Больцман извинился и пообещал, что в будущем они могут на него рассчитывать. Следующую лекцию он начал такими словами: «Господа, комбинируя закон Бойля с законом Шарля, мы получаем: pv = po vо (1 + at), откуда следует, что при aSb=f(x)dф(a) имеет место pv=RT, а стало быть, vSf(x,y,z)dv=0. Это также очевидно, как дважды два четыре». Тут он вспомнил, что обещал писать формулы на доске. Он повернулся к доске, аккуратно вывел мелом: 2х2=4, после чего отошел от доски и продолжал говорить, быстро и небрежно производя невероятно сложные вычисления. Разумеется, в голове.

В своей лекции Больцман упомянул Жака Шарля, автора закона Шарля (известного некоторым под названием закона Гей-Люссака). Этот блестящий математик был одержим одним странным желанием — прославиться в палеографии. Иными словами, он во что бы то ни стало хотел стать первооткрывателем каких-нибудь древних рукописей.

Поэтому он, не задумываясь, уплатил чистейшей воды мошеннику по имени Врен-Люкас двести тысяч франков за письма, якобы написанные Юлием Цезарем, Александром Македонским и Понтием Пилатом. Шарль, который любой газ мог насквозь разглядеть (идеальный он или нет — все равно), вдруг не разглядел совершенно явной фальшивки, хотя недотепа Врен-Люкас все письма написал собственноручно, на современнейшем французском языке, на современнейшей почтовой бумаге с современнейшими водяными знаками. И Шарль еще пытался пожертвовать эти письма в Луврский музей!

Не думайте, что эти люди были недотепами. Каждый из них был гением. За эту свою гениальность они заплатили, и притом весьма дорого, если учесть, что во всем остальном они были не от мира сего. Ведь гений — это такой человек, который идет к истине обязательно неожиданным путем. Ну, а в обычной жизни неожиданные пути, как правило, ведут к неприятностям. Что и случилось с Генри Хасселем — профессором прикладного понуждения Неизвестного университета — в 1980 году.

Никому из вас, конечно, не известно, где находится Неизвестный университет и чему там учат. В этом университете насчитывается около двухсот весьма эксцентричных профессоров и около двух тысяч в высшей степени незадачливых студентов. Все эти люди остаются абсолютно неизвестными вплоть до вручения им Нобелевской премии или их Первой высадки на Марс. Выпускника НУ всегда можно распознать, стоит только спросить человека, где он учился. Если вам уклончиво промямлят что-нибудь вроде «На государственном коште» или «О, такое, знаете, новоиспеченное заведение, вряд ли вы слышали…», можете быть уверены, что этот тип — из Неизвестного. Я когда-нибудь расскажу вам подробнее об этом университете, который является центром обучения исключительно в пиквикском смысле слова.

Как бы там ни было, однажды пополудни Генри Хассель отправился домой из Психотик-центра, решив по пути прогуляться вдоль аркады Физической культуры.

Он прибыл домой в приподнятом настроении и шумно ворвался в гостиную. Как раз вовремя, чтобы обнаружить свою жену в объятиях какого-то мужчины.

Да, то была она, прелестная тридцатипятилетняя женщина с дымчато-рыжими волосами и миндалевидным разрезом глаз. То была она — в пылких объятиях некоего субъекта, из карманов которого торчали тощие брошюрки, различные приборы и медицинский молоточек. Поистине типичный для Неизвестного университета субъект!

Объятие было столь всепоглощающим, что участвующие в нем преступные стороны даже не заметили Генри Хасселя, взиравшего на них с порога гостиной.

Здесь я советую еще вспомнить об Ампере, Шарле, а также о Людвиге Больцмане, Хассель весил ровно сто девяносто фунтов. Он был мускулист и вспыльчив. Он мог бы играючи разъединить соучастников преступления и затем прямолинейно и бесхитростно достичь желанной цели, а именно пресечь жизнь супруги. Но Генри Хассель принадлежал к разряду гениев, поэтому подобный способ ему просто не пришел в голову.

Хассель яростно задышал, повернулся и бросился в свою домашнюю лабораторию, пыхтя как паровая машина. Он открыл ящик с этикеткой «Двенадцатиперстная кишка» и извлек оттуда револьвер сорок пятого калибра. Он открыл другие ящики с еще более интересными этикетками и извлек оттуда приборы. Ровно через семь с половиной минут (настолько он разъярился) он собрал машину времени (настолько он был гениален).

Профессор Хассель собрал машину времени, установил на циферблате 1902 год, схватил револьвер и нажал кнопку. Машина проурчала, как испорченный унитаз, и Хассель исчез. Он материализовался в Филадельфии 3 июня 1902 года, прямиком направился на Неуолл-стрит, подошел к красному кирпичному дому № 1218, поднялся по мраморным ступенькам и позвонил. Ему открыл мужчина, невероятно похожий на первого встречного.

— Мистер Джессуп? — задыхаясь, спросил Хассель.

— Простите?

— Вы мистер Джессуп?

— Я самый.

— У вас будет сын Эдгар. Эдгар Аллан Джессуп, названный так вследствие вашего прискорбного увлечения Эдгаром Алланом По.

