Мальчики радостно закивали и про себя решили, что, как только смогут, вытянут из Тубрука все, что им хочется знать.



Мальчики снова увидели Рения, лишь когда наступила осень. Гладиатор подъехал на мерине к каменному двору конюшни и спешился. То, что он ездил верхом, как военный командир или член сената, указывало на достаточно высокое положение в обществе. До его приезда мальчики как раз прыгали на сеновале с высоких снопов. В таком виде, покрытые пылью и соломой, они не могли появиться перед гостем и наблюдали за ним из-за угла. Рений оглянулся по сторонам, но тут навстречу вышел Тубрук и взял у него поводья.

— Тебя примут, как только ты освежишься.

— Я проскакал меньше пяти миль! Я не в пыли и не в поту, как животное. Веди меня прямо сейчас, или я найду дорогу сам! — хмуро отрезал старый солдат.

— Вижу, что твои милые и обходительные манеры ничуть не изменились с тех пор, как мы работали вместе.

Рений не улыбнулся. Мальчики ожидали или удара, или гневной отповеди.

— А я вижу, что ты так и не научился разговаривать со старшими! Я надеялся на лучшее.

— У тебя все юноши!.. Да, теперь понятно, почему ты не хочешь меняться.

Рений застыл, медленно моргая.

— Мне что, достать меч?

Тубрук не шелохнулся; Марк с Гаем только теперь заметили, что на нем ножны и старый гладий.

— Я только хочу тебе напомнить, что управляю поместьем я, свободный человек, как и ты. Жить в мире выгодно нам обоим. Здесь никому не делают поблажек.

Рений улыбнулся.

— Ты прав! Что ж, веди меня к хозяину. Я бы хотел познакомиться с человеком, на которого работают такие занятные люди.

Когда они ушли, Гай и Марк переглянулись; глаза мальчиков блестели от возбуждения.

— Он будет с нами суров, но вскоре преклонится перед нашим неожиданным талантом… — прошептал Марк.

— Он осознает, что мы — его последний великий труд перед тем, как отдать богам душу, — с энтузиазмом подхватил Гай.

— Я стану лучшим мечником страны, особенно потому, что я с детства каждый вечер растягиваю руки, — продолжал Марк.

— Тебя прозовут Воинственной Обезьяной! — благоговейно произнес Гай.

Марк швырнул ему в лицо сеном, и они с притворной яростью вцепились друг в друга и покатились по полу сеновала. Гай оказался сверху и придавил всем телом грудь Марка.

— Я буду чуть-чуть лучшим мечником, чем ты, но из скромности не стану смущать тебя в присутствии дам.

Он принял гордую позу, и Марк снова сшиб его в солому. Оба сели, чтобы отдышаться, и погрузились в мечты. Наконец Марк сказал:

— На самом деле ты будешь управлять поместьем, как твой отец. У меня нет ничего, и моя мать — шлюха, ты знаешь… Нет, молчи. Мы оба слышали, что сказал твой отец. У меня нет наследства, кроме имени, да и то запятнано. Славное будущее ждет меня только в армии. По крайней мере у меня благородное происхождение, и мне дадут хороший чин. Если Рений будет нашим учителем, это поможет нам обоим, но мне — больше.

— Ты всегда будешь моим другом. Ничто не встанет между нами, — четко выговорил Гай, глядя ему в глаза.

— Мы вместе найдем свой путь.

Оба кивнули и в знак заключения договора пожали друг другу руки. Вдруг в дверном проеме возникла знакомая массивная фигура.

— Идите умойтесь! Когда Рений поговорит с твоим отцом, он захочет на вас посмотреть.

Мальчики медленно поднялись, и по их движениям было заметно, как они волнуются.

— Он жестокий? — спросил Гай.

Тубрук в ответ не улыбнулся.

— Да, жестокий. Он самый жестокий человек, какого я знаю. Он побеждает, потому что другие чувствуют боль и боятся умереть или остаться калекой. А он не человек, а меч, и сделает вас такими, как он сам. Очень возможно, вы никогда его не поблагодарите — вы его возненавидите, но то, что он вам даст, не раз спасет вам жизнь.

Гай вопросительно посмотрел на управляющего.

— Ты его знаешь?

Тубрук кратко рассмеялся лающим, безрадостным смехом.

— Можно и так сказать. Рений готовил меня к боям, когда я был рабом.

