Ее резкий голос вдруг смягчился:

— Ну, как ты, мой старый друг Жискар?

Жискар ответил тоном, совсем отличным от обычного:

— Приветствую вас, Маленькая Мисс.

Василия улыбнулась.

— А это, я полагаю, человекоподобный робот Дэниел Оливо, о котором я слышала?

— Да, доктор Василия, — быстро ответил Дэниел.

— И, наконец, землянин?

— Илайдж Бейли, доктор, — скованно ответил Бейли.

— Да, я знаю, что у землян есть имена, и что ваше — Илайдж Бейли, — холодно сказала она. — Вы не выглядите таким неуравновешенным, как тот актер, который играл вас в гиперволновом шоу.

— Я знаю это, доктор.

— Тот, кто играл Дэниела, был очень похож. Но я полагаю, мы здесь не для того, чтобы обсуждать шоу.

— Нет.

— Мы здесь, землянин, чтобы поговорить насчет Сантирикса Гремиониса и на этом покончить. Правильно?

— Не совсем. Это не главная причина моего прихода, хотя я думаю, что мы коснемся и этого.

— Да? У вас впечатление, что мы будем долго разглагольствовать на сложную тему, которую выберете вы?

— Я думаю, доктор Василия, что вам было бы разумнее позволить мне вести интервью по моему желанию.

— Это угроза?

— Отнюдь нет.

— Ну, я никогда не встречалась с землянами, и было бы интересно посмотреть, насколько вы похожи на актера, игравшего вашу роль — не в смысле внешности. Вы и в самом деле такая волевая личность, каким были в фильме?

— Фильм, — с явным отвращением сказал Бейли, — был супердраматическим, и преувеличил свойства моей личности во всех отношениях. Я предпочитаю, чтобы вы приняли меня таким, каков я есть, и судили бы обо мне по тому, каким я кажусь вам сейчас.

Василия засмеялась.

— Во всяком случае, я, кажется, не слишком испугала вас. Это очко в вашу пользу. А может, вы думаете, что нечто известное вам о Гремионисе дает вам право приказывать мне?

— Я здесь лишь для того, чтобы выявить правду в деле умершего человекоподобного робота Джандера Пэнела.

— Умершего? А разве он когда-нибудь был живым?

— Я предпочитаю это одно слово фразе «приведенный в бездействующее состояние». Вас смущает слово «умерший»?

— Вы здорово жонглируете словами. Дибрит, принеси землянину стул. Он устанет стоять, если разговор будет долгим. А потом иди в свою нишу. Ты тоже можешь выбрать себе нишу, Дэниел. А ты, Жискар, стань около меня.

Бейли сел.

— Спасибо, Дибрит. Доктор Василия, я не имею права допрашивать вас, у меня нет законных оснований заставить вас отвечать на мои вопросы. Однако смерть Джандера Пэнела ставит вашего отца в положение несколько…

— Кого?

— Вашего отца.

— Землянин, я иногда могу назвать определенное лицо своим отцом, но больше никто не может. Пожалуйста, пользуйтесь полным именем.

— Доктор Хен Фастольф, ведь он же ваш отец?

— Вы пользуетесь биологическим термином. Во мне его гены, что на Земле рассматривается как отец-дочь. На Авроре это не имеет значения, кроме как в медицинском и генетическом отношениях. Во всех других случаях это родство вообще не упоминается в порядочном обществе Авроры. Я объясняю вам это, поскольку вы землянин.

— Если я нанес оскорбление обычаям, то только по неведению, и прошу извинить меня. Могу я упомянуть имя названного выше джентльмена?

— Конечно.

— Итак, смерть Джандера Пэнела поставила доктора Фастольфа Хена в несколько затруднительное положение, и я предполагаю, что вы захотите помочь ему.

— Вы предполагаете? Почему?

— Он ваш… Он взял вас к себе. Он заботился о вас. Вы были очень привязаны друг к другу. Он и сейчас питает к вам глубокое чувство.

— Вам это он сказал?

— Это было ясно из деталей нашего разговора, даже из того факта, что он заинтересовался солярианкой Глэдией Дельмар из-за ее сходства с вами.

— Это он сказал?

— Сказал, но если бы и не говорил, сходство бросается в глаза.

— Однако, землянин, я ничем не обязана доктору Фастольфу. Ваши предположения напрасны.

— Кроме любых личных чувств, которые вы имеете или не имеете, на карту поставлено будущее Галактики. Доктор Фастольф желает, чтобы люди исследовали и заселяли новые миры. Если политические последствия смерти Джандера поведут к заселению новых миров роботами, доктор Фастольф уверен, что это будет катастрофой для аврорцев и для человечества. Вы, конечно, не захотите участвовать в такой катастрофе.