Первый встречный мужчина удивился.

— Я бы не сказал, что мне это известно, — признался он. — Я пока не женат.

— Это вам еще предстоит, — угрюмо произнес Хассель. — Я имею несчастье быть женатым на дочери вашего сына, которую зовут Грета. Прошу прощения за беспокойство.

С этими словами он поднял револьвер и застрелил будущего дедушку своей жены.

— Теперь она обязана исчезнуть, — пробормотал Хассель, продувая ствол револьвера. — Я буду холостяком. Я даже могу оказаться мужем другой женщины…

Он едва дождался, когда автоматическое устройство машины времени швырнуло его обратно в лабораторию, и тотчас бросился в гостиную.

Там была его рыжеволосая супруга — по-прежнему в объятиях мужчины.

Хассель остолбенел.

— Значит, так?! — прорычал он наконец. — Это у нее в крови! Ну, хорошо, мы положим этому конец! У нас есть и пути, и средства!

Профессор изобразил на лице сардоническую усмешку, вернулся в лабораторию и послал себя в 1901 год, где одним выстрелом прикончил Эмми Хотчинкс, которой в будущем предстояло стать бабушкой его жены — на этот раз по материнской линии, — после чего он возвратился в свой дом в свое время.

Его рыжеволосая супруга по-прежнему пребывала в объятиях мужчины.

— Уже эта-то старая карга точно была ее бабушкой, — пробормотал Хассель. — Достаточно на нее взглянуть! В чем же дело, черт побери?

Хассель был обескуражен и сбит с толку. Но у него еще оставались скрытые ресурсы. Он отправился в свой кабинет, с некоторым трудом разыскал там телефонный аппарат и наконец сумел дозвониться до Лаборатории сомнительной практики. Разговаривая, он продолжал машинально крутить диск циферблата.

— Сэм? — спросил он. — Это Генри.

— Кто?

— Генри.

— Вам придется повторить громко и отчетливо.

— ГЕНРИ ХАССЕЛЬ!

— А-а! Привет, Генри!

— Скажи мне все, что ты знаешь о времени.

— О времени? Хм… — Сложная электронная машина откашлялась в ожидании, когда включатся блоки памяти. — Ага. Время? Первое: абсолютное. Второе: относительное. Третье: периодическое. Время абсолютное: период, продолжительность, длительность, суточность, бесконечность…

— Извини, Сэм. Ошибочный запрос. Прокрути обратно. Мне нужно: «Время — путешествия по… последовательность событий в…»

Сэм клацнул шестернями и начал сначала. Хассель слушал с огромным вниманием. Он кивнул. Затем проворчал:

— Угм. Угм. Понятно. Правильно. Так я и думал. Континуум? Ага! Действия, проделанные в прошлом, должны изменить будущее? Значит, я на верном пути. Действия должны быть значительными? Ага! Массовое воздействие? Ага! Незначительное не может изменить существующую линию событий? Хм! Насколько незначительна бабушка?

— Что ты собираешься сделать, Генри?

— Прикончить свою жену! — рявкнул Хассель.

Он повесил трубку, вернулся в лабораторию и задумался, все еще клокоча от ревности.

— Придется сделать что-нибудь значительное, — пробормотал профессор. — Я должен ее уничтожить. Я должен все это уничтожить. И я это сделаю, клянусь! Я им покажу!

Хассель отправился назад, в 1775 год, отыскал некую ферму в Виргинии и застрелил там некоего молодого полковника. Полковника звали Джордж Вашингтон, и Хассель тщательно удостоверился в том, что он мертв. Он вернулся в свой дом и в свое время. Там была его рыжеволосая супруга — по-прежнему в объятиях другого.

— Проклятье! — сказал Хассель.

У него кончились патроны. Он вскрыл новый ящик с боеприпасами, отправился назад во времени и устроил побоище, жертвами которого пали Христофор Колумб, Наполеон, Магомет, а также с полдюжины других знаменитостей.

— Этого должно хватить, клянусь господом богом! — сказал Хассель.

Он вернулся в свой дом и обнаружил жену… в прежнем состоянии.

Его колени стали ватными; ноги, казалось, приросли к полу. Он побрел в лабораторию, как сквозь зыбучие пески.

— Какого дьявола, что же тогда существенно? — с горечью воскликнул профессор. — Что еще нужно, чтобы изменить будущее? Клянусь, уж на сей раз я его как следует перекорежу! Я его наизнанку выверну!

Он отправился в Париж начала XX века и посетил мадам Кюри в ее лаборатории на чердаке вблизи Сорбонны.

— Мадам, — сказал он на отвратительном французском языке. — Я пришел к вам издали, но я ученый с головы до ног. Слышал про ваши опыты с радием… О! Вы еще не знаете про радий? Не имеет значения. Я прибыл, чтобы обучить вас всему про атомный котел.

Он ее обучил. Прежде чем автоматическое устройство вернуло его домой, он еще успел насладиться зрелищем гигантского грибовидного облака, которое поднялось над Парижем.

— Это научит женщин, как изменять супружескому долгу! — прорычал профессор. — О дьявол!!

