— Но, Егор Яковлевич, — отважился я намекнуть, — вы, может быть, сомневаетесь относительно оплаты, так я хочу сказать, что я, со своей стороны…

Женщина продолжала:

— Как ты сказал, вы заселили Пятьдесят Солнц. Почему именно столько? За пятнадцать тысяч лет ваша популяция могла достигнуть пятнадцати триллионов.

— Да нет, что там оплата! — с небрежностью, слабо махнул он своей тяжелой, большой рукой. — Оплата моя известная, а говорю — не возьмусь. Сделаешь одну — другой придет. А лучше никому, и зато никому не обидно. Вот тоже вчера приходил человек, — указал он левой рукой, в которой держал папиросу, на пустую поллитровку, — приходил человек, так и сяк просил…

Следующий шаг. Еще один. Он знал, что теперь должен ответить, если не хочет вызвать ее подозрения в эти решающие секунды.

— А все-таки, Егор Яковлевич?

— Почти две трети наших семей бездетны. Так уж сложилось, что нас два рода и хотя смешанные браки довольно обычны… Он был почти у цели.

— Я же вам русским языком говорю, — он опять отнес свою тяжелую кисть руки к пустой поллитровке, уже почти касаясь мизинцем стекла, — вот же человек приходил…

— Ты хочешь сказать, что возникла мутация, и мутанты не могут размножаться?

Он с такой убежденностью указывал мне на эту пустую бутылку, как на обозначение некоего человека-просителя, что я невольно стал смотреть на нее, как бы видя уже в ней натурального человека, который так же, как и я, нуждался в добром расположении Егора Яковлевича.

Ответа на этот вопрос уже не требовалось. Их разделяли десять футов, и Часовой бросился на нее, как тигр.

И тут меня оживила простая догадка, которая должна была, подумал я, явиться мне еще раньше, с самого начала беседы.

Первый луч рассек его тело слишком низко, чтобы убить, но вызвал сильную тошноту и свинцовую тяжесть. Он услышал ее крик:

— А что, Егор Яковлевич, — сказал я решительно, подходя к столу, — может быть, по случаю выходного дня… — Я приподнял легонько за горлышко пустую бутылку для вящей предметности.

— Лейтенант Неслор, что это значит?

Егор Яковлевич поднял на меня светло-голубые со стариковской краснинкой глаза, его губы чуть заметно улыбнулись.

Но он уже схватил ее. Его пальцы крепко сжимали руку, которой она пыталась защищаться, когда второй залп ударил его в грудь. Кровавая пена заполнила рот, и пальцы, против его воли, выпустили руку женщины. О, космос, как же он жаждал забрать ее с собой в царство смерти! В последний раз до него донесся ее голос:

— С утра не употребляю. — И в тоне этого отказа была уже не только недоступность, но и осуждение и назидательность. — С утра не употребляю, — еще тверже повторил он и, опершись о край стола, приподнялся, желая, очевидно, дать понять, что аудиенция окончена. — Правда, вчера был вот человек.

И я решил для себя, что я для него просто «человек», как и тот, что в образе пустой бутылки стоял на столе: нас много, а он один.

Он проводил меня до сеней и, стоя в раскрытых дверях, зачем-то сказал мне вслед, может быть, все же тронутый моей огорченностью:

— Буду мимо идти — зайду, может, как-нибудь…

— Пожалуйста, — машинально отозвался я, недоумевая, для чего, собственно, ему заходить ко мне.

От Егора Яковлевича шел я в самом тягостном настроении. Как будто я пытался сделать что-то недостойное, но был упрежден и уличен. В самом деле, зачем мне было ходить к этому Егору, просить его, заискивать перед ним, роняя свое достоинство! Пусть этим занимается кто хочет, не мое это дело. А что же было делать! Ждать, покамест директор «лично займется этим вопросом», покамест освободятся какие-то печники на станции, покамест приедет жена, не поладив с матерью, решит, что хоть в сарае жить, только вместе, а тут ничего не готово!

— Лейтенант Неслор! Прекратите огонь!

Я совсем приуныл, начал представлять себе мое положение в самом наихудшем свете, и так как винить кого-нибудь одного я не мог в этом, то я начал сетовать на несовершенство нашего хозяйствования.

Прежде чем третий луч вонзился в его тело, Часовой испытал последний, всемогущий прилив мысли. Она по-прежнему ничего не подозревает, зато знает уже кто-то другой. Кто-то, понявший все в последний момент. «Слишком поздно, — подумал он, — вы опоздали, глупцы! Ищите теперь… Наши получили предупреждение и спрятались еще лучше. А Пятьдесят Солнц рассыпаны, рассеяны среди миллионов звезд, среди…»

Строим уникальные домны, где укладываются сотни марок кирпича, возводим сооружения, назначенные увековечить наше пребывание, наш труд на земле, донести далеким потомкам образ величия наших дел и стремлений, а сложить печку, обыкновенную печку, какие, наверное, знала еще Киевская Русь, сложить это обогревательное устройство в доме работника интеллигентного труда, преподавателя родного языка и литературы, — задача неразрешимая!

На этом смерть прервала его мысли.

Женщина поднялась с пола, покачиваясь, как пьяная. Как в тумане видела она, что лейтенант Неслор вышла из трансмиттера, задержалась перед телом Часового, потом бросилась к ней.

Я шел и развивал все более неопровержимую аргументацию в направлении нетерпимости и ненормальности такого положения. Одна за другой складывались в моей голове фразы, то лирико-патетические, то едко-иронические, проникнутые убедительностью, пафосом правды, ясной, как день. Я уже не сам с собой разговаривал, а как бы слагал речь, которую я готовился напрямик сказать с некоей трибуны или в беседе с каким-нибудь большим, руководящим человеком. А может быть, это были строки и абзацы статьи, которая со страниц печати должна была со всей горячностью и прямотой поставить вопрос о внимании к нуждам сельской интеллигенции. Но этого мне уже было мало. Я уже затрагивал существующие формы и методы преподавания и т. д. и т. п. Постепенно, незаметно я уже оторвался от своей печки…

— Ты цела, дорогая? Так тяжело стрелять через астровизор, а…

Мне так захотелось поговорить с кем-нибудь обо всех этих вещах, поделиться своими достовернейшими наблюдениями и неопровержимыми выводами, повторить вслух наиболее удачные места и выражения моей внутренней речи, щегольнуть цитатой, приведенной как бы между прочим, по памяти.

— Сумасшедшая! — первый капитан обрела голос. — Ты понимаешь, что теперь его не вернуть к жизни? Нам придется возвращаться домой без… — Она замолчала, заметив, что психолог пристально вглядывается в нее.

Я пошел к майору, не имея уже в виду его обещание «что-нибудь придумать» относительно печки, а просто так. Он жил неподалеку от райвоенкомата, в одной половине деревянного двухквартирного домика с двумя одинаковыми крылечками.