Василия равнодушно ответила:

— Конечно, нет, если бы я была согласна с доктором Фастольфом. Но я не согласна. Я не вижу вреда в том, чтобы эту работу выполняли человекоподобные роботы. Здесь в Институте я делаю для этого, что могу. Я — глобалистка. Поскольку доктор Фастольф гуманист, мы с ним политические враги.

Ее ответы были резкими и прямыми.

За ними каждый раз следовало молчание, словно она с интересом ждала следующего вопроса. У Бейли было впечатление, что он ей любопытен, забавляет ее.

— Вы давно член этого Института?

— Со дня его основания.

— Много в нем членов?

— Я бы сказала, примерно треть всех аврорских роботехников Института, но лишь половина их в действительности живет и работает здесь.

— Другие члены Института разделяют вашу точку зрения на исследование других планет роботами? Все возражают против мнения доктора Фастольфа?

— Я думаю, что большинство — глобалисты, но точно не знаю. Спросите у них.

— Доктор Фастольф член Института?

— Нет.

— Не странно ли? Я бы считал, что уж кто-кто, а он должен быть членом.

— Так уж вышло, что мы этого не хотели. Вероятно, не так уж важно, что и он не хотел.

— Это еще более удивительно.

— Не думаю.

Затем, как бы подстегиваемая внутренним раздражением, побуждавшим ее сказать что-то еще, она продолжала:

— Он живет в городе Эос. Я полагаю, вы знаете, что означает это название?

Бейли кивнул:

— Эос — древнегреческая богиня утренней зари, как Аврора — древнеримская.

— Точно. Доктор Фастольф живет на планете Утренней Зари в городе Утренней Зари, но сам в Зарю не верит. Он не понимает необходимости прорыва через Галактику, превращения Зари Космонитов в галактический День. Исследование Галактики роботами — единственный практический путь для выполнения этой задачи, а он отвергает его и нашу точку зрения.

— Почему — единственный метод? — медленно сказал Бейли. — Аврора и другие Внешние Миры исследовались и заселялись людьми, а не роботами.

— Поправка: землянами. Напрасная и бесперспективная процедура, и мы не позволим землянам стать следующими поселенцами. Мы стали космонитами, долго живущими и здоровыми, и наши роботы бесконечно более разносторонние и гибкие, чем те, которые были у первых поселенцев нашего мира. Теперь другие времена, и сегодня только роботы могут вести исследования.

— Предположим, вы правы, а доктор Фастольф ошибается. Но и в этом случае его точка зрения логична. Почему он и Институт не могут прийти к согласию? Только потому, что не согласны в одном этом пункте?

— Нет, несогласие — это, в общем-то, мелочь. Есть более основательный конфликт.

Василия явно развеселилась. Линии ее лица как-то смягчились, и на миг она стала еще более похожа на Глэдию.

— Вы не догадаетесь, пока я вам не объясню.

— Поэтому я и спрашиваю, доктор Василия.

— Так вот, землянин, я слышала, что земляне — короткоживущие. Это верно?

Бейли пожал плечами.

— Некоторые доживают до ста лет по земному времени — примерно до ста тридцати по метрическому аврорскому.

— А сколько вам?

— Сорок пять земных, шестьдесят метрических.

— А мне шестьдесят шесть метрических, и я надеюсь прожить еще триста, если буду осторожна.

Бейли развел руками:

— Поздравляю вас.

— Тут есть свои невыгодные стороны.

— Сегодня утром я слышал, что за три или четыре столетия накапливается очень много потерь.

— Боюсь, что да. Но зато накапливается и очень много приобретений. В итоге — баланс.

— Каковы же тогда невыгодные стороны?

— Вы, наверное, не ученый.

— Я — детектив, инспектор, полицейский, если хотите.

— Но вы знаете ученых своего мира.

— Встречал кое-кого, — осторожно ответил Бейли.

— Вы знаете, как они работают? Мне говорили, что на Земле они по необходимости кооперируются. При их короткой жизни у них самое большее — полстолетия активной работы, меньше семидесяти метрических лет. За это время мало что можно сделать.

— Некоторые наши ученые полностью выполняют свое дело в значительно меньший срок.

— Потому что они пользуются данными, найденными до них, а также теми, которые нашли современники, другие ученые. Это так?

— Конечно. Все вносят вклад в общую науку, все, через пространство и время.

— Именно. Иначе не получится. Каждый ученый, зная, что не сможет выполнить все сам, вынужден кооперироваться с коллегами. Таким образом достигается прогресс.

— А на Авроре и других Внешних Мирах разве не так?

