— Да, я слышу вас, и вы тоже можете слышать меня. Визуально и кинетические ощущения смешиваются, чтобы усилилась иллюзия реальности наблюдаемого, но слух остается незатронутым.

— Ну, так я вижу только обычные звезды. Мы, я думаю, достаточно близко от Авроры, и ее солнце должно быть ярче других звезд.

— Оно очень яркое, а затемнено аппаратом искусственно, чтобы уберечь ваши глаза.

— Тогда где же планета Аврора?

— Вы видите созвездие Ориона?

— Да. Вы хотите сказать, что здесь мы видим созвездие так же, как на земном небе, как в планетарии Города?

— Примерно так. По звездным расстояниям мы недалеко от Земли и Солнечной системы. Солнце Авроры известно на Земле как Тау Кита. Если вы проведете воображаемую линию от Бетельгейзе к средней звезде пояса Ориона и продолжите ее на равное расстояние и еще чуть-чуть к звезде средней яркости, это и будет планета Аврора. Мы идем быстро, и через несколько дней вы уже не ошибетесь, увидев ее.

— Ладно, — сказал Бейли. — Я сейчас отключу эту штуку, если будет трудно — помогите…

Но никакого труда это не представляло.

Аппарат выключился, и Бейли заморгал от внезапного яркого освещения комнаты.

Только потом он осознал, что несколько минут как бы пробыл в космосе, без каких-либо защитных стен, однако его земная агорафобия не активизировалась. Он чувствовал себя вполне хорошо, как только принял как должное свое мнимое несуществование.

Эта мысль смутила его и на некоторое время отвлекла от книгофильмов. Время от времени он поворачивался к астростимулятору и бросал взгляд в космос.

Постепенно Аврора становилась ярче.

Скоро ее уже можно было легко выделить среди других световых точек, а затем и безошибочно. Теперь она росла, и становились видны и ее фазы.

— Мы постепенно выйдем на орбиту вокруг Авроры, — сказал Дэниел, — и фазы будут быстро меняться. Аврора быстрее вращается, чем Земля.

— Да, у нее в сутках двадцать два часа. Это и имеют в виду книги, когда упоминают о метрическом времени?

— Да. Сначала было трудно убедить аврорцев отбросить привычные единицы времени, и они пользовались обеими системами — стандартной и метрической. Но постепенно метрическая взяла верх. Ту же систему приняли все Внешние Миры, даже если она не связана с естественным обращением планеты. Конечно, у каждой планеты есть и местная система.

— Как у Земли.

— Да, но Земля пользуется только первоначальным стандартом единиц времени. Это создает некоторые неудобства для Внешних Миров, когда дело касается торговли, но они позволяют Земле производить отсчет времени по-своему.

— Не из дружеских побуждений, я думаю. Я подозреваю, что они хотят этим подчеркнуть отличие Земли.

11

Теперь, когда он пользовался астростимулятором, Аврора была у него перед глазами, он смотрел на нее, как на Землю. Он не видел Землю из космоса, но видел множество ее фотографий, и здесь было много общего.

Аврора плыла, медленно поворачиваясь.

Он смотрел на нее достаточно долго, чтобы это заметить. Сначала все казалось неподвижным, статичным нагромождением темных и светлых пятен. Может, эта неподвижность помешала проявлению его агорафобии? Но теперь он видел, что Аврора движется, и понял, что корабль идет по спирали вниз, последней стадии полета перед посадкой. Облака поднялись вверх…

Нет, не облака. Это корабль спускался, и Бейли спускался тоже. Он вдруг ощутил собственное существование.

Он стремглав летел вниз сквозь облака.

Он падал, ничем не защищен, пронизывая телом воздух, на твердый грунт.

Горло его сжалось, стало трудно дышать. Он отчаянно твердил себе: «Ты же закрыт, вокруг тебя стены корабля», но он не чувствовал стен. Он внушал себе: «Если ты и не видишь стен, ты все равно закрыт. Ты заключен в свою собственную кожу», но он не чувствовал кожи.

Это было хуже, чем простая нагота: он был отдельной личностью, сутью ее, ничем не прикрытой живой точкой, непонятно как попавшей в открытый бесконечный мир, и он падал.

Он хотел выключить аппарат, прижал кулак к контрольной грани, но ничего не произошло. Нервные окончания пальцев отключились так, что автоматическое сжатие усилием воли не сработало. У него не было воли. Глаза его не закрывались, кулак не прижимался к грани. Бейли был охвачен и загипнотизирован ужасом, испуг лишил его возможности двигаться. Он видел перед собой только облака, белые, с золотисто-оранжевым оттенком.