— Его агрессивные цели не вызывали сомнения, и все было слишком быстро для моих аппаратов. Все это время его поведение вообще не укладывалось в рамки человеческой психики. В последний момент я вспомнила Джозефа Делла и резню его сверхлюдей пятнадцать тысяч лет назад. Невероятно, но некоторым удалось скрыться и основать цивилизацию в этом уголке пространства. Теперь вы понимаете: делианин — Джозеф М.Делл — конструктор идеального делианского робота.

Мне сказали, что он уже в райвоенкомате, и я нашел его там, где было еще по-утреннему пустынно и тихо, в том же маленьком кабинетике. Он встал мне навстречу, быстро закрыв и сунув в стол какую-то толстую тетрадь. По моему лицу, возбужденному ходьбой и этими рассуждениями, должно быть, он подумал, что дела мои удачны.

— Ну, как?

Я рассказал о своем визите, причем теперь мне все уже представлялось в юмористическом плане, я неожиданно для самого себя изобразил картинно, как важничал Егор Яковлевич, как он пил чай, как отказал мне. Я даже показал его жест, обращенный к бутылке: «Вот приходил человек…» Мы посмеялись вместе.

1

— Да. Ну что ж, — сказал майор, — придется мне самому вам печь сложить.

Уличный громкоговоритель с треском ожил, и раздался громкий мужской голос:

— То есть как!

— Внимание, граждане планет Пятидесяти Солнц! Говорит земной военный корабль «Звездный Рой». Сейчас к вам обратится Благородная Глория Сесилия, Леди Лаурр из Высокорожденных Лаурров, первый капитан «Звездного Роя».

— А так, из кирпича! — засмеялся он, показывая свои большие зубы и поднимая руку ко рту.

Я только теперь, между прочим, отметил про себя, что в этой его улыбке было что-то очень располагающее и отчасти трогательное. Она сразу преображала его озабоченное, невеселое лицо.

При первых словах из динамика Мелтби остановился на полпути к воздушному такси. Он заметил, что остальные пешеходы тоже остановились. Он не знал планеты Лант. После густонаселенного Кассидора, на котором находилась главная база военного флота Пятидесяти Солнц, ее столица очаровала его своим сельским видом. Его корабль пришвартовался здесь накануне согласно отданному всем военным кораблям приказу немедленно скрыться на ближайших населенных планетах. Из того, что он слышал в офицерской столовой, следовало, что это связано с кораблем с Земли, радиопередачу которого транслировали в этот момент по системе общей тревоги.

— Так вы лично, что ли, будете класть печку?

Мужской голос торжественно объявил:

— Лично. Заместителю поручил бы, но он не сможет. — Майор не без удовольствия наблюдал мою растерянность. — Завтра суббота? Завтра и начнем с вечера.

— Леди Лаурр.

После этого раздался уверенный голос молодой женщины.

Все получалось так просто и в то же время не совсем ловко: как это майору, моему в некотором смысле начальнику, подряжаться ко мне на печниковскую работу?

— Жители Пятидесяти Солнц, мы знаем, что вы здесь. Несколько лет мой корабль «Звездный Рой» изучал Большое Магелланово Облако. Совершенно случайно мы наткнулись на одну из ваших метеостанций и захватили ее оператора. Прежде чем покончить с собой, он сообщил, что где-то в этом скоплении находятся пятьдесят населенных планетных систем — всего семьдесят планет — на которых живут люди. Мы собираемся найти вас, хотя на первый взгляд кажется, что это выше наших возможностей. Рассуждая чисто логически, можно подумать, что трудно найти пятьдесят солнц среди ста миллионов звезд. Но мы нашли решение этой проблемы, которое только в части своей техническое. Теперь слушайте внимательно, граждане Пятидесяти Солнц. Мы знаем, что вы делианские и неделианские роботы, то есть, так называемые роботы, ибо на самом деле существа из плоти и крови. Просматривая исторические хроники, мы прочли о бессмысленных волнениях пятнадцать тысяч лет назад, ужаснувших вас и заставивших покинуть родную галактику и искать убежище вдали от земной цивилизации. Пятнадцать тысяч лет — это большой промежуток времени. Люди изменились. То, что испытали ваши предки, повториться не может. Я говорю это, чтобы успокоить вас. Вам просто необходимо вернуться обратно. Вы должны присоединиться к земному галактическому содружеству, подчиниться некоему минимуму законов и открыть межзвездные торговые порты. Зная, что у вас есть особые причины скрываться от нас, я даю вам одну неделю на выявление положения своих планет. Все это время мы ничего не будем предпринимать, но через неделю вы пожалеете о каждом дне промедления. В одном вы можете быть уверены: мы вас найдем. И быстро! — динамик умолк, как бы ожидая, пока смысл этих слов дойдет до слушателей.

— Не доверяете? Вы же заходили ко мне на квартиру, видели печку? Моя. Хозяйка довольна.

— Всего один корабль, — сказал мужчина рядом с Мелтби. Чего мы боимся? Уничтожить его, прежде чем он вернется в галактику и сообщит о нас.

— Нет, зачем же! Спасибо, конечно! Но тогда уж нужно относительно всего договориться.

Женский голос засомневался:

— Насчет гонорара? — с веселой готовностью подсказал он. — Не беспокойтесь, сойдемся.

— Может, она только блефует? Неужели верит, что они могут нас найти?

— А все-таки?

— Вздор, — буркнул еще один мужчина. — Старая проблема иглы в стоге сена, только еще более трудная.

— А все-таки оставим этот разговор. Еще не хватало, чтоб райвоенком кладкой печей прирабатывал к основному окладу! Дойди такое до начальства — хо-хо!

Мелтби молчал, хотя склонялся к тому же мнению. Ему казалось, что первый капитан земного корабля, госпожа Лаурр, блуждает в самой густой темноте, когда-либо окружавшей цивилизацию. Из динамика вновь поплыл голос Благородной Глории Сесилии:

— А если дойдет, что вы печи кладете?

— Это пусть доходит. В этом мне никто не указ. Я, например, сам все это шью, — он обмахнул себя рукой по кителю и брюкам, — получаю отрезы и шью. И на детей все верхнее шью. И вам мог бы сшить…

— Чтобы исключить ошибки в измерении времени, объясняю, что день состоит из двадцати часов по сто минут каждый. В минуте тысяча секунд, за каждую из которых свет проходит ровно сто тысяч миль. Наш день несколько длиннее, чем был когда-то: тогда минута состояла из шестидесяти секунд, а скорость света составляла более 1836300 миль. Итак, время пошло. Ровно через неделю вы снова услышите меня.

На другой день под вечер он пришел ко мне со свертком под мышкой; там были старые летние солдатские штаны и гимнастерка, а также печниковский молоток, железный складной метр, моток проволоки, какие-то бечевки.

Наступила пауза, затем диктор, тот самый, что представил женщину, сказал:

Он осмотрел, обошел печку и плиту, потом взял стул, сел лицом к голландке посреди комнаты и стал курить, глядя на нее.

— Граждане Пятидесяти Солнц, мы получили записанное на пленку сообщение. Оно пришло час назад, и мы обнародовали его согласно поручению Совета Пятидесяти Солнц, следуя его требованию информировать население о всех аспектах этой серьезнейшей опасности. Вернитесь к своим занятиям, а мы сделаем все, что в наших силах. Мы сообщим вам, если случится что-то новое.

