединенных Штатов. А эти мальчики знают толк в таких вещах, мистер Эванс. Что может быть лучше, чем чистенькое, кругленькое очко!

— Немедленно покиньте мой номер!

Портье обнял Фрэнка за шею, потом приник губами к губам Фрэнка. Губы у портье были очень мокрые и холодные, изо рта воняло.

— Ах ты, гнусный ублюдок! ТЫ ПОЦЕЛОВАЛ МЕНЯ!

— Я люблю вас, мистер Эванс!

— Грязная свинья!

Фрэнк взял нож, нажал кнопку, лезвие выскочило, и он воткнул его в живот портье. Потом вынул.

— Мистер Эванс… боже мой…

Портье упал на пол. Руками он зажимал рану, пытаясь остановить кровь.

— Ублюдок! ТЫ ПОЦЕЛОВАЛ МЕНЯ!

Фрэнк наклонился и расстегнул ширинку портье. Потом он достал пенис портье, потянул его вверх, к себе, и отрезал на три четверти длины.

— Ах, боже мой, боже мой, боже мой, боже мой… — сказал портье.

Фрэнк пошел в ванную и выбросил отрезанный кусок в унитаз. Он спустил воду. Потом он хорошенько вымыл руки с мылом. Он вышел и вновь сел за стол. Взял ручку.

…убежали, но зато я увидел Вечность.

Мама, я должен уехать из этого города, из этой гостиницы — почти во все тела здесь вселился Нечистый. Я напишу тебе уже из другого города — возможно, из Сан-Франциско, Портленда или Сиэтла. Мне хочется переехать на север. Я постоянно думаю о тебе и надеюсь, что ты счастлива и находишься в добром здравии, и да пребудет с тобой милостивый Господь.

Твой любящий сын

Фрэнк

Он написал на конверте адрес, запечатал конверт, наклеил марку, а потом встал и положил письмо во внутренний карман пальто, которое висело в стенном шкафу. После чего взял из стенного шкафа чемодан, положил его на кровать, открыл и начал упаковывать вещи.

Любовь и ненависть

Я шел, греясь на солнышке и изнывая от безделья. Шел, шел. Казалось, я уже достиг некоего предела. Я поднял голову и увидел железную дорогу, а у самых рельсов стояла маленькая лачуга, некрашеная. Снаружи висело объявление:

ТРЕБУЮТСЯ РАБОТНИКИ

Я вошел. Там сидел маленький старикашка в сине-зеленых подтяжках и жевал табак.

— Ну? — спросил он.

— Я, э-э, я…

— Ну, парень, давай выкладывай! Чего надо?

— Я прочел… ваше объявление… требуются работники.

— Хочешь наняться?

— Наняться? Кем?

— Ну не танцовщицей же, черт подери, в кордебалет!

Он наклонился и сплюнул в грязную плевательницу, потом вновь принялся за свою табачную жвачку, втягивая щеки над беззубым ртом.

— А что делать?

— Там тебе скажут.

— Где — там?

— Это бригада железнодорожных рабочих, где-то к западу от Сакраменто.

— Сакраменто?

— Ты что, глухой, черт подери?! Короче, у меня и без тебя дел по горло. Нанимаешься или нет?

— Нанимаюсь, нанимаюсь…

Я поставил свою подпись в списке, который лежал перед ним на столе. Мой номер был двадцать седьмой. Я даже подписался собственным именем.

Он протянул мне квиток.

— Явишься со своими шмотками на путь двадцать один. Там всех вас будет ждать специальный поезд.

Я сунул квиток в свой пустой бумажник. Он снова сплюнул.

— А теперь слушай, малыш, я гляжу, ты малость придурковат. Наша компания заботится о таких, как ты. Мы помогаем людям. Мы — славные ребята. Помни о нашей старой железнодорожной компании и не забывай при случае замолвить за нас словечко. А когда попадешь на пути, слушайся своего бригадира. Он на твоей стороне. Там, в пустыне, ты сможешь накопить себе денег. Видит бог, там негде их тратить. Зато в субботу вечером, малыш, в субботу вечером…

Он снова наклонился к своей плевательнице, выпрямился:

— Эх, черт, в субботу вечером ты идешь в город, надираешься, задешево получаешь отсос от мексиканской сеньориты, нелегально перешедшей границу, и в прекрасном расположении духа возвращаешься обратно. Во время отсоса все мучения мужика отсасываются из его башки. В такой бригаде и я начинал, а нынче я здесь. Желаю удачи, малыш.

— Спасибо, сэр.

— А теперь пошел к черту! Я занят!..

В указанное время я явился на путь 21. Возле моего поезда стояли все эти парни в лохмотьях — воняли, смеялись, курили самокрутки. Я подошел и встал сзади. Они были лохматые и небритые, они одновременно храбрились и нервничали.

Потом мексиканец со шрамом от ножа на щеке велел нам загружаться. Мы загрузились. В окна ничего не было видно.

Я сел на последнее место в глубине вагона. Остальные уселись спереди и принялись болтать и смеяться. Один малый достал полпинты виски, и семь или восемь из них отхлебнули по глотку.

Потом они начали оборачиваться и смотреть на меня. Мне послышались голоса, и не все они были у меня в голове:

— Что случилось с этим сукиным сыном?

— Он думает, что он лучше нас?

— Он же будет с нами работать, старина.

— Что он о себе возомнил?

Я выглянул в окно, я попробовал, в вагоне не убирали двадцать пять лет. Поезд тронулся, и я был в нем вместе с ними. Их было человек тридцать. Долго им ждать не пришлось. Я растянулся на своем сиденье и попытался уснуть.