Потом все стало серым — и он тонул.

Он не мог дышать. Он изо всех сил старался освободить сжатое горло, позвать на помощь Дэниела, но не смог издать ни одного звука.

12

Бейли дышал, как после длительного бега. Комната была перекошена, а под его левым локтем была твердая поверхность.

Он понял, что лежит на полу. Перед ним стоял на коленях Жискар. Рука робота, твердая и почему-то холодная, держала правый кулак Бейли. Дверь каюты была распахнута.

Бейли, не спрашивая, понял, что случилось. Жискар схватил руку беспомощного человека и прижал ее к грани куба, чтобы положить конец астростимуляции. В противном случае…

Дэниел тоже был здесь, и лицо его, казалось, выражало боль.

— Вы ничего не сказали, коллега Илайдж. Если бы я сразу сообразил, что вам плохо…

Бейли попытался сделать знак, что понимает. Он еще не мог говорить.

Оба робота ждали, пока Бейли сделает слабую попытку встать, и его тут же подняли, посадили в кресло, и Жискар мягко взял у него включающую пластинку.

— Мы скоро сядем, — сказал он, — и астростимулятор вам, я думаю, больше не понадобится.

— Да, и в любом случае его лучше унести, — добавил Дэниел.

Жискар вышел, а Дэниел сказал:

— Это наша вина, партнер Илайдж. Зная вашу нелюбовь к открытому пространству, нельзя было давать вам астростимулятор, или, если уж дали, оставить вас без пристального наблюдения.

Бейли недовольно покачал головой:

— Не говорите так, Дэниел. Надзора за мной достаточно. Я вот думаю, как будут наблюдать за мной на Авроре.

— Мне кажется, трудно будет позволить вам свободный доступ к Авроре и к аврорцам.

— Именно это мне и следует позволить. Если я хочу узнать правду об этом случае роботоубийства, я должен иметь возможность беспрепятственно получать информацию прямо на месте и от людей, замешанных в этом.

Бейли сейчас чувствовал себя вполне хорошо, хотя и немного уставшим. Поразительно, что интенсивная обработка, которой он подвергся, не вытравила в нем желания курить. Он чувствовал вкус и запах табака, но знал, что это, увы, останется только в памяти. Ни на одном Внешнем Мире не было табака, и если бы он взял его с собой, его уже отобрали бы и уничтожили.

— Коллега Илайдж, — сказал Дэниел, — о возможностях общения вы поговорите с доктором Фастольфом, как только мы приземлимся. Я не уполномочен принимать какие-либо решения по этому вопросу.

— Это я понимаю, Дэниел, но как я буду говорить с Фастольфом, — через специальный вариант астростимулятора с ключом в руке?

— Отнюдь, коллега Илайдж. Вы будете разговаривать с ним лично. Он хотел встретить вас в космопорту.

13

Бейли прислушался, стараясь уловить звуки и шумы посадки.

Он, конечно, в них не разбирался, не знал механизма корабля, сколько людей на нем, что они будут делать при посадке. Будут ли крики, грохот, вибрация? Он не слышал ничего.

— Вы как будто волнуетесь, коллега Илайдж? — сказал Дэниел. — Я предпочел бы, чтобы вы сразу сказали о любом неудобстве, которое испытываете. Я должен немедленно помочь вам, если вам по каким-то причинам плохо.

Слово «должен» было слегка подчеркнуто.

«Конечно, Первый Закон, — подумал Бейли. — Он так же страдал на свой лад, как я на свой, когда я потерял сознание, а он не мог вовремя предвидеть этого. Нарушение баланса позитронных потенциалов производит в нем тот же дискомфорт и ту же реакцию, как для меня — острая боль. Но откуда мне знать, что есть в псевдосознании робота, и откуда знать Дэниелу, что происходит во мне?»

Затем, чувствуя угрызения совести за то, что подумал о Дэниеле как о роботе, Бейли посмотрел в его ласковые глаза — давно ли он подумал, что они ласковые? — и сказал:

— Я бы сказал вам сразу о любом дискомфорте, но его нет. Я просто пытался услышать шум, который сказал бы мне о посадке, коллега Дэниел.

— Спасибо, коллега Илайдж, — серьезно сказал Дэниел.