Он отвернулся, блеснув глазами в солнечном свете, и ушел прочь.



Рений стоял, расставив ноги на ширину плеч и сцепив руки за спиной, и хмуро говорил сидящему перед ним Юлию:

— Нет. Если хоть кто-то вмешается, я сразу уеду. Ты хочешь, чтобы из твоего сына и этого сучьего отродья сделали солдат. Я знаю, как это сделать. Я занимался этим всю жизнь. До одних наука доходит только при виде врага, до других — никогда, и я видел таких в неглубоких могилах на чужой земле.

— Тубрук будет иной раз говорить с тобой об их успехах. Его суждения обычно безошибочны. В конце концов, он ведь твой ученик, — сказал Юлий, снова пытаясь вернуть утраченную инициативу.

Сила духа этого человека подавляла. Едва войдя в комнату, он взял разговор в свои руки. Вместо того чтобы рассказывать о своих требованиях к обучению сына, Юлий обнаружил, что отвечает на вопросы Рения о поместье и о том, где можно тренироваться, да еще и оправдывается.

— Они очень юные, и…

— Еще год — и было бы слишком поздно. О, можно взять двадцатилетнего и превратить его в хорошего солдата, сильного и жестокого. Но из ребенка можно сделать несгибаемый металл. Некоторые уже сказали бы, что ты затянул, что настоящее обучение должно начинаться в пять лет. Мое мнение: десять лет — оптимальный возраст, чтобы мышцы и легкие правильно развивались. Если начать раньше, обучение может сломить дух; если позже — дух слишком прочно станет на неверный путь.

— В какой-то мере я согла…

— Ты — настоящий отец сучьего отродья?

Рений спросил отрывисто, но спокойно, словно говорил о погоде.

— Что? О боги, конечно нет! Я…

— Хорошо. Это осложнило бы дело. Тогда я принимаю годовой контракт. Я дал тебе слово. Пусть мальчики через пять минут выйдут на двор конюшни для осмотра. Они видели, что я приехал, так что должны быть готовы. Я буду ежеквартально отчитываться тебе в этой комнате. Если не сможешь приехать, соблаговоли меня известить. Всего хорошего!

Он развернулся на пятках и широкими шагами вышел из комнаты. Юлий раздул щеки и медленно выдохнул, слегка ошеломленный, но довольный.

— Пожалуй, это как раз то, чего я хотел, — сказал он и впервые за утро улыбнулся.

ГЛАВА 5

Мальчикам сразу сказали, что им дадут возможность как следует высыпаться. Восемь часов, с позднего вечера до рассвета, их никто не трогал. Все остальное время отводилось на обучение и закалку, если не считать минутных перерывов, когда они поспешно запихивали в рот еду.

Радость Марка потускнела в первый же день, когда Рений взял его шершавой рукой за подбородок и всмотрелся в лицо:

— Слабохарактерный, как мамаша.

Больше он ничего не сказал, но Марка мучила унизительная мысль, что старый солдат, расположения которого он так хотел добиться, возможно, видел в городе его мать. Он сразу устыдился своего желания понравиться Рению и решил, что станет самым лучшим учеником и без похвалы этого старого козла.

Рения было легко возненавидеть. С самого начала он называл Гая по имени, а Марка только «мальчиком» или «сучьим отродьем». Гай понимал, что он говорит так специально, чтобы использовать ненависть как толчок для их развития. И все же, видя, как друга в очередной раз унижают, Гай не мог не чувствовать раздражения.

По поместью протекала небольшая холодная река, которая впадала к море. Через месяц после начала занятий Рений отвел их до обеда к реке и указал на темную воду.

— Залезайте!

Мальчики переглянулись и пожали плечами. От холода тело тут же начало неметь.

— Так и стойте, пока я за вами не приду, — кинул Рений через плечо.

Он отправился в дом, слегка пообедал, искупался и лег вздремнуть на весь жаркий день.

Тело Марка оказалось гораздо чувствительнее к холоду, чем у его приятеля. Уже через пару часов лицо его посинело, и от дрожи он не мог говорить. К концу дня ноги Марка онемели, а мышцы лица и шеи болели от постоянного сокращения. Мальчики заставляли себя говорить, чтобы хоть как-то отвлечься от холода. Тени на земле удлинились, и приятели замолчали. Гаю было гораздо легче, чем Марку. Его ноги и руки уже давно онемели, но дышал он по-прежнему легко, а Марк с трудом втягивал в себя воздух мелкими глотками.