— Теоретически так, но практически нет. В долгоживущем обществе сроки поджимают медленнее. Ученые отдают своим проблемам 3–3,5 столетия, и возникает мысль, что прогресс может быть достигнут за то же время всего одним человеком. Появляется чувство интеллектуальной жадности, желание сделать что-то только самому, иметь право на какую-то грань прогресса. Пусть лучше общий прогресс замедлится, лишь бы не отказаться от того, что человек считает своим. И в результате общее продвижение на Внешних Мирах замедлилось до такой степени, что трудно обогнать работу, проделанную на Земле, несмотря на все наши преимущества.

— Я полагаю, вы не сказали бы мне этого, если бы подобным образом не вел себя доктор Фастольф.

— Именно так он себя и ведет. Его теоретический анализ позитронного мозга сделал возможным создание человекоподобного робота. Он использовал его, когда конструировал — с помощью покойного доктора Сартона — вашего друга робота Дэниела, но не опубликовал важные детали своей теории и никому другому не доверил ее. В этом смысле он и только он держит за горло производство человекоподобных роботов.

— А Институт Роботехники поощряет сотрудничество среди ученых?

— Конечно. Институт собрал более сотни роботехников высших степеней разного возраста и способностей, и мы надеемся установить связи на других планетах и основать межзвездную ассоциацию. Мы все решили объединить наши отдельные открытия или идеи в общий фонд, сделать добровольно для общего блага то, что вы, земляне, вынуждены делать из-за вашей короткой жизни. Однако доктор Хен Фастольф не желает этого сделать. Вы наверняка считаете доктора Фастольфа благородным идеалистом и патриотом Авроры, но он не отдаст свою интеллектуальную собственность в общий фонд, поэтому и не хочет работать с нами. А поскольку он считает, что имеет право личной собственности на свои научные открытия, мы не хотим иметь его у себя. Теперь для вас не тайна наше взаимное отчуждение.

Бейли кивнул и сказал:

— Вы думаете, что этот добровольный отказ от личной славы сработает?

— Должен.

— А может Институт, пусть сообща, сдублировать индивидуальную работу доктора Фастольфа и заново открыть теорию позитронного мозга?

— Со временем мы это сделаем. Это неизбежно.

— А вы не делали попыток сэкономить время и убедить доктора Фастольфа выдать секрет?

— Я думаю, что у нас есть способ убедить его.

— Через скандал с Джандером?

— Я не думаю, что вы в действительности хотели задать этот вопрос. Ну, я сказала вам все, что вы хотели знать, землянин?

— Вы сказали мне кое-то, чего я не знал.

— Тогда пора вам рассказать мне о Гремионисе. Почему вы связали имя этого брадобрея со мной?

— Брадобрея?

— Он считает себя дизайнером по прическам, кроме всего прочего, но он просто-напросто парикмахер. Расскажите о нем — или будем считать интервью законченным.

Бейли устал. Ему было ясно, что Василия наслаждается этой словесной пикировкой. Она сообщила ему ровно столько, чтобы разжечь его аппетит, и теперь он вынужден покупать материал в обмен на собственную информацию, но у него не было никакой информации, одни догадки. Если часть их ошибочна, он пропал. Однако надо было продолжать поединок.

— Видите ли, доктор Василия, вы не можете уверять, что предположение о связи между вами и Гремионисом смехотворно.

— Почему? Оно нелепо.

— Нет. Будь оно нелепо, вы рассмеялись бы мне в лицо и выключили трехмерку. Из того простого факта, что вы отказались от своей первоначальной позиции и приняли меня, что разговаривали со мной и сообщили мне очень многое, совершенно ясно: вы чувствуете, что я могу воткнуть нож вам в шею.

Василия сказала низким, злым голосом:

— Вы, видимо, знаете, маленький землянин, что мое положение уязвимо. Я дочь доктора Фастольфа, а в Институте хватает достаточно глупых или достаточно злонамеренных лиц, которые из-за этого не доверяют мне. Я не знаю, что именно вы слышали, но все это более или менее смехотворно. Однако даже любая нелепость может быть использована против меня. Поэтому я и хочу поторговаться. Я сказала вам кое-что, могу сказать и больше, но только в том случае, если услышу то, о чем вы умолчали, и вы убедите меня, что говорите правду. Так вот, говорите. Если вы попытаетесь вести со мной игру, я выкину вас вон и, по крайней мере, получу от этого удовольствие, а мое положение не станет от этого хуже, чем сейчас. У меня есть средство повлиять на Председателя, чтобы он отменил свое решение пустить вас на Аврору и отправил бы вас обратно на Землю. На него и так в этом смысле оказывают большое давление, и вы вряд ли захотите, чтобы я добавила еще и свое. Итак, говорите.

39

Бейли хотел было подойти к решающему пункту беседы, чтобы проверить, прав ли он, но почувствовал, что это не сработает. Она заметит, чего он добивается — она неглупа — и остановит его. Он знал, что напал на какой-то след, и не хотел потерять его. Видимо, она сказала правду относительно своего уязвимого положения, создавшегося в результате ее отношений с отцом, но она не была бы так испугана при видеовстрече с Бейли, если бы не подозревала, что какие-то его слова имеют под собой реальную основу.