— Да-а… — сказал он после некоторого размышления.

Мелтби движением руки подозвал такси. Едва он устроился на сиденье, как соседнее место заняла незнакомая женщина. Он проигнорировал едва заметное чувство, что она притягивает его мысли. Зрачки его слегка расширились, но он не подал и виду, что что-то не так. Разум женщины искал контакта с его разумом. Наконец она сказала:

— Что?

— Ты слышал?

— Ничего. Грязи тут у вас много будет.

— Да.

— Это пожалуйста. Ивановна подмоет.

— Что ты об этом думаешь?

— А дрова у вас есть? — спросил он.

— Эта женщина очень уверена в себе.

— Дрова? Есть. А зачем?

— Ты заметил, что она разделила нас всех на делианских и неделианских роботов?

— А вот затопить.

Его не удивило, что она тоже это заметила. Земляне не имели понятия, что на Пятидесяти Солнцах жила еще третья раса — гибридников. Все эти тысячи лет с момента великой миграции браки делиан с неделианами не имели детей. Наконец, благодаря методу, известному как «процесс холодного давления», это стало возможно. Родился так называемый «гибридник» с двойным разумом, делианской физической силой и неделианскими способностями к творчеству. Соответственно настроенные, оба разума гибридника могли подчинить себе любого человека с нормальным мозгом. Мелтби был гибридником, как его соседка, что он определил по тому, как быстро она пробудила его разум. Правда, между ними была небольшая разница: он находился на Ланте и остальных планетах Пятидесяти Солнц легально, а она нет. При поимке ее ждала тюрьма или смерть.

— Это когда вы новую печку сложите?

— Мы следим за тобой, — услышал он, — с момента, когда до нашей главной квартиры дошло известие об этой истории, то есть уже час. Что, по-твоему, нужно делать?

— Нет, сперва эту попробуем затопить.

Мне показалось, что он шутит или ничего не помнит из того, как я ему расписывал эту печку.

Мелтби заколебался. Ему было тяжело в роли наследного вождя гибридников, ему — капитану космического флота Пятидесяти Солнц. Двадцать лет назад гибридники сделали попытку вооруженного захвата власти над Пятьюдесятью Солнцами. Попытка кончилась полным провалом, и гибридники оказались вне закона. Мелтби, тогда маленького мальчика, поймал делианский патруль. Его воспитал флот. Все пытались каким-то образом решить проблему гибридников, и окружающие не щадили трудов, чтобы привить ему лояльность к Пятидесяти Солнцам в целом. В значительной мере это удалось, хотя об одном его учителя не имели понятия: что в руках у них наследный вождь гибридников. В мозгу Мелтби возник конфликт, который он до сих пор не мог решить.

— Да вы же только дыму наделаете. Неужели вы мне не верите?

Он задумчиво произнес:

— Верю, верю. А надо затопить. Где дрова?

— Мне кажется, мы должны идти рука об руку с делианами и неделианами. В конце концов, мы тоже относимся к Пятидесяти Солнцам.

Дрова нашлись в коридоре, среди них полуобгорелые поленья, побывавшие уже в этой печи.

— Есть предложение выдать положение одной из планет.

Майор снял китель и с такой уверенностью приступил к делу, что я уже готов был предположить, что мы с Ивановной чего-то недоглядели и потому нас всякий раз постигала неудача. И вот он сейчас затопит печь, и она окажется нормальной. Это было бы очень хорошо, но тогда вся моя история с этой печью выглядела бы совершенно смешно и нелепо.

На мгновение он испытал шок, прекрасно поняв, что она имеет в виду. Возможностей ситуация открывала массу. «Похоже, интриганство не свойственно мне», — с горечью подумал Мелтби. Постепенно он успокоился, привел мысли в порядок и почувствовал себя в силах вести дискуссию.

Я просто обрадовался, когда увидел, что печь у майора задымила так же, как она дымила у Ивановны, Федора и у меня.

— Если Земля найдет нашу цивилизацию и признает ее правительство, все останется по-старому.

— Нет, товарищ майор, — сказал я.

Блондинка хмуро усмехнулась, голубые глаза ее сверкнули.

— Что нет?

— Если бы мы выдали их, то могли бы поставить вопрос о равноправии. Это все, чего мы хотим.

— Не горит.

— Все? — Мелтби лучше знал, чего хотели гибридники, и знание это не доставляло ему удовольствия. — Насколько я помню, начатая нами война имела другие цели.

— Вот и хорошо! Это нам и надо! — засмеялся он. — Как не горит, почему не горит — вот что важно.

— Ну и что? — провоцирующе вставила она. — У кого больше прав для получения доминирующего положения? В психическом смысле мы стоим выше делиан и неделиан. По иашим сведениям, мы вообще единственная суперраса в этой галактике.

Подтопа прогорела; крупные дрова, не занявшись, только потемнели; дыму нашло, как обычно. Майор вышел на улицу посмотреть на трубу. Я тоже вышел. Было еще светло.

От возбуждения она забыла, о чем говорила:

— Эти люди с Земли никогда не встречали гибридников. Если мы, используя элемент неожиданности, введем достаточное число наших на борт их корабля, то сможем добыть новое решающее оружие. Понимаешь?

Сколько раз я, затопив печку, выбегал так на улицу, напряженно всматриваясь, не покажется ли дымок из трубы! Я еще с детства помню, что если очень всматриваться, хотя бы с целью узнать, ставят ли дома самовар, то над трубой начинается некоторое дрожание воздуха, вот-вот явится дымок, и так-таки нет его.

Мелтби понимал многое, в том числе и то, что подобные мысли играли немалую роль в этой истории.

— Моя дорогая, — ответил он, — нас слишком мало. Наше восстание против владык Пятидесяти Солнц провалилось, несмотря на неожиданность и первоначальные успехи. Будь у нас время, мы, может, и добились бы успеха. Но наши идеи перерастают наши возможности.

Майор вернулся в квартиру, захватил моток бечевки с навязанной на конце тяжелой гайкой и полез по приставной лестнице на крышу. Я следил, как он, встав у трубы, начал спускать гайку в трубу и водить ею там, то опуская глубоко, с рукой, то приподнимая. Это было точь-в-точь как таскают «кошкой» ведро, оставшееся в колодце.

— Ханстон считает, что нужно действовать в критические моменты.

В это время шедший по дороге высокий мужчина в куртке с рыжим меховым воротником и косыми карманами на груди остановился и, держась левой рукой за козырек фуражки, стал смотреть на крышу. В правой у него была легкая палочка. Когда майор, выбрав бечеву из трубы, спустился, человек подошел поближе, и я увидел, что это Егор Яковлевич. Он кивнул мне и, обращаясь к майору, спросил:

— Ханстон? — вырвалось у Мелтби помимо его воли. Он чувствовал себя никем рядом с колоритной фигурой Ханстона, который не просил, а требовал. На Мелтби лежала неблагодарная задача: удерживать от необдуманных поступков молодых энтузиастов. Через своих союзников, людей, как правило, умудренных, друзей умершего отца, он не мог делать ничего другого, как только проповедовать осторожность. Это не прибавляло ему популярности. Ханстоп был второй фигурой в иерархии власти у гибридников. Его программа «действовать немедленно» очень нравилась молодым людям, которые знали катастрофу предыдущего поколения только по рассказам. Вожди совершали ошибки, а мы их не повторим. Таково было их отношение к делу.