День холодал, хотя в тенистой части быстрой реки это было незаметно. Марк стоял, склоняя голову то на один бок, то на другой. Один его глаз наполовину погрузился в воду и медленно моргал. Марк то и дело впадал в забытье, пока нос не заливала вода, и тогда он фыркал и снова выпрямлялся. Ему было все больнее и больнее. Задание Рения стало для них сражением, но не друг с другом. Они будут стоять, пока их не позовут, пока Рений не вернется и не прикажет им вылезать.

Когда день прошел, оба поняли, что вылезти из воды уже не могут. Даже если бы Рений явился прямо сейчас и поздравил их, ему самому пришлось бы их вытаскивать — и если боги это видят, он как следует бы вымок и испачкался.

Марк то впадал в забытье, то резко вздрагивал и приходил в себя, возвращаясь в холод и тьму. Ему вдруг пришло в голову, что он может умереть здесь.

В один из таких моментов мальчику вдруг стало тепло, он услышал приветливый треск костра. У костра стоял старик. Он подпихивал ногой горящие поленья и улыбался искрам. Старик повернулся и заметил, что мальчик смотрит на него, побелевший от холода и растерянный.

— Подойди к теплу, мальчик, я тебя не обижу.

Лицо старика было покрыто швами шрамов, морщинами и многолетней грязью. На руках с опухшими суставами шевелились вены-веревки. Старик был в ветхой дорожной одежде, с темно-красным платком на горле.

— Что тут у нас? Угорь!.. Неплохой улов, но на двоих не хватит. А вот если ты отрежешь себе ногу, тогда наедимся оба. Не бойся, я сумею остановить кровь.

Огромные брови встопорщились, глаза заблестели, рот открылся, показав мягкие десны, влажные и сморщенные. Старик похлопал себя по карманам, и его движение повторили тени на темно-желтых стенах.

— Стой спокойно, мальчик, я припас для тебя пилу…

Он закрыл ему лицо рукой, грубой, точно камень, почему-то очень большой, больше, чем у любого человека.

Марка обдало отвратительной вонью гнилых зубов.

Мальчик очнулся и зашелся в сухих рвотных позывах. Его желудок был пуст. Уже поднялась луна. Гай был по-прежнему рядом, его лицо едва виднелось над черной блестящей водой — голова то исчезала в темноте, то появлялась снова.

Хватит. Если выбор в том, чтобы поддаться или умереть, тогда он поддастся, невзирая на обстоятельства. С тактической точки зрения это правильное решение. Иногда лучше отступить и перестроить боевой порядок. Вот чему хотел их научить старик. Он хотел, чтобы они сдались, и, наверное, где-то рядом ждет их, ждет, чтобы они выучили этот самый важный урок.

Марк не помнил своего сна, если не считать страха удушения, который его не оставил. Тело мальчика потеряло привычную форму и просто висело, тяжелое и напитавшееся водой. Он стал какой-то мягкокожей донной рыбой. Марк напрягся, его челюсть отвисла и оттуда потекла вода, такая же холодная, как он сам. Он качнулся вперед и вытянул руку, чтобы ухватиться за корень дерева. Впервые за одиннадцать часов его рука оказалась вне воды. Он чувствовал холод приближающейся смерти и ни о чем не жалел. Да, Гай остался в реке, но у них разные таланты. Марк не умрет, чтобы сделать приятное старому гладиатору-сифилитику.

Он полз на берег дюйм за дюймом, лицо и грудь покрылись грязью, а раздувшийся живот плыл, будто полный воды пузырь. Когда полностью выбрался на сушу, его охватила сильнейшая радость. Марк лежал, не в силах пошевелиться. Вскоре его скрутила рвота. С губ стек тонкий ручеек желчи и смешался с черной грязью. Ночь была тихой, и ему казалось, словно он только что вылез из могилы.

На рассвете Марк лежал все там же, когда бледное солнце заслонила тень. К нему подошел хмурый Рений. Однако смотрел он не на Марка, а на крошечную бледную фигурку, которая стояла в воде с закрытыми глазами и синими губами. Лицо, обычно словно выкованное из железа, вдруг передернулось от беспокойства.

— Мальчик! — рявкнул он голосом, который мальчики успели возненавидеть. — Гай!