Он нащупал что-то важное, и это важное нужно было немедленно конкретизировать, чтобы как-то взять над Василией верх. Значит, надо играть.

Он сказал:

— Сантирикс Гремионис предлагал себя вам.

И прежде чем Василия успела отреагировать, добавил:

— И не один раз, а много.

Василия хлопнула руками по коленям, уселась плотнее, посмотрела на неподвижно стоявшего рядом Жискара, а затем на Бейли:

— Этот идиот предлагает себя всем, кого увидит, не разбирая пола и возраста. Я бы удивилась, если бы он не обратил внимания на меня.

Бейли сделал жест, как бы отметая это. Она не смеялась. Она не положила конец беседе. Она даже не разозлилась.

Она хотела видеть, что именно он построит на своем утверждении, и он ухватился за это нечто.

— Это преувеличение, доктор Василия. Всякий может выбирать, Гремионис выбрал вас, и несмотря на ваш отказ, продолжал предлагать себя, хотя это совершенно не в привычках аврорцев.

— Я рада, что вы поняли, что я отказала ему. Некоторые считают, что любое — или почти любое — предложение нужно принять хотя бы из вежливости, но я другого мнения. Я не вижу оснований тратить время на то, что меня не привлекает. Вы находите в этом что-то предосудительное, землянин?

— У меня нет ни благоприятного, ни неблагоприятного мнения об аврорских обычаях.

Она все еще ждет, слушает его. Чего она ждет? Может, того, что он хочет сказать, но пока не решается? Она сказала с некоторым усилием:

— У вас есть еще что-нибудь, или мы закончили?

— Нет. Не закончили, — сказал Бейли.

Теперь он вынужден был вести игру дальше.

— Вы поняли, что необычная для аврорца настойчивость Гремиониса может быть полезной вам.

— Да? Какая глупость! Какую пользу я могла бы извлечь из этого?

— Поскольку он явно был сильно увлечен вами, нетрудно было устроить, чтобы он увлекся другой, очень похожей на вас женщиной. Вы настояли, чтобы он так сделал, возможно, пообещав принять его, если другая откажет.

— Кто эта бедняга, похожая на меня?

— Вы знаете. Не разыгрывайте наивность. Я говорю о солярианке Глэдии, которая, как я вам уже говорил, находится под протекцией доктора Фастольфа. Вы не удивились, когда я упомянул об этом в начале нашей беседы, теперь же уже поздно прикидываться незнающей.

Василия резко повернулась к нему:

— И из интереса Гремиониса к ней вы делаете заключение, что раньше он интересовался мной? И вы пришли ко мне с этой дикой догадкой?

— Это не дикая догадка. Есть и другие существенные факторы. Разве вы отрицаете их?

— Я устала. Вы сказали, что Гремионис сначала интересовался мной, а затем моим подобием, солярианкой. Теперь вы хотите, чтобы я это отрицала. Зачем мне беспокоиться и отрицать? Даже если это и так, это мне никак не повредит. Это же неважно! Вы говорите, что меня раздражало его внимание, я этого не хотела и хитроумно отвлекла его в другую сторону. Ну и что?

— Не так важно, что вы сделали, важно — зачем. Вы знали, что Гремионис настойчив. Он снова и снова предлагал себя вам, значит, так же много раз будет предлагать себя Глэдии.

— Если она будет ему отказывать.

— Она солярианка, у нее трудности с сексом, она отказывала всем и, осмелюсь сказать, вы кое-что об этом знали. Я думаю, что при всей вашей отстраненности от вашего… от доктора Фастольфа, вы достаточно чувствительны, чтобы приглядывать за своей заместительницей.

— Что ж, если она отказала Гремионису, то она проявила хороший вкус.

— Вы знаете, что «если» тут нет. Вы знали, что она отказала.

— Опять-таки, что из этого?

— Это означает, что Гремионис, чтобы раз за разом повторять свое предложение, должен был часто бывать в доме Глэдии.

— Ну?

— А в доме Глэдии был весьма необычный предмет — один из двух существующих человекоподобных роботов — Джандер Пэнел.

Василия замялась:

— И к какому же выводу вы пришли?

— Я думаю, вам пришло в голову, что если этот робот будет убит при обстоятельствах, компрометирующих доктора Фастольфа, у вас в руках окажется оружие, могущее вырвать у доктора Фастольфа тайну человекоподобного позитронного мозга. Гремиониса, раздраженного постоянным отказом Глэдии, могли подтолкнуть на страшную месть — убийство робота.

— Этот жалкий брадобрей мог иметь десяток мотивов и десяток удобных случаев, но все это ни к чему. Он даже не умеет приказать роботу помахать рукой. Он бесконечно далек от возможности сделать роботу умственное замораживание.