Он слегка поклонился.

— При посадке не будет никакого неудобства. Вы почувствуете ускорение, но очень незначительное, поскольку эта комната защищена. Может подняться температура, но не больше, чем на два градуса по Цельсию. Что касается звуковых эффектов, то может быть свист низких тонов, когда мы будем проходить через атмосферу. Что-нибудь из этого может встревожить вас?

— Не должно бы. Меня беспокоит, что я не могу своими глазами видеть посадку. Мне хотелось бы знать о таких вещах. Мне не нравится быть пленником.

— Вы уже обнаружили, что природа опыта не подходит к вашему темпераменту.

— А как я могу преодолеть это, Дэниел, если меня держат здесь и не выпускают?

— Я уже объяснял вам, что вас держат здесь для вашей же безопасности.

Бейли с явным отвращением потряс головой:

— Я нахожу, что это вздор. Со всеми этими ограничениями и моим полным незнанием Авроры мои шансы на успех в расследовании настолько малы, что вряд ли кто-то в здравом уме захочет сделать попытку помешать мне. А если бы и так, зачем трудиться нападать лично на меня? Не проще ли взорвать корабль?

— Об этом тоже думали, партнер Илайдж. Корабль был тщательно проверен.

— Вы уверены на все сто процентов?

— В таких вещах нельзя быть абсолютно уверенным. Однако Жискару и мне приятнее мысль, что эта уверенность очень большая, и катастрофа сведена к минимуму.

— А если вы ошиблись?

Что-то вроде судороги исказило на мгновение лицо Дэниела, словно этот вопрос нарушал безукоризненную работу позитронных связей в его мозгу.

— Но мы не ошиблись.

— Вы не можете знать этого. Мы вот-вот приземлимся, и это наверняка опасный момент. Я не могу прятаться в этой каюте, если должен высадиться на Аврору. Я пройду через корабль в окружении других людей. У вас есть способ сделать высадку безопасной?

Он поддразнивал Дэниела, потому что его злило длительное заключение в каюте и позор потери им сознания, но Дэниел спокойно ответил:

— Есть. И, кстати, мы уже приземлились. Сейчас мы на поверхности Авроры.

Бейли на мгновение опешил. Он огляделся, но, разумеется, не увидел ничего, кроме каюты. Но он не чувствовал ни ускорения, ни жары, не слышал свиста воздуха при посадке. Может, Дэниел намеренно заговорил снова о личной опасности для Бейли, чтобы он, Бейли, не думал ни о чем другом.

— Да, но нам еще надо сойти с корабля. Как я это сделаю, не оказавшись уязвимым для возможных врагов?

Дэниел подошел к стене и коснулся ее.

Стена быстро раздвинулась на две половины, и Бейли увидел длинный туннель.

Тут же из двери вышел Жискар и сказал:

— Сэр, мы втроем пойдем через выходную трубу. Другой конец под наблюдением. Там нас ждет доктор Фастольф.

— Мы приняли все меры предосторожности, — сказал Дэниел.

— Приношу свои извинения Дэниелу и Жискару, — пробормотал Бейли.

Он мрачно вошел в трубу. Все эти предосторожности уверили его в том, что они не напрасны.

Бейли не считал себя трусом, но он был на чужой планете, не имел возможности порадоваться чему-то знакомому, отличить друзей от врагов, исключая, конечно, Дэниела. Он с содроганием подумал, что в критический момент он должен лишиться защитной ограды, которая грела его и давала уверенность.

Глава 4

Фастольф

14

Доктор Фастольф улыбался, он действительно ждал их. Он был высок, худощав, с редеющими темными волосами. И конечно, — его уши. Бейли до сих пор помнил их. Большие, оттопыренные, они придавали Фастольфу несколько юмористический, домашний вид.

Бейли улыбнулся больше этим нелепым ушам, чем приветствию Фастольфа. Он было подумал: «Неужели медицинская техника Авроры не в силах сделать небольшую пластическую операцию, чтобы их исправить?» Но вполне возможно, что Фастольфу нравился их вид, и Бейли, как ни странно, тоже. Должно же быть что-то в лице, что заставляет людей улыбаться.

Может быть, Фастольф хотел нравиться с первого взгляда, а может, находил полезным, чтобы его несколько недооценивали? Или как раз наоборот? Фастольф сказал:

— Детектив Илайдж Бейли, я хорошо помню вас, хотя всегда вспоминаю лицо актера, изображавшего вас.