Фигура в воде покачивалась в струях воды, однако мальчик не отвечал. Рений сжал челюсти, зашел в воду ниже пояса, взял десятилетнего мальчика на руки и закинул его на плечо, словно щенка. От встряски Гай открыл глаза, но смотрели они в никуда. Старик пошел прочь со своей ношей, Марк поднялся и потрусил следом, преодолевая боль в мышцах.

На противоположном берегу остался стоять в тени Тубрук. Всю ночь он прятался в листве. Глаза его были прищурены и холодны как река.



Внутри Рения всегда горел огонь гнева. Он учил мальчиков уже много месяцев, но ни разу не улыбнулся при них, разве только в насмешку. В плохие дни он то и дело рявкал на подопечных, потирая шею, и мог взорваться в любую минуту. Хуже всего было под полуденным солнцем, когда при малейшем промахе учеников кожа Рения покрывалась пунцовыми пятнами.

— Держать камни прямо перед собой! — крикнул он обливающимся потом Марку и Гаю.

Их заданием было стоять, вытянув перед собой руку с камнем размером с кулак. Сначала казалось, что это легко.

У Гая заболели плечи, руки отказывались служить. Он напряг мышцы… те не слушались. Сквозь струйки пота мальчик увидел, как рука с камнем опускается. Живот обожгло: Рений ударил его коротким кнутом. Руки Гая задрожали, и мышцы сжались от боли. Он закусил губу и сосредоточился на камне.

— Вы не дадите ему упасть! Вы будете приветствовать боль. Вы не дадите ему упасть!

Рений ходил вокруг мальчиков, жестким голосом повторяя одни и те же слова. Они поднимали камни уже в четвертый раз, и каждый раз было тяжелее. Рений давал всего минуту отдыха, а потом снова приказывал поднять камни.

— Хватит, — сказал Рений и с кнутом наготове проследил, чтобы они опускали руки медленно. Марк тяжело дышал, и Рений скривил губу. — Придет время, когда вам покажется, что вы больше не сможете терпеть боль, но от этого будут зависеть жизни других. Возможно, вы будете держать канат, по которому поднимаются другие, или побежите за сорок миль в полном вооружении, чтобы спасти товарищей. Вы меня слушаете?

Мальчики кивнули, стараясь не пыхтеть от изнеможения. Они были рады просто послушать вместо того, чтобы снова держать камни.

— Я видел, как люди умирали на ходу, они падали на дорогу, а ноги все еще дергались, пытаясь снова встать. Их хоронили с честью. Я видел, как мои легионеры держат строй, прижимая рукой собственные кишки. Их хоронили с честью.

Рений замолчал, задумавшись над своими словами и потирая шею, словно его укусило насекомое.

— Будет время, когда вам захочется присесть, когда вы захотите сдаться. Когда ваше тело заявит, что больше не может, а дух окажется слаб. Это ложь. Пусть падают дикари и тягловый скот, а мы пойдем дальше. Думаете, вы обессилели? Руки болят? А я скажу вам, что вы поднимете этот камень еще дюжину раз за час и будете держать его. И еще дюжину, если хоть раз опустите руку ниже ширины кисти.

На краю двора смывала пыль со стены девушка-рабыня. Она не смотрела на мальчиков, хотя слегка вздрагивала, когда старый гладиатор выкрикивал команды. Гай видел, что она красива, с длинными темными волосами, рассыпавшимися по свободной рубашке, которую носили рабыни. У девушки было тонкое лицо с темными глазами и сосредоточенно сжатыми полными губами. Он вспомнил, что ее вроде бы зовут Александрией.

Пока Рений говорил, девушка наклонилась, чтобы прополоскать тряпку в ведре. В вырезе рубашки Гай увидел гладкую кожу шеи, перетекающую в мягкие окружности грудей. Ему почудилось, что он видит кожу даже на ее животе. Гай представил, как ее соски легонько скребут по грубой ткани, когда она двигается.

В этот миг он не думал о Рении, несмотря на боль в руках.

Старик замолчал и повернулся на пятках, чтобы посмотреть, что отвлекает мальчиков от урока. Увидев рабыню, он зарычал и мгновенно, тремя широкими шагами, оказался рядом и больно схватил ее за руку. Девушка вскрикнула.

Рений взревел:

— Я учу этих детей тому, что спасет им жизнь, а ты болтаешь перед ними сиськами, как дешевая шлюха!

Девушка сжалась от его злости.