— Теперь, — мягко сказал Бейли, — мы, наконец, подошли к пункту, который вы, вероятно, предчувствовали, поскольку до сих пор не выкинули меня вон, и хотели удостовериться, держу я этот пункт в уме или нет. Я хотел сказать, что Гремионис, направляемый вами, осуществил этот ваш замысел с помощью Института Роботехники.

Глава 10

Снова Василия

40

Все застыло в неподвижности, как в гиперволновой драме — и Бейли, и Василия, и, конечно, роботы. Прошли ненормально долгие секунды, прежде чем Василия перевела дух и медленно встала. Лицо ее исказилось в усмешке:

— Вы говорите, землянин, что я соучастница в разрушении человекоподобного робота?

— Мне пришло в голову что-то в этом роде, доктор.

— Спасибо. Интервью окончено, уходите. Она указала на дверь.

— Боюсь, что у меня нет такого желания.

— Я не считаюсь с вашими желаниями.

— Должны считаться. Как вы меня выгоните без моего желания?

— У меня здесь два робота. Они вежливо, но твердо выведут вас, повредив только вашему самолюбию, если оно у вас есть.

— У вас здесь только один робот, а у меня два, и они не позволят случиться такому.

— Я тут же вызову двадцать.

— Доктор Василия, поймите! Вы удивились, увидев Дэниела. Я заподозрил, что вы хоть и работаете в Институте Роботехники, где изготовление человекоподобных роботов является первейшей задачей, никогда не видели такого совершенного робота. И ваши роботы тоже не видели. Взгляните на Дэниела. Он больше похож на человека, чем все другие роботы, за исключением покойного Джандера. Ваши роботы примут Дэниела за человека, а он знает, как приказать роботам, чтобы они повиновались ему, а не вам.

— Тогда я вызову людей из Института, и вы будете выкинуты, возможно, с некоторыми неудобствами для себя, и ваши роботы не смогут эффективно вмешаться.

— А как вы их позовете, если мои роботы не позволят вам сдвинуться? У них исключительно быстрые рефлексы.

Василия оскалила зубы, что никак нельзя было назвать улыбкой.

— Я ничего не скажу о Дэниеле, но Жискара я знала большую часть своей жизни. Я не думаю, что он помешает мне позвать на помощь. Я думаю, он и Дэниела удержит от вмешательства.

Бейли знал, что ступает по тонкому льду, и постарался, чтобы голос его не дрожал:

— Не лучше ли вам сначала спросить Жискара, что он сделает?

— Жискар? — с полной доверчивостью спросила Василия.

Жискар отвел глаза от нее и сказал со странным тембром в голосе:

— Маленькая Мисс, я обязан защищать мистера Бейли. Он имеет преимущество перед вами.

— Вот как? По чьему приказу? Этого землянина? Этого чужака?

— По приказу доктора Хена Фастольфа, — сказал Жискар. Глаза Василии сверкнули. Она медленно села. Руки ее дрожали, губы слабо шевелились.

— Он даже тебя отнял.

— Если этого недостаточно, доктор Василия, — вдруг по собственному почину заговорил Дэниел, — то я тоже ставлю благополучие коллеги Илайджа выше вашего.

Василия посмотрела на Дэниела с горьким любопытством:

— Коллега Илайдж? Ты так зовешь его?

— Да, доктор Василия. Мой выбор между вами и им сделан не только по инструкции доктора Фастольфа, но и потому, что землянин и я — партнеры в этом расследовании, и потому…

Дэниел сделал паузу, как бы смущаясь тем, что собирался сказать.

— Потому что мы друзья.

— Друзья? — сказала Василия. — Землянин и человекоподобный робот? Что ж, достойная пара. Оба не вполне люди.

— Тем не менее, мы связаны дружбой, — резко сказал Бейли. — И не проверяйте ради себя самой силу нашей…

Он тоже сделал паузу и, как бы сам удивляясь, закончил фразу:

— Любви.

— Что вы хотите? — спросила Василия.

— Информация. Меня вызвали на Аврору, этот мир Утренней Зари, разобраться в событии, которое, похоже, не имеет никакого объяснения, события, в котором ложно обвинен доктор Фастольф, что, возможно, будет иметь ужасные последствия для моей планеты и для меня лично. Дэниел и Жискар прекрасно понимают эту ситуацию и знают, что только Первый Закон во всей его полноте и при немедленном его применении может взять верх над моими усилиями раскрыть эту тайну. Поскольку они слышали мои слова относительно вашего возможного соучастия в деле, они понимают, что не должны допустить прекращения интервью. Поэтому я снова говорю вам: не провоцируйте действия, которые они вынуждены будут произвести, если вы откажетесь отвечать на мои вопросы. Я обвинил вас в пособничестве в убийстве Джандера Пэнела. Вы отрицаете это обвинение или нет? Вы должны ответить.