— Ну, как?

— Черт ее знает! В трубе вроде ничего нет, а гореть не горит.

Сам Мелтби не стремился к власти над Пятьюдесятью Солнцами. Уже много лет он обдумывал вопрос, как направить активность гибридников на менее воинственный путь. До сих пор ответа не было.

Можно было подумать, что они не только давно знают друг друга, но словно бы вместе были заняты этой незадачливой печкой. Мы вошли в квартиру, где еще было дымно, и майор с Егором Яковлевичем заговорили о печи. Они все время говорили он, имея в виду неизвестного мастера, клавшего печку.

— Морду ему набить, — с грустной убежденностью сказал майор.

Не торопясь, он сказал:

Но старый печник примирительно возразил:

— Перед лицом опасности нужно сомкнуть ряды. Нравится нам или нет, но мы принадлежим к Пятидесяти Солнцам. Может, и стоит выдать Земле эту цивилизацию, но не нам решать об этом через час после того, как представился случай. Передай Скрытым Городам, что я требую три дня на дискуссию и свободную критику. На четвертый день проголосуем: предать или нет. Это все.

— Битьем тут не поможешь. Тут главное дело, что он не печник, а сапожник. Свести два дымохода — от плиты и от печки, — это не его ума дело. — Говоря это, Егор Яковлевич водил по корпусу печи своей палочкой, как указкой, постукивая и точно ставя какие-то знаки. — Одно слово — сапожник.

Краем глаза он заметил, что она не в восторге. Лицо ее нахмурилось, в движениях стало заметно скрываемое раздражение.

Это было сказано так же, как если бы мастерство сапожника сравнивалось с чем-нибудь неизмеримо более сложным, например, с искусством, как у Пушкина: «Картину раз высматривал сапожник…»

— Моя дорогая, — добавил он мягче, — неужели твое мировоззрение допускает противоречие воле большинства?

Печники закурили и еще долго обсуждали вопрос. Они вели себя, как доктора после осмотра больного, не стесняясь присутствием близких его, понимающих лишь с пятого на десятое их терминологию, недомолвки, пожимания плечами и загадочные начертания в воздухе.

После этих слов выражение ее лица изменилось, и он понял, что пробудил в ее мозгу извечные сомнения. Секрет его власти над соплеменниками заключался именно в этом. Совет гибридников, председателем которого он был, по всем важным делам обращался прямо к обществу. Время подтвердило, что голосование пробуждает в людях консервативные инстинкты. Самые горластые, месяцами требовавшие немедленных действий, перед тайным голосованием становятся очень осторожными. Много грозных политических бурь развеялось над урной для голосования.

— Не знаешь дела — не берись, — заключил Егор Яковлевич, как мне показалось, не без намека на присутствующих.

Женщина, долгое время молчавшая, заговорила, цедя слова:

Майор безобидно пояснил:

— За четыре дня решение может принять кто-то другой, и мы останемся на мели. Ханстон считает, что в переломный момент правительство должно действовать без задержек. Время для вопросов, правильно ли было решение, придет потом.

— Я что? Я по домашности и себе печку сложил, хотя какой же я мастер! А если человек в таком затруднении, — кивнул он на меня, — надо, думаю, как-нибудь помочь.

По крайней мере на это у Мелтби был готовый ответ:

— Конечное дело, — сказал Егор Яковлевич, довольный скромностью майора. — Помочь тоже надо, только чтобы потом еще помощи не просить.

— Речь идет о судьбе целой цивилизации. Имеет ли маленькая группа право поставить на карту жизнь сотен тысяч своих людей, а тем самым судьбы тридцати миллиардов граждан Пятидесяти Солнц? По-моему, нет. Мне здесь выходить. Счастливо.

Он встал, не оглядываясь, спустился на тротуар и двинулся к стальной ограде, за которой находилась одна из небольших баз, которые военные силы Пятидесяти Солнц содержали на планете Лант. Охранник нахмурился, просматривая его документы, потом сухо сказал:

— Капитан, мне приказано доставить вас в здание Конгресса, на собрание местного самоуправления и военного командования. Вы пойдете без сопротивления?

— Егор Яковлевич! — Я вдруг вновь почувствовал в себе прилив некоторой надежды. — Егор Яковлевич, право же! А?..

Мелтби даже глазом не моргнул:

— Конечно.

Майор как нельзя лучше поддержал меня:

Через минуту они летели к городу. Однако ловушка еще не захлопнулась: в любую минуту он мог сконцентрировать оба своих разума и подчинить себе охранника, а затем и пилота. Но он решил не делать этого. Ему пришло в голову, что правительственная конференция не угрожает непосредственно капитану Питеру Мелтби. Более того, капитан мог надеяться узнать что-нибудь полезное для себя.

— А я бы уж у вас, Егор Яковлевич, за глинотопа. Мне даже не без пользы при таком мастере поработать, ей-богу так! — Он ощерил свою крупнозубую улыбку, прикрывая ее рукой с дымящейся в ней папиросой.

Небольшой катер приземлился во дворе между двумя заросшими плющом зданиями. Через дверь и широкий, ярко освещенный коридор, Мелтби ввели в комнату. Здесь был большой стол, вокруг которого толпилось около двадцати мужчин. Видимо, о его прибытии сообщили, потому что в комнате было тихо. Одним взглядом он окинул обращенные к нему лица. Два из них он прекрасно знал. Их владельцы носили мундиры высших офицеров флота. Оба кивнули ему, и он подтвердил знакомство двумя кивками.

Нет, все-таки простые, заурядные люди в конце концов безошибочно находят пути к сердцам людей необыкновенных, с их, казалось бы, безнадежной неприступностью.

Ни с кем больше, даже с четырьмя остальными военными, он прежде не встречался. Легко было отличить делиан от неделиан. Первые были высоки, красивы, сильны, вторые даже между собой сильно различались. Поднялся приземистый неделианин, сидевший в противоположном конце стола. По фотографиям в газетах Мелтби узнал Эндрю Крейга, министра местного правительства.

— Господа, — начал Крейг, — будем откровенны с капитаном Мелтби. Капитан, — обратился он к нему, — мы много говорили об угрозе со стороны так называемого земного военного корабля. Командующая им женщина передала недавно сообщение, которое, вероятно, дошло и до вас.

— Ну, что мне с вами делать? Надо помочь, — сказал мастер, и это «надо помочь» в точности походило на слова обычных резолюций наших начальников из района и области: «Надо помочь в части» того-то и того-то.

Мелтби кивнул:

Егор Яковлевич сел на стул, как до него садился майор, перед печкой и, всматриваясь опять в нее, забывчиво бормотал себе под нос:

— Дошло.