— Я… я… — проговорила она в замешательстве, но Рений грязно выругался и схватил ее за волосы. Она сморщилась от боли, и он повернул ее лицом к мальчикам.

— Мне все равно, даже если за моей спиной таких тысяча. Я учу вас сосредоточиваться!

Одним жестоким ударом он подбил ей ноги, и девушка упала. Все еще держа рабыню за волосы, Рений поднял кнут и несколько раз резко опустил, приговаривая:

— Не смей!.. Отвлекать!.. Мальчиков!.. На уроке!..

Когда Рений отпустил ее, заплаканная девушка отползла от него — сначала на коленях, потом на четвереньках, — а потом, всхлипывая, пустилась прочь со двора.

Марк и Гай смотрели, не веря собственным глазам. Рений повернулся к ним с таким лицом, словно собирался кого-то убить.

— Закрыть рты! Никто не обещал вам игрулек! Я сделаю из вас умелых и стойких солдат, которые будут служить Республике после меня. И я не потерплю никакой слабости. А теперь подымите камни и держите их до моей команды.

Мальчики подняли руки, не отваживаясь даже переглянуться.



Вечером, когда поместье затихло и Рений уехал в город, Гай против обыкновения не сразу отправился спать, а пошел в комнаты рабов. Сам не понимая почему, он чувствовал себя виноватым и боялся, что его увидит Тубрук.

Домашние рабы спали под одной крышей с семьей, только в другом крыле. Гай плохо знал эту часть дома и с беспокойством думал, стучать ли в двери или выкрикивать ее имя, если она действительно Александрия.

Она задумчиво сидела на низкой скамеечке перед открытой дверью. Гай узнал ее и тихо откашлялся. Девушка испуганно вскочила и замерла, глядя в пол. Она умылась после работы, и ее кожа в вечернем свете выглядела гладкой и бледной. Волосы были перевязаны лоскутком, а широко раскрытые глаза в сумерках блестели.

— Тебя зовут Александрия? — тихо спросил Гай.

Она кивнула.

— Я пришел извиниться за сегодняшнее. Я смотрел, как ты работаешь, а Рений решил, что ты нас отвлекаешь.

Александрия не шелохнулась и не подняла глаз. Молчание затянулось. Гай покраснел, не зная, как вести себя дальше.

— Послушай, мне правда очень жаль. Он поступил жестоко.

Александрия упрямо молчала. Внутри у нее все кипело от обиды, но перед ней стоял сын хозяина дома. Ей очень хотелось крикнуть ему: «Я рабыня! Каждый день для меня — боль и унижение. Тебе нечего мне сказать!»

Гай подождал еще немного и ушел, жалея о своем поступке.

Александрия проводила его взглядом: он шел уверенно и очень окреп от уроков Рения. Он вырастет и станет таким же жестоким, как старый гладиатор. Он свободен, он римлянин. Он сочувствует ей по молодости, но уроки выбьют это из него. Лицо Александрии пылало от гнева, который она не отважилась показать. Скромная победа — не ответить мальчику, — и все же победа.



В конце каждой четверти года Рений сообщал об успехах мальчиков. Перед условленным днем, вечером, отец Гая возвращался из столицы и выслушивал отчет Тубрука о состоянии дел в поместье, а потом виделся с мальчиками и несколько минут проводил наедине с сыном. На следующий день на рассвете он встречался с Рением, а мальчики спали, радуясь небольшому перерыву в занятиях. Первый отчет оказался досадно короток.

— Начало положено. У обоих есть зачатки характера, — бесстрастно заявил Рений.

Юлий выдержал долгую паузу и наконец понял, что дальнейших комментариев не предвидится.

— Они послушны? — спросил он, удивляясь лаконичности Рения.

И за это он выложил столько золота?

— Конечно, — недоуменно ответил Рений.

— Они… из них будет толк? — не сдавался Юлий.

Он не хотел, чтобы разговор прошел так же, как предыдущий, но опять чувствовал себя так, словно говорит со своим детским учителем, а не с человеком, которого сам же нанял.

— Начало положено. Такая работа требует времени.

— Как и все, что того стоит, — тихо ответил Юлий.

Секунду они молча смотрели друг на друга, потом оба кивнули. Беседа закончилась. Гладиатор крепко и быстро пожал ему руку сухой ладонью и ушел. Юлий остался стоять, глядя на закрывшуюся дверь.