— Я отвечу. Я не боюсь! Убийство? Выведение робота из строя — это убийство? Так вот, я отрицаю ваше обвинение в убийстве или в чем другом! Я не давала Гремионису информации по роботехнике для того, чтобы он покончил с Джандером. Для этого у меня недостаточно знаний, и я подозреваю, что ни у кого в Институте нет достаточных знаний.

— Я не знаю, хватает ли у вас или у кого-то в Институте знаний, чтобы помочь совершить преступление. Однако мы можем поговорить о мотиве. Во-первых, у вас могли быть нежные чувства к Гремионису, хотя вы и оттолкнули его предложение. Вам должна была льстить его настойчивость, и вы могли пожелать оказать ему помощь, чтобы он был вам благодарен и без осуществления каких-либо его сексуальных требований.

— По-вашему, он пришел и сказал: «Дорогая Василия, я хочу уничтожить робота. Скажи мне, как это сделать, и я буду страшно тебе благодарен», а я ответила: «Конечно, дорогой, я счастлива помочь вам совершить преступление». Абсурд! Никто, кроме землянина, ничего не знающего об аврорцах, не поверит, чтобы такое могло случиться. Это мог придумать только особо глупый землянин.

— Возможно, но следует рассмотреть все мотивы. Примем на минуту второй мотив. Не ревновали ли вы Гремиониса, когда он переключился в своих чувствах, и не могли ли помочь ему не из абстрактной симпатии, а из конкретного желания вернуть его?

— Ревность? Это земная эмоция. Если я не желаю Гремиониса для себя, какое мне дело до того, предлагает ли он себя другой женщине, и принимает ли та его предложение?

— Я слышал, на Авроре не знают сексуальной ревности, и я склонен думать, что в теории это так и есть, но теории редко применяются на практике, и исключения, конечно, бывают. Больше того, ревность — часто чувство необъяснимое и простой логикой не изгоняется. Но пока мы оставим это. Третий мотив — вы могли ревновать к Глэдии и желать повредить ей.

— Я видела ее только по гиперволновой программе, когда она приехала на Аврору. Тот факт, что люди говорили о ее сходстве со мной, меня не беспокоил.

— Но вас могло беспокоить, что она находится под покровительством доктора Фастольфа, его любимица, почти дочь, как раньше были вы. Она заменила вас.

— Она рада этому, а мне все равно.

— Даже если они любовники?

Василия смотрела на Бейли со все возрастающей злостью, на лбу ее выступил пот:

— Обсуждать это нет надобности. Вы спрашивали, отрицаю ли я ваше обвинение, — я отрицаю его. Я сказала, что у меня нет достаточных знаний и нет мотива. Можете раззвонить это на всю Аврору. Расскажите о своих дурацких попытках приписать мне мотив. Уверяйте, если хотите, что у меня есть знания, чтобы совершить такое. Вы абсолютно ничего не добьетесь.

Хотя она дрожала от злости, Бейли казалось, что в голосе ее была убежденность. Она не боялась обвинения.

Она согласилась увидеться с ним, потому что он напал на след чего-то, чего она боялась, и, возможно, боялась отчаянно. Но этого обвинения она не боялась. Может, он ошибся?

41

Взволнованно и без всякой уверенности Бейли произнес:

— Допустим, что я принимаю ваше утверждение, доктор Василия. Скажем, я согласен, что мое подозрение в вашем соучастии в этом роботоубийстве ошибочно. Но это не значит, что вы не можете помочь мне.

— С какой стати я буду помогать вам?

— Из человеческой порядочности. Доктор Фастольф уверяет, что он не уничтожал собственного робота Джандера. Вы знаете доктора Фастольфа лучше, чем кто-либо другой. Вы несколько лет были ему близки, сперва как его ребенок, затем как подрастающая дочь. Вы видели его таким, каким его никто не видел. Каковы бы ни были ваши чувства к нему теперь, они не могут изменить прошлое. Зная его, вы можете засвидетельствовать, что по своему характеру он не способен повредить роботу, тем более такому, который является его высшим достижением. Пожелаете ли вы дать такое свидетельство открыто, перед всем миром? Это очень помогло бы делу.

Лицо Василии стало жестким:

— Поймите меня. Я не желаю впутываться в это.

— Но вы должны!

— Почему?

— Разве вы ничем не обязаны доктору Фастольфу? Он же ваш отец. Пусть это слово для вас ничего не значит, но это биологическая связь. Кроме того, он заботился о вас, воспитывал много лет. За это вы ему должны чем-то отплатить.

Василия вздрогнула. У нее стучали зубы. Она пыталась говорить, но не смогла.