Последнее восклицание сорвалось с его губ, когда он увидел свою рыжеволосую жену по-прежнему… Впрочем, к чему повторяться?

Хассель добрался до лаборатории, плывя в волнах тумана. Пока он там размышляет, я хочу предупредить вас, что это отнюдь не обычная история о путешествиях во времени. Если вы полагаете, что Хассель сейчас опознает в соблазнителе своей жены самого себя, то вы глубоко заблуждаетесь. Этот вероломный негодяй не был ни Генри Хасселем, ни его сыном, ни родственником. Он не был даже Людвигом Больцманом (1844—1906). Хассель не совершал также петли во времени, то есть он не возвращался туда, откуда вся эта история началась, что, как известно, никого из читателей не удовлетворяет, зато озлобляет всех поголовно. Он не совершал этого по той простой причине, что время не является круговым, а также линейным, последовательным, дискоидальным, шизоидальным или пандикулированным. Время — это личное дело каждого, в чем Хасселю предстояло убедиться.

— По-видимому, я в чем-то ошибся, — пробормотал Хассель. — Надо проверить.

Он с трудом поднял трубку, которая, казалось, весила теперь сто тонн, и дозвонился до библиотеки.

— Хелло, библиотека? Это Генри.

— Кто?

— Генри Хассель.

— Говорите громче.

— ГЕНРИ ХАССЕЛЬ!

— О-о! Привет, Генри!

— Что у тебя есть насчет Джорджа Вашингтона?

Библиотека деловито квохтала в ожидании, когда ее фотоглаз просканирует каталоги.

— Джордж Вашингтон. Первый президент Соединенных Штатов. Родился в…

— Первый президент? Разве он не был убит в 1775 году?

— Ну что ты, Генри! Что за нелепый вопрос? Всем известно, что Джордж Ваш…

— Разве всем не известно, что он был убит?

— Кем?

— Мной.

— Когда?

— В 1775-м.

— Как ты ухитрился это сделать?

— С помощью револьвера.

— Нет, я имею в виду, как ты ухитрился сделать это двести лет назад?

— С помощью машины времени.

— Хм, об этом нет упоминаний, — сказала библиотека. — По моим каталогам у него все в ажуре. Ты, наверное промахнулся.

— Я не мог промахнуться. Как насчет Христофора Колумба? Есть там сведения о его смерти в 1489 году?

— Но он открыл Америку в 1492-м!

— Черта с два. Он был убит в 1489-м.

— Как?

— Пулей в глотку. Сорок пятого калибра.

— Опять ты, Генри?

— Угу.

— Таких сведений нет, — угрюмо заявила библиотека. — Никудышный из тебя стрелок, Генри.

— Ты меня не выведешь из себя, — сказал Хассель дрожащим голосом.

— Почему, Генри?

— Потому что я уже и так выведен! — проревел он. — Да! Что там с Марией Кюри, черт бы тебя побрал?! Она создала атомную бомбу, которая уничтожила Париж в начале XX века, или этого тоже не было?!

— Не было. Энрико Ферми…

— Это было!

— Не было.

— Я лично ее обучил! Я! Генри Хассель!

— Генри, все знают, что ты замечательный теоретик, но учитель из тебя…

— Заткнись, старая перечница! Я знаю, что это все означает!

— Что?

— Я забыл. У меня была какая-то мысль, но это уже не играет роли. Что ты предлагаешь?

— У тебя действительно есть машина времени?

— Разумеется, есть.

— Тогда вернись обратно и проверь.

Хассель вернулся в 1775 год, прибыл в Маунт-Вернон и прервал фермерские занятия Джорджа Вашингтона.

— Прошу прощения, полковник, — сказал профессор.

Высокий мужчина удивленно посмотрел на него.

— Ты странно говоришь, чужеземец, — сказал он. — Откуда ты?

— О, такое, знаете, новоиспеченное заведение, вряд ли вы слышали.

— Ты выглядишь странно. Какой-то ты туманный, я бы сказал.

— Скажите, полковник, что вы знаете о Христофоре Колумбе?

— Не так уж много, — признался Вашингтон. — Как будто бы он помер лет двести или триста назад.

— Когда именно?

— В тысяча пятьсот каком-то году, насколько я припоминаю.

— Этого не может быть. Он умер в 1489 году.

— Путаешь, старина. Он открыл Америку в 1492 году.

— Америку открыл Кэбот! Себастьян Кэбот!

— Как бы не так! Кэбот пришел малость попозже.

— А у меня неопровержимые доказательства! — воскликнул Хассель, но был прерван появлением коренастого и довольно плотного мужчины с лицом, чудовищно побагровевшим от ярости. На нем болтались широченные серые брюки, а твидовый пиджак его был на два номера меньше, чем нужно. В руке он держал револьвер сорок пятого калибра. Лишь несколько мгновений спустя Генри Хассель сообразил, что видит самого себя. Это зрелище не доставило ему удовольствия.

— О боже! — пробормотал Хассель. — Это ведь я прибываю в прошлое, чтобы убить Вашингтона. Если бы я прибыл сюда второй раз на час позже, я застал бы Вашингтона мертвым. Эй! — воскликнул он. — Подожди! Потерпи минуточку! Мне нужно сначала у него кое-что выяснить!