Бейли поморщился:

— Эта халтурная гиперволновая постановка преследует меня, доктор Фастольф. Хотел бы я знать, когда я от нее избавлюсь.

— Никогда, — добродушно сказал Фастольф. — Но если она вам не нравится, мы тут же вычеркнем ее из нашего разговора. Я больше не упомяну о ней, идет?

— Спасибо.

Бейли с неожиданным расчетом протянул руку Фастольфу. Фастольф заметно заколебался, а затем осторожно взял руку Бейли — очень не надолго — и сказал:

— Я хочу верить, что вы не являетесь ходячим мешком с микробами, мистер Бейли.

Затем он жалобно добавил, поглядывая на свои руки:

— Правда, я должен признаться, что мои руки покрыты пленкой. Я — плод абстрактных страхов своего общества.

Бейли пожал плечами:

— Как и все мы. Я тоже не получаю удовольствия от мысли о пребывании на Земле на открытом воздухе. Коли на то пошло, я отнюдь не в восторге от приезда на Аврору при обстоятельствах, в которых оказался.

— Я прекрасно понимаю, мистер Бейли. У меня здесь для вас закрытый кар, а когда мы приедем ко мне, мы сделаем все возможное, чтобы вы продолжали оставаться в помещении.

— Спасибо, но во время моего пребывания на Авроре мне время от времени придется не только сидеть в четырех стенах. Я готовился к этому, как мог.

— Я понимаю, но выходить наружу мы будем все только в крайних случаях Сейчас в этом нужды нет, так что вы будете защищены от любого внешнего воздействия.

Кар ждал у самого туннеля. За Бейли шли Дэниел и Жискар, так же разные внешне, но совершенно одинаковые по серьезной, выжидающей манере, и оба бесконечно терпеливые.

Фастольф открыл заднюю дверцу кара.

— Пожалуйста, входите.

Бейли вошел. За ним быстро вошел Дэниел, а Жискар одновременно вошел с другой стороны. Бейли сел между ними. Вообще-то он порадовался, что между ним и внешней средой с обеих сторон были крепкие тела роботов.

Но этой внешней среды здесь как раз и не было. Как только Фастольф сел на переднее сиденье и захлопнул дверцу, стекла потемнели, и внутри кара зажегся мягкий искусственный свет.

— Я обычно так не езжу, — сказал Фастольф, — но для меня это не имеет значения, а вам будет удобнее. Кар полностью компьютеризирован, знает дорогу и обойдет любые препятствия. Нам не нужно вмешиваться.

Кар почти незаметно тронулся с места.

— Это безопасный проход, мистер Бейли. Я немало потрудился, чтобы лишь очень немногие знали, что вы поедете в этом каре, и чтобы никто вас в нем не увидел. Поездка будет недолгой, но если хотите, можете подремать. Здесь вы в безопасности.

— Вы, по-видимому, думаете, что мне грозит опасность. В корабле меня и так охраняли, как настоящего пленника, а сейчас, получается, опять то же самое.

Бейли оглядел тесное нутро кара, который окружил его металлическим корпусом и непрозрачными стеклами, не говоря уже о металлической основе двух роботов.

Фастольф засмеялся:

— Я перестарался, я понимаю, но вы приехали сюда во время нашего кризиса, и лучше уж я, как дурак, перестараюсь, чем пойду на большой риск в результате собственного недосмотра.

— Я уверен, доктор Фастольф, что вы понимаете: мой провал будет ударом по Земле.

— Прекрасно понимаю. Я решил предупредить ваш провал, поверьте мне.

— Я верю. Кроме того, мой провал здесь по каким бы то ни было причинам будет также моим личным и служебным крушением на Земле.

Фастольф повернулся на сиденье и ошеломленно посмотрел на Бейли.

— Серьезно? Это же незаконно!

Бейли пожал плечами:

— Согласен, но так будет. Я буду самой подходящей мишенью для отчаявшегося земного правительства.

— Но я не имел этого в виду, когда приглашал вас, мистер Бейли. Вы можете быть уверены, что я сделаю все, что в моих силах. Хотя, по совести говоря, я мало что смогу, если мы потерпим провал.

Он опустил глаза.

— Я это знаю, — угрюмо сказал Бейли.

Он откинулся на мягкую спинку сиденья и закрыл глаза. Кар чуть-чуть покачивался, но Бейли не спал: он крепко задумался.