Тубрук считал, что методы Рения опасны, и рассказал ему о случае, когда мальчики без присмотра могли утонуть. Юлий поморщился. Он понимал: заговорить об этом с Рением значило разорвать соглашение. Придется Тубруку самому сдерживать пыл старого убийцы и не давать ему зайти слишком далеко.

Со вздохом Юлий сел и задумался о сложностях, с которыми имел дело в Риме. Власть Корнелия Суллы росла, некоторые города на юге страны предпочли подчиняться Риму, а не своим властям. Как там назывался последний? Помпеи, какое-то горное поселение… Вот такими скромными победами Сулла не давал праздной публике себя забыть. Он управлял группой сенаторов, опутав их паутиной лжи, подкупа и лести. Все они были молоды, и старый солдат содрогался от отвращения, думая о некоторых из них. Неужели к этому идет Рим, неужели он доживет до такого!..

Вместо того чтобы относиться к государственным делам со всей серьезностью, они, казалось, жили только для самых сомнительных и омерзительных удовольствий, молились Венере и называли себя «новыми римлянами». В храмах столицы редко гневались, но эти «новые» словно поставили себе целью найти все запретные грани и переступить их одну за другой. Народного трибуна, который при всякой возможности противостоял Сулле, нашли убитым. Само по себе это было бы не так уж странно. Его нашли в бассейне, покрасневшем от крови из перерезанной вены на ноге. Такой способ убийства использовался часто. Хуже то, что убили и его детей, как будто в назидание остальным. Ни улик, ни свидетелей не было. Маловероятно, что убийц когда-либо найдут. А Сулла еще до того, как выбрали нового трибуна, провел через сенат резолюцию, которая давала командующему войсками большую самостоятельность. Он предложил эту резолюцию сам и был красноречив и страстен. Сенат поддержал его, и власть Суллы укрепилась еще больше, в ущерб власти Республики.

Пока Юлию удавалось хранить нейтралитет, однако, будучи в родстве с другим игроком на поле, жаждущим власти, братом его жены Марием, он понимал, что в конце концов придется сделать выбор. Любой разумный человек видел, что грядут перемены, и все же Юлия огорчало, что все больше и больше горячих голов в сенате считают Республику цепями. Так и Марий: по его мнению, сильный может не подчиняться закону, а использовать его. Своим пренебрежением системой, по которой выбирались консулы, он уже доказал это. По римскому закону консул выбирается сенатом лишь единожды, а потом должен оставить свой пост. Не так давно Мария избрали в третий раз — за военные победы над племенами кимвров и тевтонов во главе Перворожденного легиона. Марий был львом нового Рима, и если Корнелий Сулла не остановится, Юлию придется искать защиту в его тени.

Он будет обязан Марию и, если поставит свой флаг в его лагере, поступится частью своей независимости. С другой стороны, выбора может и не оказаться. Юлий жалел, что нельзя посоветоваться с женой, послушать, как ее острый ум проникает в самую суть, как бывало раньше. Она всегда умела увидеть такие стороны дела, какие не приходили в голову никому другому. Юлию не хватало ее ироничной улыбки, того, как она прижимала прохладные ладони к его глазам, когда он уставал…

Он тихо прошел по коридорам в комнаты Аврелии и остановился перед дверью, вслушиваясь в ее медленное, еле слышное дыхание.

Юлий осторожно вошел в комнату, приблизился к спящей фигуре и легонько поцеловал ее в лоб. Жена не шевельнулась, и он сел у кровати.

Во сне она казалась той женщиной, какую он помнил. Вот сейчас она проснется, и в ее глазах засветятся ум и юмор. Она засмеется, увидев, что Юлий сидит перед ней в темноте, и откинет одеяло, приглашая его в теплую постель.

— К кому мне пойти, любовь моя? — прошептал он. — Кого поддержать и кому доверить защиту города и республики? Думаю, твой брат Марий защитит республику не лучше, чем сам Сулла. — Он потер щеку, которая уже требовала бритья. — Где моей жене и сыну будет безопаснее? Вверить свой дом волку — или змее?

Юлию ответила только тишина. Он медленно покачал головой и поцеловал Аврелию, еще раз представив себе, что ее глаза откроются и в них он увидит женщину, которую знает. Потом тихо ушел, осторожно закрыв дверь за собой.