Хассель игнорировал собственные возгласы; по правде говоря, он их, кажется, вообще не слышал. Он прошагал прямо к полковнику Вашингтону и выстрелил. Полковник Вашингтон упал, так что в смерти его не могло быть ни малейших сомнений. Первый Хассель осмотрел тело и, не обращая никакого внимания на попытки второго Хасселя остановить его и вовлечь в дискуссию, удалился, злобно бормоча что-то себе под нос.

— Он меня не слышал, — удивился Хассель. — Он даже не почувствовал, что я здесь, и потом — почему я не помню, чтобы я сам себя останавливал, когда в первый раз стрелял в полковника? Что здесь происходит, черт побери?

Серьезно озабоченный, Генри Хассель прибыл в Чикаго 1941 года и заглянул в спортивный зал Чикагского университета. Там среди скользкого месива графитовых блоков в облаке графитовой пыли он отыскал итальянского ученого по фамилии Ферми.

— Повторяете работу Марии Кюри, dottore, не так ли? — спросил Хассель.

Ферми огляделся, словно услышал какой-то слабый писк.

— Повторяете работу Марии Кюри, dottore? — проревел Хассель что было сил.

Ферми холодно посмотрел на него.

— Откуда вы, amico?

— О, я на государственном коште.

— Государственный департамент?

— О нет, просто государственный кошт. Послушайте, dottore, ведь Мария Кюри открыла деление ядра в тысяча девятьсот таком-то году, не так ли?

— Нет! Нет!! Нет!!! — воскликнул Ферми. — Мы первые. И даже мы еще не открыли. Полиция! Полиция!! Шпион!!!

— Ну, уж на этот раз кое-что останется в истории! — прорычал Хассель, Он вытащил свой верный 45-й калибр, выпустил полную обойму в грудь доктора Ферми и застыл на месте в ожидании, когда его арестуют, а потом предадут анафеме на страницах газет. Но, к его удивлению, Ферми не упал, а всего лишь ощупал свою грудь и, обращаясь к людям, прибежавшим на его крик, сказал:

— Ничего особенного. Я почувствовал какое-то внезапное жжение во внутренностях, которое могло бы означать воспаление сердечного нерва, но скорее всего это изжога.

Хассель был слишком возбужден, чтобы дожидаться автоматического возвратного включения машины времени. Поэтому он немедленно вернулся в Неизвестный университет без всякой машины времени. Этот факт мог бы натолкнуть Хасселя на разгадку происходящего, но профессор был слишком одержим своей идеей, чтобы что-нибудь заметить. Именно тогда я (1913—1975) впервые увидел Хасселя — призрачную фигуру, проносившуюся сквозь стекла автомобилей, закрытые двери магазинов и кирпичные стены домов. На его лице было выражение фантастической решимости.

Он просочился в библиотеку, приготовившись к утомительному спору, но каталоги не видели и не слышал его. Он отправился в Лабораторию сомнительной практики, где находился Сэм — Сложная электронная машина, располагавшая приборами чувствительностью до 107 000 ангстрем. Сэму не удалось разглядеть Генри. Однако он сумел его расслышать, используя усиление звуковых волн посредством интерференции.

— Сэм, — сказал Хассель. — Я сделал чертовски важное открытие.

— Ты все время делаешь открытия, Генри, — заворчал Сэм. — Мне уже некуда помещать твои данные. Прикажешь начать для тебя новую ленту?

— Но мне нужен совет, Сэм! Кто у нас ведущий авторитет по разделу «Время, путешествия по… последовательность событий в…»

— И.Леннокс. Пространственная механика, профессор по… Йельский университет в…

— Как мне с ним связаться?

— Никак, Генри. Он умер. В семьдесят пятом.

— Дай мне какого-нибудь специалиста по разделу «Время… путешествия по…», только живого.

— Вилли Мэрфи.

— Мэрфи? С нашей Травматологической кафедры? Подходит! Где он сейчас?

— Видишь ли, Генри, он пошел к тебе домой. У него к тебе какое-то дело.

Хассель, не сделав ни единого шага, прибыл домой, обыскал свой кабинет и лабораторию, где никого не нашел, и наконец вплыл в гостиную, где его рыжеволосая жена продолжала находиться в объятиях постороннего мужчины. (Все это, как вы, конечно, понимаете, происходило в течение нескольких секунд после сооружения машины времени; такова природа времени и путешествий по…) Хассель кашлянул раз, потом еще раз и наконец попытался похлопать жену по плечу. Его пальцы прошли сквозь нее.

— Прошу прощения, дорогая, — сказал он. — Не заходил ли ко мне Вилли Мэрфи?

Тут он пригляделся и увидел, что мужчина, обнимавший его жену, был не кто иной, как Вилли Мэрфи собственной персоной.

— Мэрфи! — воскликнул профессор. — Вы-то мне и нужны! Я получил необыкновенные результаты.