15

Бейли не пришлось соприкоснуться с внешней средой и в конце своего путешествия. Выйдя из машины, он оказался в подземном гараже, откуда поднялся в маленьком лифте на поверхностный уровень.

Его ввели в залитую дневным солнцем комнату, так что ему пришлось пройти под прямыми лучами солнца, и он слегка поежился. Фастольф заметил это.

— Стекла прозрачные, но их можно затемнить. Я сейчас это сделаю, если желаете. Вообще-то я должен был сам подумать об этом.

— Не нужно, — ворчливо сказал Бейли. Я сяду спиной к окнам. Надо привыкать.

— Как хотите. Но сразу же дайте мне знать, если вам станет неприятно, мистер Бейли. Сейчас в этой части Авроры позднее утро. Я не знаю, какого личного времени вы придерживались на корабле. Если вы уже очень давно проснулись, то, может быть, хотите спать, и это можно устроить. Если же вы хотите есть, то я приглашаю вас на ленч.

— По моему личному времени последнее будет как раз кстати.

— Прекрасно. Напомню вам, что наш день примерно на семь процентов короче земного. Это не должно вызвать у вас нарушения биоритмов, но если это случится, мы постараемся приноровиться к вам.

— Спасибо.

— И, наконец… я мало представляю, какую пищу вы предпочитаете.

— Я ем все, что мне дают.

— Тем не менее, если что-нибудь покажется вам невкусным, я не обижусь.

— Спасибо.

— Вы не против, чтобы Дэниел и Жискар присоединились к нам?

— Они тоже будут есть?

Бейли улыбнулся.

Фастольф не улыбнулся в ответ и сказал серьезно:

— Нет, но я хочу, чтобы они все время были с вами.

— Опять опасность? Даже здесь?

Вошел робот.

— Сэр, ленч подан.

Фастольф кивнул:

— Прекрасно, Фэбер. Через несколько минут мы сядем за стол.

— У вас много роботов? — спросил Бейли.

— Совсем немного. Мы не соляриане, чтобы иметь десять тысяч роботов на одного человека, но у меня их количество выше среднего — пятьдесят семь. Дом большой, он служит мне и офисом и мастерской. Кроме того, моя жена, когда она у меня есть, тоже должна иметь достаточно места в другом крыле, чтобы быть вдали от моей работы, расположенные там помещения обслуживаются другим штатом прислуги.

— Ну, из пятидесяти семи роботов, я думаю, вы можете выделить этих двух. В таком случае я чувствую себя менее виноватым, что вы послали Дэниела и Жискара за мной на Землю.

— Уверяю вас, это не был случайный выбор, мистер Бейли. Жискар — мой мажордом и моя правая рука. Он был со мной с тех пор, как я стал взрослым.

— Однако вы послали его за мной. Я польщен.

— Это мера вашей значимости, мистер Бейли. Жискар — самый надежный из моих роботов, сильный и крепкий.

Глаза Бейли стрельнули по Дэниелу, и Фастольф добавил:

— Я не включаю в эти расчеты своего друга Дэниела. Он не слуга, а достижение, которым я бесконечно горд. Он первый этого класса. В то время, как доктор Сартон был его дизайнером и моделью, человеком, которого…

Он сделал деликатную паузу, но Бейли быстро кивнул и сказал:

— Я понимаю.

Ему не требовалось конца фразы со ссылкой на убийство Сартона на Земле.

— В то время, как Сартон следил за тем, чтобы конструкция отвечала всем требованиям современности, — продолжал Фастольф, — я вел теоретические расчеты, чтобы Дэниел получился как человек.

Он улыбнулся Дэниелу, который благодарно поклонился.

— Но был еще и Джандер, — сказал Бейли.

— Да.

Фастольф покачал головой и опустил глаза.

— Я, наверное, должен был оставить его у себя, как Дэниела. Но он был вторым моим человекоподобным роботом, а это уже другое дело. Дэниел мой первенец, так сказать.

— И вы больше не конструируете человекоподобных роботов?

— Нет… Но пошли завтракать. Не думаю, что население Земли привыкло к тому, что я назвал бы натуральной пищей. У нас салат из креветок, хлеб, сыр, если желаете, молоко или любой фруктовый сок. На десерт мороженое.

— Традиционные земные блюда, — сказал Бейли, — которые в своей исконной форме существуют только в древней литературе Земли.