— Это хорошо. Вот как выглядит ситуация. Невзирая на предлагаемые выгоды, мы решили не открывать своего положения этому пришельцу. Кое-кто считает, что раз уж Земля добралась до Большого Магелланова Облака, то найдет нас рано или поздно. Но это может произойти и через несколько тысяч лет. Наша позиция такова: держаться вместе и контакта не устанавливать. В следующем десятилетии — увы, это займет столько времени — мы сможем послать экспедицию к главной галактике и увидеть, что там на самом деле происходит. Потом мы подумаем над окончательным решением. По-моему, это разумный выход.

— Надо помочь, надо будет помочь… — И, взмахнув палочкой сперва в сторону майора, потом к печи, заговорил с какой-то нарочитой напевностью: — Так вот, друг милый, к завтраму ты мне эту дыру разберешь до кирпичика, и чтобы бою никакого, кирпичик к кирпичику сложишь. Понял?

Он замолчал и выжидательно посмотрел на Мелтби. Видно было, что он обеспокоен.

Я отметил, что он говорил майору «ты», уже считая его в своем подчинении, хотя не мог не усмотреть висевший на стуле китель с майорскими погонами, и в этом он тоже походил на всякое наше начальство.

— Очень разумный, — ровным голосом ответил Мелтби. Кое-кто из присутствующих облегченно вздохнул.

Майор сказал, что он сейчас же полезет на крышу; я, конечно, выразил готовность ему помогать, но Егор Яковлевич заявил, что на крышу лезть незачем.

— Однако, — продолжал он, — почему вы думаете, что никто не укажет пришельцам с Земли нашего положения? Некоторые люди, даже некоторые планеты, могут усмотреть в этом выгоду для себя.

— Труба ни при чем, нам и эта годится, только ее надо подвесить.

— Мы прекрасно понимаем это, — ответил толстяк. — Именно поэтому вы и приглашены на нашу встречу.

Этого не знал не только я, но и майор, как подвешивают трубы. Тогда Егор Яковлевич взял свою палочку за оба конца и разъяснил задачу с примерной популярностью, обращаясь опять-таки к одному майору:

Мелтби назвал бы это чем угодно, только не приглашением, но от комментария воздержался.

— Возьмешь два таких брусочка, конечно, понадежнее, не меньше двух вершков. С чердака у трубы подобьешь плечики и вот так под плечики подведешь… Не только трубу, а и всю тебе печку вывесить можно. Как же ты разобрал бы печку в нижнем этаже, если во втором на ней другая? Все ломать из-за одной? Не-ет, брат…

— Мы уже получили сообщения местных правительств Пятидесяти Солнц. Все единодушно решили оставаться в тени. Но мы понимаем, что наше единство будет только видимостью, пока мы не получим подобной гарантии со стороны гибридников.

И уже по этому первому практическому указанию я увидел, что старик не без оснований усвоил себе начальническую роль. Я так и не успел завести речь об оплате, как он одним кивком простился с нами и вышел, порядочно наследив на полу своими валенками в самодельных галошах из автомобильной камеры.

Мелтби уже и сам догадался, к чему он стремится, и счел это симптомом кризиса в отношениях между гибридниками и остальным населением Пятидесяти Солнц. Он не сомневался, что это касается и его особы.

К раннему вечеру мы с майором разобрали печку, оставив нетронутой плиту и подвесив трубу указанным способом. Я лично опасался, как бы с этим подвешиванием не случилось беды, но майор справился с задачей так уверенно, как будто ему это было уже не впервые. Вообще он, как я увидел, был из тех хороших мужчин, чаще всего военных, что умеют все и ко всякому делу приступают безбоязненно, исходя из того общеизвестного положения, что не боги горшки обжигают. Бруски, которые нам были нужны, он сделал из обрезка доски-шестидесятимиллиметровки, удачно расколов ее и выровняв топором, как фуганком. Печные дверцы, вьюшки, задвижки он с привычной сноровкой освободил из-под кирпичей и выпутал из концов проволоки, крепившей их в гнездах. Работать с ним было легко и приятно: он не угнетал неумелого и неловкого помощника своим превосходством, не раздражался и не подсмеивался, а лишь пошучивал изредка весело и необидно. Мы заготовили ящик для глины, глину, песок, чтобы все было под рукой, и, покамест умывались и переодевались, на примусе у меня закипел чайник.

— Господа, — сказал он, — я догадываюсь, что вы предложите мне посредничество в переговорах с гибридниками. Но ведь я капитан вооруженных сил Пятидесяти Солнц, и всякий подобный контакт поставит меня в двусмысленное положение.

— Чайку хорошо, — просто согласился майор, и мы с ним посидели в моей кухне-передней, где было почище, покурили, разговорились.

Вице-адмирал Дрехан, командующий военным кораблем «Атмион», на котором Мелтби исполнял обязанности заместителя астрогатора и главного метеоролога, с жаром сказал:

Майор посмотрел мои книги, перенесенные сюда, чтобы им не так пылиться, и, показав на растрепанный однотомник Некрасова, заметил, что его нужно переплести. И когда я сказал, что переплетчика здесь уж наверняка не найти, он вызвался переплести книгу и даже меня обучить этому делу. Конечно, без настоящего обреза под прессом не то, но все же книга будет сохраннее. Книги он любил с той нежной уважительностью и бережливостью, какая бывает только у читателей из самых простых людей. Жалкую мою библиотеку он перебрал всю, разглядывая томик за томиком, задерживаясь больше на поэзии. Я сказал, что он, наверно, любитель стихов, а это не так часто встречается среди, так сказать, неспециалистов. Он улыбнулся застенчиво и в то же время с отвагой, подчеркнутой шутливой заносчивостью тона.

— Капитан, вы можете свободно принять любое предложение, не боясь, что мы недооцениваем трудности вашего положения.

— Я хотел бы, — произнес Мелтби, — чтобы это было записано, и прошу стенографировать продолжение разговора.

— Чего же вы хотите, сам пишу стихи. И даже печатаю. Да!

Крейг кивнул стенографистам:

— Очень хорошо, — сказал я и, не зная, что еще сказать, спросил: — Простите, а вы под псевдонимом выступаете, наверно! Я вашей фамилии что-то не встречал в печати.

— Прошу вас записывать.

— Нет, печатаю под своей фамилией, только не так часто. И потом это окружная газета, ну, еще и журнал «Советский воин», их тут вы не увидите.

— Итак, к делу, — сказал Мелтби.

С этими словами он как-то погрустнел, что заставило меня проявить больший интерес к его стихам. Я попросил его как-нибудь показать их мне. Он тотчас согласился и стал читать по памяти.

— Как вы догадались, капитан, — начал Крейг, — мы хотим, чтобы вы передали наши предложения, — он глянул исподлобья, явно не решаясь произнести название поставленной вне закона расы, — Верховному Совету Гибридников. Полагаем, у вас есть возможность связаться с ними.

Здесь я хочу сделать оговорку, что не называю фамилии майора именно потому, что он печатается и, значит, кем-нибудь может быть установлено, что он и герой моего рассказа — одно лицо. А этого я решительно не хотел бы допустить, так как описываю его во всех натуральных подробностях. Я пробовал назвать его в рассказе вымышленным именем, но это как-то претило и не шло к нему, и я оставляю его просто майором.