И, не дожидаясь ответа, Хассель принялся элементарно излагать свои необыкновенные результаты, что звучало примерно следующим образом:

— Мэрфи, u-v=(u^1/2-v^1/4)(u^a+u^xv^y+v^b), но поскольку Джордж Вашингтон F(x)y^2фdx и Энрико Ферми F(u^1/2)dxdt на половину Кюри, то что вы скажите о Христофоре Колумбе, помноженном на корень квадратный из минус единицы?

Мэрфи игнорировал Хасселя точно так же, как это сделала миссис Хассель. Что касается меня, то я быстренько записал уравнения Хасселя на крыше проезжавшего такси.

— Послушайте, Мэрфи, — сказал Хассель. — Грета, дорогая, не будешь ли ты так любезна оставить нас на некоторое время? Мне нужно… Черт побери, прекратите вы когда-нибудь это нелепое занятие?! У меня к вам серьезный разговор, Мэрфи.

Хассель пытался разъединить парочку. Обнявшиеся не ощущали его прикосновений точно так же, как раньше не слышали его криков. Хассель опять побагровел. Он пришел в ярость и набросился с кулаками на миссис Хассель и Вилли Мэрфи. С таким же успехом он мог бы наброситься с кулаками на идеальный газ. Я решил, что лучше мне вмешаться.

— Хассель?

— Это еще кто?

— Выйди на минутку. Я хочу с тобой поговорить.

Он пулей проскочил сквозь стену.

— Где вы?

— Здесь, наверху.

— Вот это облачко?

— Ты выглядишь точно также.

— Кто вы такой?

— Леннокс. И.Леннокс.

— Леннокс, пространственная механика, профессор по… Йельский университет в…

— Он самый.

— Но ведь вы умерли в семьдесят пятом?

— Я исчез в семьдесят пятом.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я изобрел машину времени.

— О боже! Я сделал то же самое, — сказал Хассель. — Сегодня вечером. Меня вдруг осенила эта идея — уже не помню почему, — и я получил совершенно необыкновенные результаты. Послушайте, Леннокс, время не является непрерывным!

— Вот как?

— Это ряд дискретных частиц, вроде бусин на нитке.

— В самом деле?

— Каждая бусинка — это «настоящее». Каждое «настоящее» имеет свое прошлое и свое будущее. Но ни одно из них не связано с другим. Понимаете? Если a = a1 + a2ji + ф ах(b1)…

— К черту математику, Генри!

— Это форма квантованного переноса энергии. Время излучается дискретными порциями, или квантами. Мы можем войти в любой квант и совершить изменения в нем, но никакие изменения в одной частичке не влияют ни на какие-либо другие частички. Правильно?

— Неправильно, — сказал я с сожалением.

— То есть как это «неправильно»?! — воскликнул профессор, возмущенно размахивая руками буквально где-то между ребрами проходившей мимо студентки. — Достаточно взять трохоидальные уравнения и…

— Неправильно! — твердо повторил я. — Хочешь меня послушать, Генри?

— Валяйте, — сказал он.

— Ты заметил, что стал… как бы это выразиться… нематериальным? Призрачным? Лучистым? Что пространство и время для тебя больше не существуют?

— Ага.

— Генри, я имел несчастье построить машину времени еще в 1975 году.

— Вот как? Послушайте, а как вы решили вопрос с мощностью? Я использовал, по-моему, примерно 7,3 киловатта на…

— К черту мощность, Генри. Первый мой визит в прошлое был в плейстоценовую эпоху. Я хотел заснять мастодонта, гигантского ленивца и саблезубого тигра. Когда я пятился, чтобы уместить мастодонта в кадре при диафрагме 6,3 и выдержке сотка или, по шкале ЛВС…

— К черту шкалу ЛВС! — сказал Хассель.

— Когда я пятился, я споткнулся и нечаянно раздавил маленькое плейстоценовое насекомое.

— Ага! — воскликнул Хассель.

— Я был подавлен случившимся. Мне уже мерещилось, как я возвращаюсь в свой мир и застаю его радикально изменившимся из-за смерти этого насекомого. Представь себе мое изумление, когда я вернулся и увидел, что в моем мире ничего не изменилось.

— Ого! — присвистнул Хассель.

— Я заинтересовался. Я снова отправился в плейстоцен и убил мастодонта. В 1975 году ничего не изменилось. Я вернулся в плейстоцен и истребил там все живое — по-прежнему ни малейшего результата. Я помчался сквозь время, убивая все вокруг, чтобы изменить настоящее.

— Значит, ты поступил так же, как и я! — воскликнул Хассель. — Я прикончил Колумба.

— А я прикончил Марко Поло.

— Но я прикончил Наполеона!

— Ну, Эйнштейн — более значительная персона.

— Даже Магомет ничего не изменил. Уж от него-то я ожидал большего.

— Знаю. Я его тоже прикончил.

— Как это так? — оскорбленно воскликнул Хассель.

— Я его убил 16 сентября 599 года.

— Я прикончил Магомета 5 января 598 года!

— Я тебе верю.

— Но как же ты мог его прикончить после того, как я его прикончил?!

— Мы его оба прикончили.

— Это невозможно!

— Молодой человек, — сказал я. — Время — личное дело каждого. Прошлое — оно как память. Мы стерли свое прошлое. Для всех других мир по-прежнему существует, а мы с тобой перестали существовать, Когда ты стираешь у человека память, ты разрушаешь его как личность.