— Они не очень обычны и на Авроре, но я думаю, что имеет смысл заставлять вас принять версию нашего гурманского обеда — те же блюда, но с различными аврорскими пряностями. К их вкусу можно привыкнуть.

Он встал.

— Прошу вас, мистер Бейли. Мы будем только вдвоем и не станем соблюдать церемонии обеденного ритуала.

— Спасибо. Я воспринимаю это как дружеский жест. Во время путешествия я от скуки довольно внимательно просматривал материалы об Авроре, и знаю, что настоящая вежливость требует за едой столько церемоний, что я испугался.

— Не бойтесь.

— Не можем ли мы нарушить церемонию до такой степени, чтобы говорить за едой о делах, доктор Фастольф? Мне нельзя терять времени.

— Я согласен с такой точкой зрения. Мы будем говорить именно о делах, и надеюсь, вы никому не скажете о таком нарушении приличий: я не хотел бы быть вычеркнутым из числа благовоспитанных персон.

Он хихикнул:

— Но я не смеюсь. Тут нет ничего смешного. Потеря времени — это не только неудобство, она легко может стать фатальной.

16

Комната, в которую сначала привели Бейли, была гостиной: несколько стульев, комод, что-то вроде пианино, но с медными клапанами вместо клавиш, несколько абстрактных картин на стенах.

Пол был гладкий, шахматного рисунка в несколько оттенков коричневого, возможно, предназначенных напоминать дерево; он блестел, как только что натертый воском, но был совсем не скользкий.

Столовая, хотя и на том же этаже, была совсем другой. Длинная, прямоугольная, перегруженная украшениями. В ней стояло шесть квадратных столов, которые можно было составлять в разных сочетаниях. Вдоль короткой стены располагался бар с яркими, разных цветов, бутылками, стоявшими перед изогнутым зеркалом, которое в своем отражении, казалось, бесконечно продолжало комнату.

Вдоль второй короткой стены находились четыре ниши, и в каждой ждал робот.

Обе длинные стены были из мозаики, постепенно изменяющихся цветов. Одна представляла собой сцену, происходящую на какой-то из планет, хотя Бейли не мог бы сказать, была это Аврора или другая планета, или вообще нечто воображаемое.

На одном конце картины было пшеничное поле, полное замысловатых сельскохозяйственных машин, управляемых роботами. Когда затем взгляд скользил дальше вдоль стены, он видел разбросанные жилища, которые на другом ее конце превращались, как показалось Бейли, в аврорскую версию Города.

Изображение на другой длинной стене было посвящено астрономической теме. Голубовато-белая планета, освещенная солнцем, отражала его свет таким образом, что казалось, будто она медленно поворачивается. Планету окружали звезды — одни тусклые, другие яркие, они тоже, казалось, меняли свой вид, но если внимательно приглядеться к одной какой-нибудь группе, то видно было, что звезды неподвижны.

Бейли нашел все это путаным и отталкивающим.

— Это скорее отклонение от истинного искусства, мистер Бейли, — сказал Фастольф. — Слишком экспансивно, чтобы быть ценным. Но Фании хотелось. Фания — мой теперешний супружеский партнер.

— Она будет завтракать с нами?

— Нет. Как я говорил, мы будем вдвоем. Я просил ее остаться на некоторое время в ее квартире. Я не хочу втягивать ее в нашу проблему. Вы понимаете?

— Да, конечно.

— Садитесь, пожалуйста.

Стол был заставлен тарелками, чашками и хитроумными приборами, из которых далеко не все были знакомы Бейли.

В центре стоял высокий цилиндр, заточенный с одного конца на конус, напоминающий гигантскую шахматную пешку из серого камня. Бейли, едва усевшись, не мог удержаться, чтобы не тронуть его пальцем, Фастольф улыбнулся:

— Это прибор для специй. Он снабжен простым управлением, позволяющим положить точное количество любой из десятка различных приправ на любую порцию блюд Чтобы правильно это сделать, сосуд подкидывают и выполняют замысловатые движения, что само по себе бессмысленно, но светские аврорцы весьма ценят это, как символ изящества, с каким будет подана пища. Когда я был молод, я мог тремя пальцами подкинуть его три раза и получить соль, когда прибор стукнется о мою ладонь. Теперь, попробовав это, я рискую разбить голову своему гостю. Я уверен, что вы не обидитесь, если я не стану пытаться повторить это.

— Я настаиваю, чтобы вы не пытались, доктор Фастольф.