— Много лет назад, — согласился Мелтби, — я уведомил своего командира о визите ко мне эмиссаров гибридников и о том, что на каждой из планет Пятидесяти Солнц имеется их аппаратура для поддержания между собой связи. В то время было решено не нарушать эту связь, поскольку тогда они наглухо ушли бы в подполье, и меня не уведомили бы о месте их новой локализации. В действительности, решение сообщить вооруженным силам Пятидесяти Солнц о существовании такой сети было принято голосованием гибридников.

Майор прочел несколько стихотворений, я их не помню: они были очень похожи на многое множество появляющихся в газетах и журналах стихов о целинных землях, солдатской славе, борьбе за мир, гидростройках, плотинах, девушках и маленьких детях — будущих сверстниках коммунизма — и, конечно, стихов о стихах. И они были не просто похожи невольной похожестью подражания, которого автор хотел бы избежать, но казалось, что его усилия как бы к тому только и были направлены, чтобы все у него было как у людей, как полагается быть в стихах. Об этом я ему не мог сказать: уж очень он мне был по душе своей добротой, товарищеской участливостью, умелостью на все руки и не деланной, а подлинной скромностью. Я сказал что-то насчет какой-то неудачной рифмы, замечание было совсем пустяковым.

Нетрудно было догадаться, что Мелтби начнут подозревать в связях с сородичами, поэтому ему приказали самому признаться в этом. Пятьдесят Солнц не стали бы мешать гибридникам, разве что в исключительной ситуации. План был хорошо продуман, но именно сейчас ситуация становилась исключительной.

— Нет, — возразил он тихо, — рифма, что же… Рифма у меня есть… — И, поправляя стопку книг, выложенных на краю стола, повторил раздумчиво: — Рифма-то у меня есть… — В этом возражении была грустная недосказанность: он сам, может быть, что-то знал о своих стихах такое, чего я не коснулся и, как ему казалось, не понимаю. И вдруг он заговорил, точно оправдываясь и упреждая чью-то оценку и выводы относительно его стихов: — Вы знаете, я не настолько глуп, чтобы считать это уже вполне чем-то таким заслуживающим… Но я не боюсь труда, я упрям, как бык, я могу не спать, не есть и не пить, если мне нужно чего добиться… Я начал писать на войне, то есть не когда был в роте, а когда бывал ранен: как ранение, так и новая тетрадка стихов, как ранение, так и творческий отпуск. — Он засмеялся сам своей шутке и продолжал: — А мне везло: меня ранило четыре раза — и все не то чтобы легко, но и не так тяжело, как раз в меру, месяца на полтора в тыл. Попишешь, почитаешь вволю — и опять на фронт. Так и везло. Ну, и теперь у меня должность такая, что выходной день у меня всегда мой. А вечер? А ночь? Тоже мои. И откровенно сказать, я без этого не могу, я за что взялся, должен постигнуть. Я не отступлюсь, покамест не постигну. Вроде этой печки, знаете. Вы думаете, я когда-нибудь учился на печника, курсы проходил? Но мне нужно было сложить печку, нанимать некого, да и нанимать мне, сказать откровенно, не по карману: семейка, слава богу, самсемь. Так я что сделал? Я дважды складывал ее: первый раз сложил начерно, протопил, сообразил, в чем секрет, а потом разобрал, как вот мы с вами эту, — правда, та еще и не просохла, — и уже набело вывел. Топится. Может, Егор Яковлевич найдет что-нибудь, но топится, работает. — И он опять засмеялся, но как-то надвое: тут была и некоторая похвальба своей удалью, но и готовность признать, что все это только забавно.

— Откровенно говоря, — продолжал толстяк, — мы уверены, что гибридники сочтут нынешнее положение весьма благоприятным для себя.

В разговоре выяснилось, что были мы одно время на соседних фронтах, и этот весьма условный признак соседства в прошлом еще больше сблизил нас, вроде того как сближает людей столь же условный признак отдаленного землячества. Я вышел проводить его немного, потом долго еще не мог уснуть в своей холодной и пыльной комнате с разобранной печкой. Мне приходило на мысль, что этот милый майор, занятый службой и обремененный семьей, пожалуй, не должен бы изнурять себя еще и стихами. Мне было ясно, что стихи эти не были, в сущности, выражением глубокой внутренней необходимости высказывания именно в этом роде речи. О войне он писал так, что для этого вовсе не нужно было провести четыре года на фронте и быть четырежды раненным; в стихах о некоем социалистическом ребенке полностью отсутствовал автор — отец пятерых детей; из стихов об освоении целины только и запомнилось мне, что «целина — потрясена»; наконец, и в стихах о стихах было только повторение той истины, что стихи нужны в бою и в труде.

Он имел в виду политический шантаж, а то, что не сказал об этом прямо, было весьма тактично с его стороны.

Может быть, он и писал все это только потому, что знал за собой способность освоить всякое новое дело, не только без специальной подготовки, но и без особого к тому влечения души. Но нет, скорее всего позыв к авторству развился у него уже очень сильно; можно было не сомневаться, что на этом пути его ждет еще немало разочарований и горечи…

— Я уполномочен, — сказал он, — предложить вам ограниченные гражданские права; право доступа на некоторые планеты, право поселения в городах — причем каждые десять лет мы будем совместно возвращаться к этому вопросу и, в зависимости от политики гибридников в истекшем десятилетии, они могут рассчитывать на дальнейшие привилегии.

Проснулся я от стука в окно над моей головой.

Он замолчал, и Мелтби заметил, что все напряженно смотрят на него.

Стучали палкой, негромко, но требовательно. Это был Егор Яковлевич, хотя еще стояла настоящая темень. Я включил свет и открыл ему. Он был в той же куртке с воротником и с той же палочкой-указкой. Никакого инструмента и спецодежды с ним не было. Покамест я одевался и прибирался, он курил, кашляя, прочищал нос и плевался, разглядывая все, что было приготовлено для работы.

— Что вы об этом думаете? — прервал тишину делианин.

— Так, значит. Отдыхаем! Так, — говорил он в перерывах кашля и сморкания.

Было очевидно, что он очень доволен, застав меня в постели и придя раньше майора, за которым я уже хотел отправиться. Но майор опоздал против старика не более как минут на десять.

Мелтби вздохнул. До появления земного корабля предложение было бы выгодным. Налицо был классический пример уступок под давлением в момент, когда контроль над ситуацией ускользает из рук. Он сказал это неагрессивно, внешне даже бесстрастно, а говоря, мысленно взвешивал условия. Похоже, предложение было честным. Зная самолюбие гибридников, он готов был признать, что большие уступки были бы опасны и для них, и для их мирно настроенных соседей. Принимая во внимание недавние события, ограничения и испытательные сроки были необходимым злом. Спокойно высказав свое мнение, он закончил:

— Выходной же, — с улыбкой оправдывался он, развертывая свой сверток с рабочим костюмом.

— Нужно просто подождать и посмотреть, что произойдет.