— То есть как это «перестали существовать»?!

— Каждый раз, когда мы в своем прошлом что-то уничтожали, мы немножко таяли. И наконец растаяли совсем. Теперь мы с тобой — призраки… Надеюсь, миссис Хассель будет вполне счастлива с мистером Мэрфи… И вообще, слушай, не лучше ли нам с тобой поторопиться? Сейчас в Академии Ампер как раз выдает отличные анекдоты о Людвиге Больцмане!

В. КЕРНБАХ

БЕЗДЕЛЬНИК ПУТЕШЕСТВУЕТ ВО ВРЕМЕНИ

Доцент возвращался из кино. Он шел, погрузившись в размышления. Ему не давал покоя странный предмет, обнаруженный при недавних раскопках. Он вспоминал: сначала под хорошо сохранившимися черепками показалось что-то блестящее. По мере того как с предмета счищали землю, он становился все более похожим на консервный ключ — обыкновенный ключ, которым открывают пивные бутылки. А ведь раскапывали поселение эпохи раннего неолита!

Доцент подозвал такси и, захлопывая дверцу, подумал, что загадочный предмет скорее всего связан с каким-нибудь древним культом. Может быть, поселение относилось вовсе не к неолиту, а к бронзовому веку…

Между тем ассистент на свой страх и риск продолжал вести дальнейшие раскопки. Он упорно стремился найти следы древней цивилизации. С некоторых пор ассистенту стало казаться, что его руководителю присуща ограниченность мышления.

Однако вместо признаков древней цивилизации ассистент неожиданно обнаружил в одном из захоронений нечто удивительно похожее на пластмассовый бидон — да еще с непонятной надписью. И вдобавок, пока ассистент с приятелем-геологом разглядывали странную находку, произошло нечто еще более невероятное.

Среди местных жителей, нанятых для раскопок, был один парень с какими-то удивительно тонкими, прозрачными руками. Парень этот давно казался ассистенту подозрительным — уж очень быстро он во всем разбирался. И вот теперь, увидев в руках ассистента пластмассовый бидон, этот странный тип вдруг загадочно улыбнулся, шагнул за куст — и исчез.

Попытка найти подозрительного парня оказалась столь же безуспешной, как и старания расшифровать надпись на бидоне. А тут еще ассистент получил письмо от старого друга. Тот сообщал, что в древнем кельтском захоронении нашел… современную газовую зажигалку!

Это было уже слишком! Приятель прислал фотографию раскопок. На фотографии кружочком было обведено место, где найдена загадочная зажигалка. Была сфотографирована и сама находка — крупным планом. А в приписке сообщалось, что один итальянский коллега, который вел раскопки вблизи Асуана, нашел в саркофаге рядом с мумией какого-то фараона два банкнота, выпущенных в конце XIX века Национальным банком Швеции!

Пивной ключ… пластмассовый бидон… газовая зажигалка… банкноты… Что же это все означало?!

Все началось осенью 9966 года.

Молодой человек, по имени Вис, вышел из клиникишколы. Вы, конечно, знаете, что в этом веке школьников учили не учителя и не роботы, а врачи. Необходимые знания вводились прямо в мозг в виде специально синтезированных нуклеиновых кислот. Навыки жизни в обществе вводились точно таким же путем, под гипнозом, все в соответствии с природными наклонностями. В результате к пятнадцати годам школьники кончали обучение. В промежутке между «лекциями» они совершали путешествия и закрепляли полученные знания.

Так вот, Вис вышел из школы и вдруг почувствовал, что ему становится скучно. Предстоял выбор специализации — любых десяти профессий из Каталога всемирной информации. После этого можно было приступить к приему соответствующих нуклеиновых кислот, содержащих профессиональные знания. В школе-клинике Вису больше всего понравились путешествия во времени. Пожалуй, он мог бы специализироваться по истории, но для этого нужно было иметь кучу знаний и вдобавок безукоризненное здоровье — ведь историкам приходилось жить в древних эпохах для их непосредственного изучения. Вису же нравилась не столько история, сколько сама по себе возможность прогуливаться во времени. Путешествия во времени давно уже не требовали сложных механических или биохимических устройств — достаточно было определенным образом сконцентрировать волевой самоимпульс. Но правильный выбор направления импульса требовал большой тренировки, поэтому школьными путешествиями руководили опытные автоматы-хроноинструкторы. Если какой-нибудь юнец по ошибке давал не ту концентрацию импульса или на миг терял равновесие во времени, инструктор тотчас возвращал его с помощью телепатических приемов.

Вис прогуливался по зеленой аллее и думал о двухтысячном годе, в котором он побывал, и о девушке, которую он там встретил. Она показалась ему лучше всех девушек его эпохи, хотя любая из них разбиралась по меньшей мере в десятке наук и таком же количестве видов искусства! Вису ужасно захотелось снова попасть в XX век, и он начал сосредоточенно о нем вспоминать. Название местности он знал, быстро сконцентрировался за одну секунду — и направил свой волевой самоимпульс в желанную эпоху.

В то же мгновение Вис исчез из своего времени и пространства.