Наконец, сделав несколько глубоких вдохов, она сказала:

— Жискар, ты слышишь все это?

Жискар склонил голову:

— Да, Маленькая Мисс.

— И ты, человекоподобный… Дэниел?

— Да, доктор Василия.

— Вы оба знаете, что землянин настаивает на моем свидетельстве в пользу доктора Фастольфа?

Оба робота кивнули.

— Тогда я скажу — против своей воли и по злости. Именно потому, что я должна этому моему отцу какой-то минимум уважения за его гены и за мое воспитание вопреки обычаям, я не стану свидетельствовать. Но я хочу, чтобы вы выслушали меня, землянин. Доктор Хен Фастольф, чьи гены я унаследовала, заботился обо мне не как об отдельном человеческом существе. Я была для него не больше, чем эксперимент, феномен для наблюдений. Доктора Фастольфа интересовало только одно: функции человеческого мозга. Он хотел свести их к уравнениям, к графикам, объяснить не исследованные до того явления и, таким образом, создать основанную на математике науку о поведении человека, которая позволит ему предсказать человеческое будущее. Он назвал эту науку «психоисторией». Если вы разговаривали с ним хотя бы час, я уверена, что он упомянул об этом. Это его мания.

Василия внимательно посмотрела в лицо Бейли и с торжеством воскликнула:

— Я права! Он говорил вам об этом. Затем он должен был сказать вам, что интересуется роботами лишь постольку, поскольку они могут подвести его к овладению тайнами человеческого мозга, тем более — человекоподобные роботы. Это он тоже вам говорил. Основная теория создания человекоподобных роботов, я уверена, выведена им из попыток понять человеческий мозг, и он цепляется за эту теорию, никого в нее не посвящая, потому что он хочет сам в одиночку решить проблему человеческого мозга за те примерно два столетия, которые ему еще остаются. Этому подчинено все. В числе условий решения этой проблемы была и я.

Бейли, пытаясь устоять против этого потока ярости, тихо спросил:

— В каком смысле он включал в это вас, доктор Василия?

— Когда я родилась, меня должны были поместить вместе с другими к профессионалам, которые хорошо умеют ухаживать за детьми. Я не должна была оставаться у неспециалиста, пусть он отец и ученый. Доктору Фастольфу не должны были разрешать воспитывать ребенка таким методом. Никому другому и не разрешили бы. Но он воспользовался своим престижем, нажал на все пружины и убедил нужных людей.

— Он любил вас, — прошептал Бейли.

— Любил? Ему годился бы любой ребенок, но другие были недоступны. Он хотел, чтобы ребенок рос и развивал свой мозг в его присутствии. Он хотел иметь перед глазами простую форму человеческого мозга, постепенно превращающуюся в сложную, чтобы тщательно и в деталях изучать ее. Ради этого он создал таким образом для меня неправильное окружение и исследовал меня, рассматривал меня просто как некое абстрактное человеческое существо.

— Я не могу этому поверить. Даже если он и видел в вас объект эксперимента, он все равно заботился о вас, как о человеческом существе.

— Нет. Вы говорите, как землянин. Возможно, на Земле по-другому смотрят на биологические связи. Здесь это не так. Я была экспериментальным объектом какое-то время.

— Даже если так и было сначала, доктор Фастольф не мог не полюбить вас, беспомощное существо, вверенное его заботам. Если бы и не было биологической связи, даже если бы вы — простите меня — были животным, он все равно полюбил бы вас.

— Вы так думаете? — с горечью сказала она. — Вы не знаете степени бессердечия таких людей, как доктор Фастольф. Если бы для его науки потребовалось прервать мою жизнь, он сделал бы это без малейшего колебания.

— Это смешно, доктор Василия. По всему его обращению с вами было ясно, что он любил вас. Я это знаю. И вы… предлагали ему себя.

— Он и это сказал вам? Да, это на него похоже. Ни на одну минуту, даже сегодня он не задал себе вопроса: а не смутит ли его дочь такое разоблачение? Да, я предлагала себя ему. А почему бы и нет? Он был единственным мужчиной, которого я, в сущности, знала. Он внешне был ласков со мной, и я не знала его истинных целей. Он был единственным для меня объектом. Он знал, что я познакомилась с сексуальным возбуждением в контролируемых условиях — под его контролем. Было неизбежно, что я, в конечном счете, потянулась к нему. Так я и сделала — потому что никого другого не было — и он отказал мне.

— И вы за это возненавидели его?

— Нет, не сразу, а только через несколько лет. Хотя мое сексуальное развитие замедлилось и исказилось, и последствия этого я чувствую до сего дня, я не осуждала его. Я слишком мало знала. Я искала извинения для него. Он очень занят. У него есть другие. Ему нужны женщины постарше. Вас, наверное, удивила бы изобретательность, с какой я придумывала причины его отказа. Лишь через несколько лет я начала понимать, что здесь что-то не так, и приступила к нему в открытую: «Почему ты отказал мне?»