Один робот поставил на стол салат, второй принес поднос с фруктовыми соками, третий — хлеб и сыр, а четвертый — салфетки. Все четверо работали согласованно, не сталкиваясь и без каких-либо затруднений. Бейли ошеломленно следил за ними. Они одновременно подошли к столу с каждой стороны, потом синхронно отошли, синхронно поклонились, одновременно повернулись и возвратились в свои ниши в дальнем конце комнаты. Бейли вдруг осознал, что Дэниел и Жискар тоже здесь. Он не видел, как они вошли. Они стояли в нишах. Дэниел был в ближней.

— Теперь, когда они ушли, — сказал Фастольф, — если не считать, что они здесь…

Он сделал паузу и жалобно показал головой.

— Обычно роботы уходят до начала ленча. Роботы не едят, поэтому, кто не ест — уходит. В конце концов, это стало ритуалом. Но в данном случае…

— …они не ушли, — сказал Бейли.

— Нет. Я думал, что безопасность важнее этикета, и что вы, не будучи аврорцем, не обидитесь.

Бейли ждал, пока Фастольф первым начнет есть. Фастольф взял вилку, то же сделал и Бейли. Фастольф действовал медленно, позволяя Бейли точно повторять движения.

Бейли осторожно куснул креветку и нашел ее восхитительной. Он узнал вкус: он напоминал пасту из креветок, производимую на Земле, но был неизмеримо нежнее и богаче. Он медленно жевал и, несмотря на желание заняться делами, обнаружил, что все его внимание поглощено едой, и немыслимо думать о чем-то другом. Первый шаг сделал опять-таки Фастольф:

— Не начать ли нам разговор о деле, мистер Бейли?

Бейли почувствовал, что краснеет:

— Да, конечно. Прошу прощения. Ваша аврорская пища так поразила меня, что мне трудно было думать еще о чем-то. Проблема возникла из-за вашего ремесла, не так ли?

— Почему вы так решили?

— Как я слышал, кто-то совершил роботоубийство, требующее большой опытности в этом деле.

— Роботоубийство? Интересный термин. Конечно, я понимаю, что вы имеете в виду. Вам сказали правду. Это дело требует огромной опытности.

— Как я слышал, только вы можете судить об этом.

— Это тоже правда.

— И вы допускаете, даже настаиваете, что только вы могли довести Джандера до умственного замораживания?

— Это и в самом деле так, мистер Бейли. Я не мог бы солгать, даже если бы хотел. Известно, что я выдающийся теоретик роботехники во всех Пятидесяти Мирах.

— А может быть, есть второй по значению теоретик роботехники, третий или даже четвертый, обладающий необходимыми способностями и знаниями для совершения этого деяния? Разве обязательно быть самым лучшим?

— По-моему, — спокойно сказал Фастольф, — это дело требует самых лучших способностей. Я уверен, что только я мог бы выполнить эту задачу. Не забудьте, что лучшие головы в роботехнике, включая и мою, специально занимались созданием такого позитронного мозга, который нельзя привести к умственному замораживанию.

— И вы уверены в этом?

— Полностью.

— И вы заявили об этом публично?

— Конечно. Здесь же проводилось общественное расследование, мой дорогой землянин. Мне задавали те же вопросы, что и вы, и я отвечал правду. Так принято на Авроре.

— В данный момент я спрашиваю не о том, насколько искренно вы отвечали. Но не управляла ли вами природная гордыня? Может, это тоже типично аврорское?

— Вы хотите сказать, что мое стремление считаться лучшим заставило меня добровольно оказаться в положении, когда все будут считать, что именно я заморозил мозг Джандера?

— Я показываю вам, как вы спасаете свою научную репутацию, разрушая свой политический и общественный статус.

— Понятно. У вас интересный ход мышления, мистер Бейли. Нет, мне это не приходило в голову. Вы думаете, что в выборе между возможностью считаться вторым или взять на себя вину в — как это вы говорите? — роботоубийстве, я сознательно соглашусь на последнее?

— Нет, доктор Фастольф, я не хочу представить дело так просто. Не могло ли быть так, что вы обманываетесь, считая себя крупнейшим роботехником, не имеющим соперников, и цепляетесь за это, потому что бессознательно, доктор Фастольф, понимаете, что вас переплюнул другой?

Фастольф рассмеялся с некоторой досадой:

— Нет, мистер Бейли. Совершенно неправильно.