О материализации можно было не беспокоиться, ведь любому школьнику известно: где ни остановишься, везде найдется материя, необходимая для воплощения тела путешественника. Самое важное — попасть в нужное место.

Но Вис был молод, и опыта у него не было. Материализовавшись, он обнаружил, что попал в неизвестную эпоху. Наверно, от сильного желания попасть в XX век он дал слишком большую концентрацию самоимпульса.

Вис огляделся. Он воспроизвел себя среди пустыни, на гребне песчаной гряды. Стояла нестерпимая жара, горизонт застилала желтая мгла. Воздух был совершенно неподвижен.

И вдруг вдали появились какие-то странные, закованные в металл, сверкавшие на солнце существа. Они восседали на других, более высоких, четвероногих существах и производили ужасный шум.

Вис присмотрелся. Это, несомненно, были люди, а четвероногие существа явно походили на симпатичных животных из заповедника (кажется, робот-гид называл их лошадьми). Но зачем эти люди в такую жару покрыли себя металлом? Этого Вис никак не мог понять. И зачем у них в руках такие длинные палки с металлическими наконечниками?!

Но вот с противоположной стороны появились другие люди — тоже на лошадях, только лошади у них были пониже и металла на них было поменьше. Это уже становилось интересным. Вис поджал ноги, поудобнее устраиваясь на песчаном гребне.

Поднимая клубы пыли, кони бросились навстречу друг другу. Люди испускали дикие вопли — совсем как обезьяны в заповеднике. Заостренные палки (Вис вспомнил — они назывались пиками, он видел такие в исторических фильмах) полетели с обеих сторон. То один, то другой всадник валился с лошади на песок. Неужели они умирали? Вис привстал, хотел броситься на помощь, но вспомнил, что вмешиваться в непонятные события прошлого опасно, и снова опустился на песок.

Схватка кончилась, люди на маленьких лошадях ускакали, оставшиеся в живых победители стали подниматься на холм. Настроившись на волну издаваемых ими звуков, Вис понял, что эти люди пришли издалека для того, чтобы освободить на краю света могилу какого-то человека. Вис не понял, как это можно освобождать могилу. И слова и мысли этих закованных в железо, изнывавших под палящим солнцем людей были скучны и непонятны. Нет, здесь нечего было делать — надо поскорее попасть в XX век! Вису пришло в голову, что если он разыщет девушку и женится на ней, то может — вот потеха! — стать собственным предком.

И вдруг Вис ощутил приближение опасности. Он поднял голову — один из закованных в железо людей направил на него копье. Наконечник ослепительно сверкал на солнце, безжалостные глаза впились в лицо Виса.

Вот что значит замечтаться в чужом времени! Вис торопливо собрался с силами, даже не задумываясь над нужной концентрацией, и тотчас исчез.

Стоя перед опустевшей вмятиной в песке, человек с копьем испуганно перекрестился.

Вис материализовался в каком-то северном городе. Шел снег. У Виса от холода зуб на зуб не попадал. Он наскоро настроился на волну какого-то прохожего и понял, что город называется Уппсала, а массивное серое здание, перед которым он стоит, — университет. Оттуда толпой валили молодые люди. Одна группа направилась прямо к Вису. Испугавшись, он повернулся и бросился бежать. Увидев открытую дверь, Вис не задумываясь вбежал в дом.

Он оказался лицом к лицу с каким-то старым человеком. Человек этот был занят странным делом — раскладывал по столу прямоугольные листки бумаги и маленькие серебряные диски. Увидев Виса, старик накрыл листки и диски руками и со страхом уставился на вошедшего. Челюсть у него отвалилась, жилы на шее набухли.

Приветливо улыбнувшись, Вис взял со стола два листка, чтобы получше их разглядеть. Но тут старик очнулся от столбняка и бросился на Виса. Забыв о листках, которые он держал в руке, Вис бросился бежать. За ним ковылял старик, крича во все горло что-то непонятное:

— Вор! Он украл мои деньги! Держите вора!

«Вор»? «Деньги»? «Украл»? Все эти слова были совершенно незнакомы Вису. Он остановился, повернулся к старику. Старик подбежал к Вису, схватил его за ворот, стал трясти и еще громче кричать. Вокруг собирались люди. Вис успел подумать, что в этом городе, несмотря на низкую температуру, люди какие-то необыкновенно активные, а ведь в школе его учили, что при низкой температуре выживают только простейшие микроорганизмы! Но тут он почувствовал, что задыхается, — так сильно душил его старик. Не долго думая, Вис разложился на составные части. Дозировать импульс у него уже не оставалось времени.