Она сделала паузу и на минуту закрыла глаза. Бейли смущенно молчал.

Успокоившись, она продолжала:

— Он избегал ответа, насколько мог, но я снова и снова спрашивала: «Почему ты отказал мне?» Что касается секса, то у него в этом отношении проблем не было. Я знала несколько случаев. Помню, я думала — может, он просто предпочитает мужчин. Когда не стоит вопрос о детях, личное предпочтение в таких вещах не имеет значения: некоторым мужчинам женщины противны, и наоборот. Но с человеком, которого вы называете моим отцом, дело обстояло иначе. Он любил женщин, иногда молодых, таких же, какой была я, когда предлагала ему себя. «Почему ты отказал мне?» И он, наконец, ответил. Попробуйте догадаться, каков был его ответ.

Она замолчала и ждала.

Бейли неловко пошевелился и сказал:

— Он не хотел заниматься любовью с дочерью?

— Не глупите. Какая разница? Вряд ли хоть один мужчина на Авроре знает, кто его дочь. Нет. Он ответил — ох, я до сих пор помню его слова — «Ты дура! Если я свяжусь с тобой в этом смысле, как я сохраню свою объективность, и какая будет польза от дальнейшего изучения тебя?» В это время я уже знала о его интересе к человеческому мозгу. Я даже пошла по его стопам и стала роботехником. Я работала с Жискаром в этом направлении и экспериментировала с его программированием. Я ведь хорошо это делала, Жискар?

— Хорошо, Маленькая Мисс.

— Но я поняла, что этот человек не видит во мне человеческое существо. Пусть моя жизнь будет испорчена, лишь бы он не рисковал своей объективностью. Его наблюдения значили для него больше, чем моя нормальность. Тогда-то я поняла, кто я и кто он, и ушла от него.

В воздухе повисло тяжелое молчание.

У Бейли в голове слегка звенело. Он хотел спросить: можно ли было не учитывать сосредоточенности крупного ученого на важной проблеме? Как могли вы принять всерьез сказанное, возможно, в раздражении, когда человека вынудили к разговору, которого он не хотел? Доктор Василия замкнулась на собственной «нормальности» — что бы она ни подразумевала под этим — и исключила две, возможно, самые важные проблемы, стоявшие перед человечеством — природа человеческого мозга и заселение Галактики.

Это было куда менее простительно.

Но ничего этого он не сказал. Он не знал, как довести это до сознания Василии, и поймет ли он ее, если она ответит ему.

Чем он занят на этой планете? Он не понимает их жизни, как бы они не объясняли, и они не понимают его. Он устало сказал:

— Мне очень жаль, доктор Василия. Я понимаю, что вы сердитесь, но если бы вы хоть на миг забыли свою злость и подумали о деле доктора Фастольфа и убитого робота, вы, может быть, увидели бы, что мы имеем дело с разными вещами. Возможно, доктор Фастольф желал наблюдать за вами независимо и объективно даже ценою вашего несчастья, однако, это никак не приближает его к желанию уничтожить человекоподобного робота.

Василия, сильно покраснев, закричала:

— Неужели вы не поняли того, что я вам сказала? Уж не потому ли я вам все это рассказывала, что думала, будто кому-нибудь интересна печальная история моей жизни? Вы думаете, мне приятно так вот себя разоблачать? Я говорила вам все это только для того, чтобы показать, что доктор Хен Фастольф в самом деле уничтожил Джандера. Наверняка. Я не говорила этого, потому что никто, кроме вас, не был так глуп, чтобы расспрашивать меня из-за дурацких остатков моего уважения к этому человеку. Но теперь вы спросили, и я отвечаю и, клянусь Авророй, скажу кому угодно, даже публично: доктор Хен Фастольф разрушил Джандера Пэнела. Я в этом уверена. Вы удовлетворены?

42

Бейли в ужасе уставился на обезумевшую женщину:

— Я не совсем понимаю, доктор Василия Зачем доктору Фастольфу разрушать робота? Какое это имеет отношение к его обращению с вами?

Василия порывисто дышала, и Бейли непроизвольно отметил, даже не сознавая этого, что, хотя Василия была такого же изящного сложения, как Глэдия, груди у нее были больше. Она постаралась овладеть своим голосом:

— Разве я не сказала вам, землянин, что Хен Фастольф интересовался человеческим мозгом? Он, не колеблясь, подвергнет его стрессу, чтобы наблюдать за результатами. Он предпочитает мозг неординарный, например, мозг ребенка, чтобы его можно было наблюдать в развитии. Любой мозг, лишь бы не примитивный.

— Но какая тут связь с…