— У кого выходной, а у нас с вами рабочий день, — холодно отозвался старик, назвав майора на этот раз на «вы», покамест он был еще в кителе с погонами. Но, может быть, эти слова относились и ко мне заодно с майором. — А вот что глину не замочили с вечера — это напрасно: больше месить придется. Ну, и теплой водички не мешало бы. Не из нежности рук, а чтобы раствор был вязче. — Раствор — так он и называл все время глину, размешанную с песком, приравнивая ее к цементу. Кряхтя, он присел на корточках перед фундаментом разрушенной печи, прикинул своей палочкой и сказал: — Четыре на четыре, больше не надо.

После его выступления воцарилась тишина. Наконец неделианин с грубыми чертами лица резко сказал:

— Егор Яковлевич. — Майор протягивал ему свой складной метр.

— А по-моему, мы только теряем время на эту трусливую игру. Хотя Пятьдесят Солнц долгое время жили в мире, у нас по-прежнему есть под рукой более ста боевых кораблей, не считая более мелких единиц. Где-то далеко в пространстве находится один военный корабль землян. Пошлем флот, пусть уничтожит его! Этим мы ликвидируем всех землян, знающих о нас. Пройдет еще тысяча лет, прежде чем они снова нас обнаружат.

Старик взмахнул палочкой.

— Мы уже говорили об этом, — промолвил вице-адмирал Дрехан. — Это неразумно по очень простой причине: земляне могут иметь неизвестное нам оружие и победить. Мы не можем рисковать.

— У меня вот тут все меры, какие нам нужны. А не веришь — можешь перемерить.

— Мне наплевать, какое оружие имеет один корабль, — ответил тот же мужчина. — Если флот выполнит свой долг, мы разделаемся со всеми проблемами одним решительным поступком.

Но перемеривать не стали. Речь шла просто о том, что основание печи будет четыре на четыре кирпича. Егор Яковлевич переложил трость в левую руку, а правой быстро, один за одним, выложил кирпичи насухую, без глины, по намеченному квадрату, встал и показал на них палочкой:

— Это крайнее средство, — заметил Крейг и вновь обратился к Мелтби. — Вы можете сказать гибридникам, если они не примут наше предложение, что у нас большой флот. Иными словами, если они решат нас выдать, пусть знают, что ничего этим не выиграют. Можете идти, капитан.

— Вот так будешь вести. — Потом взял из ящика комок замешенной нами с майором глины, размял в руке, поморщился и бросил обратно. — Надо еще чуть песочку. Куда, куда столько! Сказано — чуть. Вот и довольно. Размешай хорошенько.

Мы приступили к работе, и с самого начала для каждого определилось его место. Я замешивал глину, подносил и подавал кирпичи, майор вел кладку, а Егор Яковлевич, — я не могу подыскать более точных слов, — возглавлял все дело и руководил им, по-прежнему действуя палочкой, как указкой, присаживаясь, вставая, покуривая и покашливая. Порой он как бы и отвлекался от печи, высказываясь подробно и назидательно о пользе раннего вставания, о необходимости строжайшего воздержания от вина перед работой, о своем кашле, который у него особенно зол бывает с ночи, о качествах кирпича различного обжига и многих других материях. Но я видел, что за работой он при этом следит так, что ни один кирпич не лег на место без его зоркого, контролирующего глаза, а порой и палочки, как бы невзначай легонько стукнувшей по нему. Егор Яковлевич был в своей теплой куртке, а мы с майором одеты по-рабочему, в одних стареньких гимнастерках, уже разогрелись и вытирали лбы и носы об рукав у предплечья — руки у нас были перемазаны; Егор Яковлевич видел это и не преминул использовать для профессионального назидания.

2

— Вздохни, друг, закури. — Он с коварным радушием протянул майору свою пачку «Севера». Тот выпрямился и беспомощно развел руки. — Ага! Нечем взять? Должен руки сперва помыть? Так? А это значит, что ты еще не печник, а верно что глинотоп. — Он сунул майору в рот папироску, дал прикурить и продолжал: — Зачем у меня должны быть обе руки в растворе? Нет, только одна, правая, а левая у меня должна быть всухé. Смотри. — Он отстранил палочкой майора, положил ее в сторону и только слегка, движением рук вверх, осадив рукава куртки, взял левой рукой очередной кирпич, а правую обмакнул в ведро с водой и захватил ею небольшой шлепок глины. — Вот! Левой кладу, правой подмазываю и зачищаю. Понял? — Он быстро положил ряд кирпичей, и хотя немного запыхался, но очевидно было, что на это дело он затрачивал гораздо меньше усилий, чем майор. — Левая всегда всухé! И тут не только то, что я свободно могу закурить, и утереться, и нос оправить, но и в работе больше чистоты. Нужен тебе, например, гвоздь — берешь гвоздь, очки или что другое. Ну, расстегнуть что-нибудь, застегнуть — пожалуйста. — Он показал, как он может все это сделать левой рукой. — А ты стой, как чучело в огороде.



Мастер наконец улыбнулся, очень довольный своим уроком и потому позволяя свои последние слова считать шуткой. Я очень был рад за майора: он не только не обиделся, но с восхищенной улыбкой следил за ходом изложения и показа, заслоняя рот рукой издали, чтобы не замазаться.

На командном мостике земного военного корабля «Звездный Рой» его командир Благородная Глория Сесилия, Леди Лаурр из Высокорожденных Лаурров сидела за столом, глядя в пространство и обдумывая положение. Перед ней был многоплановый иллюминатор, настроенный на полную резкость. За ним тут и там сверкали звезды. При нулевом увеличении их мигало всего несколько. С левой стороны виднелось пятно центральной галактики, в которой Земля была только одной из планет одной из систем, песчинкой в космической пустыне. В своей задумчивости Глория почти не замечала этого. Изменяющиеся фрагменты фантастического зрелища уже много лет были фоном ее жизни. Улыбнувшись принятому решению, она нажала кнопку. На экране появилось лицо мужчины, и первый капитан сразу заговорила о деле:

Он попробовал было действовать, как Егор Яковлевич, но вскоре же ему почему-то понадобилось переложить кирпич из левой руки в правую, и он сдался.

— До меня дошли слухи, капитан, что наше решение найти цивилизации Пятидесяти Солнц в Большом Магеллановом Облаке принято с неудовольствием.

— Нет, Егор Яковлевич, разрешите уж мне так, как могу.

Капитан смутился и осторожно ответил:

— Давай, давай, — согласился старик. — Это не вдруг. А другой и мастер ничего вроде, а всю жизнь так вот, не хуже тебя…

— Леди, я действительно слышал, что ваше решение начать поиски воспринято без энтузиазма.

Я уверен, что он был бы огорчен и недоволен, если бы майору удалось сразу же перенять его стиль. Пожалуй, что и майор понимал это и не стал состязаться. Затем Егор Яковлевич, видимо, разохотившись учить уму-разуму, поставил два кирпича на ребро, плотно, один к одному, и, занеся над ними руку, как бы собираясь их взять, предложил:

Она заметила, что он изменил формулировку и вместо «наше» сказал «ваше решение».