Нет, при ближайшем знакомстве история начинала его отпугивать. Вот и теперь — он оказался в каком-то незнакомом жарком краю. Уже вечерело. Фиолетовое солнце нависало над равниной, плавно спускавшейся к широкой реке с красноватой водой. От берега шла какаято процессия, направляясь к зданию красивой геометрической формы. Люди несли длинный ящик и шли медленно. Вис успел пробраться к зданию раньше них. Войдя, он с наслаждением ощутил благоухающую прохладу. Но не успел он оглядеться, как процессия вошла в здание и начала спускаться по внутренней лестнице. Под монотонные звуки музыки смуглый бритоголовый человек в длинной белой рубахе, перехваченной золотым поясом, начал говорить что-то о человеке по имени Ра, который был очевидно, связан с солнцем и считался почему-то одновременно и братом и отцом того, кто лежал в длинном ящике. Вис до того удивился, что решил приподнять крышку ящика. Там действительно лежал человек. Вису показалось, что человек еще живой. Ведь могли же эти странные древние люди швырять друг в друга копьями, душить незнакомца, так что им стоило живого закопать! Надо было срочно подложить что-нибудь под крышку, чтобы туда проникал воздух. Вис успел вытащить две бумажки, взятые в Уппсале, стал их складывать вдвое, вчетверо, но тут прогремел голос бритоголового:

— Кто сдвинул крышку?

Испугавшись, Вис выронил бумажки и отскочил в темноту. Крышка с грохотом упала. Тот же голос произнес:

— Это Ка, душа вечности, изучает тело…

Поднялась суматоха, люди бросились бежать из здания. Вис засмеялся оттого, что его приняли за чью-то душу. Снаружи раздались испуганные вопли и громкий голос бритоголового:

— Это радостный смех бессмертного Ра, опять приникшего к материнской груди!

Вис решил, что ему тут делать нечего, сконцентрировался и исчез из гробницы.

И начались его скитания по временам и странам. Он бродил по времени без плана, без цели. Бродил целых пять лет. Случалось ему порождать легенды своими появлениями, случалось перемещать по рассеянности мелкие вещи из одной эпохи в другую. Однажды под именем Доброслава он работал у одного мастера, Джиорджио, который расписывал стены монастыря вблизи города Пекс в Сербии. Мастер расписал стены внизу, а на леса лезть испугался. Вызвался Доброслав. Ему объяснили, как рисовать летающих ангелов — это были существа, каким-то образом связанные с той могилой, которую шли выручать закованные в железо люди. Доброслав нарисовал два эллипса, которые перемещались в пространстве с помощью выбрасываемых назад газов, — они напоминали первые рисунки в учебнике астронавтики. Когда он спустился, все стали его хвалить: космические корабли снизу выглядели как летящие облака. Даже мастер похлопал его по плечу и сказал, что это небеса послали ему вдохновение.

Но Вису и это занятие вскоре надоело. А тут еще он вздумал поухаживать за какой-то дамой, и ее поклонники бросились на него с ятаганами. Драться Вис не умел. Он вовремя вспомнил об импульсе и тут же перепрыгнул на целое столетие вперед, в XV век.

Попал он куда-то восточнее Сербии, к румынам, и тут увидел такое, что ему надолго запомнилось. На заостренных сверху кольях, истошно вопя, извивались и корчились люди в тяжелых одеждах. Вокруг стояла молчаливая, напуганная толпа.

— Что это? — в ужасе спросил Вис у стоявшего рядом человека.

— Воевода Влад воров на колья сажает.

— А разве иначе нельзя? — наивно спросил Вис. — Например, телепатическим ударом?

Человек испуганно посмотрел на него, перекрестился и исчез в толпе.

Эта жестокая казнь напомнила Вису о старике, который назвал его вором. Если б он мог точно направить импульс, он отправился бы в гробницу фараона, взял бы деньги и вернул их этому старику. Но он не умел управлять своим движением во времени!

Вдруг кто-то схватил Виса за плечо и крикнул:

— Шпион! Турецкий шпион!

Виса потащили к воеводе.

— Шпион? — спросил воевода, устремляя на Виса острый безжалостный взгляд. И тут же ответил сам себе: — Вроде бы не похож…

Вис не знал, что такое «шпион».

— Я разрисовывал сербские церкви, — сказал он.

Воевода с недоверием посмотрел на него.

— Разве нельзя изживать плохие привычки без этого? — и Вис показал на колья.

Воевода нахмурился. Его слуги потащили Виса к одному из свободных кольев.

Но Вис твердо знал — если его убьют, он уже не сможет вернуться в свое время. Поэтому он сделал усилие и растаял в руках стражи.

Ропот прокатился по толпе. Бояре на галерее осенили себя крестным знамением. Только воевода хмуро улыбнулся и пробормотал:

— Ну и черт с ним!

А Вис тем временем очутился в большом городе и сразу понял, что его снова занесло в страну фараонов. Но не успел он оглядеться, как кто-то обнял его. Это был грек, с которым Вис познакомился на Крите. В одну из своих прогулок Вис побывал на этом острове и вздумал дать тамошним жителям сеанс гипноза. Знания Виса о гипнозе были неточны, двое зрителей умерли во время сеанса, и толпа бросилась на Виса с воплем: «Василиск! Василиск!»

— Ты колдун, убивающий взглядом! — воскликнул грек. — Я рад тебе. Ты убил тогда на Крите моего врага. Я готов тебе служить.

— Как это — «служить»? — спросил Вис.

— Я чувствую, что ты хочешь остаться в Мемфисе, — сказал грек. — Мы могли бы неплохо заработать, здесь любят колдовство и гадания. У меня есть дом. Оставайся со мной, будешь толковать сны…