— Спасибо. Вы уверены, что никто из ваших коллег не может сравниться с вами?

— Очень немногие способны вообще иметь дело с человекоподобными роботами. Конструкция Дэниела создала, в сущности, новую профессию, для которой нет даже названия. Из теоретиков роботехники на Авроре никто, кроме меня, не понимает работы позитронного мозга Дэниела. Понимал доктор Сартон, но он умер, да и он не понимал этого так хорошо, как я. Базисная теория моя.

— Вы это начали, но вы, разумеется, не можете надеяться остаться единственным. Разве никто не изучает теорию?

Фастольф твердо покачал головой:

— Никто. Я никого не учил, и не верю, чтобы кто-нибудь из ныне живущих роботехников разработал бы собственную теорию.

Бейли сказал с легким раздражением:

— Может быть, какой-нибудь молодой человек, только что из университета, более сообразительный, чем другие…

— Нет. Такого молодого человека я бы знал. Он прошел бы через мои лаборатории. Он работал бы со мной. В данный момент такого человека не существует. Когда-нибудь будет, может, и не один, но сейчас — нет!

— Стало быть, если вы умрете, новая наука умрет вместе с вами?

— Мне всего сто шестьдесят пять лет — примерно сто тридцать пять по земному времени. По аврорским стандартам я еще совсем молод, и по медицинским показаниям можно считать, что я еще не перевалил за половину жизни. У нас нередко доживают до четырехсот лет — местных, конечно. Так что, у меня хватит времени научить кого-то.

Они покончили с едой, но из-за стола не вставали, и ни один робот не подошел убирать посуду. Бейли прищурился и сказал:

— Доктор Фастольф, два года назад я был на Солярии. Там у меня сложилось впечатление, что солярианцы самые умелые роботехники из всех Внешних Миров.

— В целом, наверное, так.

— Никто из них не мог убить Джандера?

— Никто. Они специалисты по роботам, которые в лучшем случае не сложнее моего доброго, надежного Жискара. В конструировании человекоподобных роботов солярианцы ничего не смыслят.

— Откуда вы знаете?

— Вы были на Солярии и хорошо знаете, что солярианцы с величайшей неохотой приближаются друг к другу, что они общаются по трехмерному видео, исключая те случаи, когда требуется обязательный сексуальный контакт. Как вы думаете, захочет ли кто-нибудь создать робота, столь похожего на человека, что он может вызвать у них невроз? Они будут избегать его, поскольку он выглядит, как человек, и, конечно, не сочтут возможным пользоваться им.

— А не могло быть солярианина, проявляющего терпимость к человеческому телу?

— Может быть, такие и есть, не отрицаю, но на Авроре в этом году нет ни одного солярианина. Они не любят входить в контакт даже с аврорцами, разве что по самым важным делам, и никто из них не приезжает сюда, да и на любой другой мир. Если же дело важное, они держатся на орбите и общаются с нами только по электронной связи.

— В таком случае, если, кроме вас, некому было убить Джандера, то это сделали вы?

— Дэниел, наверное, сказал вам, что я это отрицаю. И я скажу вам то же самое: я этого не делал.

Бейли кивнул:

— Но если вы этого не делали, и никто другой не мог сделать, то… подождите-ка, возможно, я делаю недозволенное предположение: Джандер действительно умер, или меня вызвали сюда под фальшивым предлогом?

— Робот действительно уничтожен. Я могу показать вам его, если Совет не запретит мне доступ к нему до конца дня, но я не думаю, что они это сделают.

— Кто же тогда совершил преступление?

Фастольф вздохнул:

— Никто его не совершал. Это было самопроизвольное событие в позитронном потоке мозговых путей, и оно вызвало умственное замораживание.

— Это правдоподобно?

— Нет, совершенно неправдоподобно, но это единственное, что могло случиться.

— Но не скажут ли, что больше шансов за то, что вы солгали, чем за то, что случилась такая вещь?

— Многие скажут именно так. К счастью, я знаю, что я этого не делал, и остается только возможность самопроизвольного замораживания.

— И вы хотите, чтобы я доказал, что такое самопроизвольное событие имело место?

— Да.

— Но как можно это доказать? А похоже, что только доказав это, я спасу вас, Землю и себя.

— В порядке возрастающей важности, мистер Бейли?

— Ну, ладно: вас, меня и Землю.

— Боюсь, — сказал Фастольф, — что, подумав, я пришел к заключению, что такого доказательства получить нельзя.

17