— Вот так, подними одной рукой.

— Разумеется, я не могу говорить от имени всех членов экипажа, ведь их тридцать тысяч.

Но майор рассмеялся и погрозил Егору Яковлевичу пальцем.

— Разумеется, — согласилась она. В голосе ее звучала ирония, но офицер сделал вид, что не заметил этого.

— Нет уж, это фокус старый, это я могу.

— Леди, было бы хорошо провести общее голосование.

— Можешь? Ну, то-то же! А другой бьется-бьется — не может. Случалось, на пол-литра об заклад бились.

— Ерунда. Все проголосуют за возвращение домой. Десять лет в пространстве превратили их в нытиков. Куриные мозги и никаких целей впереди! Капитан, — голос ее был мягок, но глаза блестели, — в твоем тоне и поведении я чувствую некую солидарность с этим… этим стадным инстинктом. Старейший принцип космических полетов гласит: «Кто-нибудь должен сохранить твердость духа, чтобы идти дальше». Офицеров подбирают очень старательно, и они не могут поддаться слепому стремлению домой. Известно также, что люди, которые ему поддаются и возвращаются в свои дома, недолго остаются там и вскоре вновь вербуются в очередную экспедицию. Мы слишком далеко от нашей галактики, чтобы позволить себе роскошь отсутствия дисциплины.

Фокус был в том, как мне показалось, что нужно было незаметно пропустить между кирпичами указательный палец, и тогда оба кирпича можно было легко поднять разом и переставить с места на место.

— Я знаю эти аргументы, — спокойно сказал офицер.

Упоминание о поллитровке заставило меня подумать об организации завтрака, тем более что уже совсем рассвело, было около девяти часов. Я сказал, что мне нужно ненадолго отлучиться, и отправился на станцию, где закупил в ларьке хлеба, колбасы, консервов и водки. На обратном пути я зашел еще к Ивановне и получил от нее целую миску соленых огурцов — от них на свежем воздухе шел резкий и вкусный запах чеснока и укропа. Я был рад пройтись, распрямиться: у меня уже болела спина от работы, и я предполагал, что и майор отдохнет в мое отсутствие. Но, когда возвратился, я увидел, что работа шла без передышки, кладка уже выросла в уровень с плитой, уже были ввязаны дверцы и Егор Яковлевич был без куртки, в вязаной фуфайке, выкладывал первый полукруг сводов, а майор был вместо меня на подаче. Они работали быстро и ладно, майор едва поспевал за стариком, и притом они спорили.

— Приятно слышать, — язвительно ответила первый капитан и этим закончила разговор. Затем она вызвала Астрогацию. Ответил молодой офицер. С ним она не вела дискуссии.

— Талант должен быть у человека один, — говорил Егор Яковлевич, управляясь с делом так, что левая рука у него была «всухé».

— Я хочу иметь орбиты, которые проведут нас через Большое Магелланово Облако за возможно более короткое время. По дороге мы должны приблизиться к каждой звезде в этой системе на расстояние пятисот световых лет.

Мальчишеское лицо офицера побледнело.

Туловище его, обтянутое фуфайкой, казалось чуть не тщедушным при крупных и длинных, с тяжелыми кистями руках, похожих на рачьи клешни. Спор у них, должно быть, зашел с того, о чем речь была еще при мне, — с мастерства и стиля в работе, — но он уже выходил далеко за первоначальные рамки.

— Леди, — выдавил он, — это самый необычный приказ, который мы когда-либо получали. Это звездное скопление имеет в поперечнике шесть тысяч световых лет. Какую скорость вы имели в виду, учитывая, что мы понятия не имеем о локализации штормов в этом районе?

— Талант должен быть один. А на что нет таланта, за то не берись. Не порти. Вот что я всегда говорю, и ты это положи себе на память.

Реакция юноши привела ее в замешательство. На долю секунды она потеряла уверенность в себе. За это мгновение перед ней промелькнула картина огромного пространства, которое они должны пересечь.

— Полагаю, — сказала она, — что районы штормов занимают в этом скоплении примерно один световой год на, тридцать минут. Пусть ваш начальник сообщит мне, когда орбиты будут готовы, — сухо закончила она.

— Но почему же один? — возражал майор спокойно и с некоторым превосходством. — А Ренессанс — эпоха Возрождения? Леонардо да Винчи?

— Слушаюсь, — ответил молодой человек. Голос его ничего не выражал.

Егор Яковлевич, очевидно, слышал эти слова впервые в жизни и сердился, что не знает их, но уступить не хотел.

Она вновь села, коснулась переключателя, превратив иллюминатор в зеркало, и принялась разглядывать свое отражение: худощавую красивую тридцатипятилетнюю женщину. Отражение улыбалось — она была довольна своими решениями. Это разнесется по кораблю, и люди начнут понимать, к чему она стремится. Сначала их охватит отчаяние, потом они смирятся с судьбой. Сомнений она не испытывала. То, что она сделала, объяснялось уверенностью, что правительство Пятидесяти Солнц не выдаст положения ни одной из своих планет. Чувствуя тяжесть принятого решения, она в одиночестве села обедать. Борьба за судьбу корабля была неизбежна, и первый капитан понимала, что должна быть готовой ко всему. Трижды с ней пробовали связаться, но она игнорировала это. Автоматический сигнал «занята» значил: «Я здесь. Не мешать, если нет ничего срочного». Каждый раз звонок вскоре стихал.

— Этого мы с тобой не знаем, это нам неизвестно, что там когда было.

После обеда она легла, чтобы немного вздремнуть и подумать. Однако вскоре встала, подошла к трансмиттеру, настроила аппарат и вошла в Центр Психологии в полумиле от спальни. Лейтенант Неслор, главный психолог, вышла из соседней комнаты и сердечно приветствовала ее. Первый капитан вкратце познакомила ее со всеми своими заботами. Подруга кивнула головой.

— Как так неизвестно, Егор Яковлевич! — изумился майор, оглядываясь на меня. — Всем известно, что Леонардо да Винчи был художником, скульптором, изобретателем и писателем. Вот спросите.

— Я так и думала. Подожди немного. Я передам пациента ассистенту, и мы поговорим.

Я вынужден был подтвердить, что действительно так оно и было.

Когда она вернулась, леди Лаурр с интересом спросила:

— Ну, было, было, — озлился припертый к стене старик, — но было когда? До царя Гороха… Когда всяк сам себе и жнец, и швец, и в дуду игрец.

— Много у тебя пациентов?

— Это вы уже в мой огород?

Серые глаза подруги внимательно изучали ее.

— Нет, я вообще. Другое развитие развивается, другая техника — все, брат, другое.

— Мой персонал проводит восемьсот часов процедур еженедельно.

Я прямо-таки подивился историчности взглядов Егора Яковлевича и, высказав это вслух, прервал спор приглашением закусить.

— На вашем оборудовании это просто невероятно.

За столом Егор Яковлевич наотрез отказался выпить.

Лейтенант Неслор подтвердила:

— Это потом, когда затопим… Ты выпей, — обратился он к майору, — тебе ничего.