Когда в тот вечер Тубрук обходил дом дозором, все свечи догорели и в комнатах было темно. Юлий все еще сидел в кресле; глаза его были закрыты, дышал он с тихим присвистом, а грудь медленно опускалась и подымалась. Тубрук кивнул сам себе, довольный, что Юлий отдыхает от забот.



На следующее утро Юлий завтракал вместе с мальчиками хлебом, фруктами и согревающим ячменным отваром. Он оставил свое беспокойство во вчерашнем дне и сейчас сидел прямо, с ясным взглядом.

— На вид вы здоровые и сильные. Рений делает из вас мужчин.

Мальчики ухмыльнулись друг другу.

— Рений говорит, скоро мы придем в форму для боевых тренировок. Мы показали, что умеем переносить жару и холод, и уже начали узнавать свои сильные и слабые места. Он говорит, что эти внутренние умения — основа для внешних.

Гай говорил оживленно и немного жестикулировал.

Оба мальчика держались заметно увереннее, и Юлий почувствовал укол сожаления, что не может чаще бывать дома и видеть, как они растут. Глядя на сына, он подумал: «Не найду ли я однажды дома незнакомца?»

— Ты мой сын. Рений учил многих, но моего сына — никогда. Думаю, ты его удивишь.

Юлий видел, что Гай не верит своим ушам, и понимал: мальчик не привык к похвале.

— Я постараюсь. Думаю, Марк тоже удивит его.

Юлий почувствовал на себе взгляд второго мальчика, однако не посмотрел на него. Он хотел, чтобы Гай твердо запомнил его слова, и ответил так, словно Марка не было. Ему не понравилось, что сын попытался вставить в разговор приятеля.

— Марк мне не сын. Мое имя и моя репутация перейдут к тебе. К тебе одному.

Гай смутился и опустил голову. Он не мог выдержать непривычно настойчивого взгляда отца.

— Да, отец, — пробормотал он и принялся за еду.

Иногда Гай жалел, что у него нет братьев или сестер. Они бы все вместе играли, да и отец надеялся бы не только на него. Конечно, он не отдал бы им поместье, оно принадлежит ему, и так было всегда, но порой груз отцовских надежд давил на мальчика. Особенно когда мать в хорошие дни ворковала над ним и говорила, что боги подарили ей только его, одно совершенное творение. Аврелия часто признавалась сыну, что хотела бы иметь дочерей, чтобы наряжать их и учить своей женской мудрости, но лихорадка, которая постигла ее после первых родов, не дала ей такой возможности.

На теплую кухню зашел Рений. На нем были открытые сандалии, красная солдатская туника и короткие штаны, туго обтягивающие до неприличия мощные икры, какие бывают после многих лет службы в пехоте. Здоровья и сил, несмотря на возраст, у Рения было в избытке. Он вытянулся в струнку перед столом и посмотрел на присутствующих ясными и внимательными глазами.

— С вашего позволения, господин, солнце встает, и мальчики должны пробежать пять миль, прежде чем оно выйдет из-за холмов.

Юлий кивнул, и мальчики быстро встали, ожидая позволения уйти.

— Идите… и учитесь хорошенько, — с улыбкой проговорил он.

Его сын, похоже, думал только о занятиях, а второй — в этих темных глазах и бровях мелькнуло что-то еще. Гнев? Нет, уже исчезло…

Мальчики убежали, и двое мужчин снова остались одни. Юлий указал на стол.

— Я слышал, ты собираешься начать боевые тренировки.

— Они еще слабоваты. Возможно, в этом году и не окрепнут. И все-таки я их не спорту учить нанимался.

— Ты уже думал о том, чтобы продолжить работу с ними, когда годичный контракт закончится? — небрежным голосом спросил Юлий, надеясь скрыть свою заинтересованность.

— В следующем году я отойду от дел и уеду жить в деревню. Вряд ли что-то изменит мое решение.

— Тогда эти двое станут твоими последними учениками — твоим последним даром Риму, — ответил Юлий.

Рений на миг застыл, но Юлий не дал лицу выразить и тени своих чувств.

— Об этом стоит подумать, — наконец произнес Рений, повернулся на пятках и ушел в серый рассветный свет.

Позади него Юлий по-волчьи усмехнулся.

ГЛАВА 6

— Как офицеры, вы поедете в бой верхом, однако конница — не главная наша сила. Мы используем ее, чтобы оттеснить противника, но уничтожают его двадцать восемь легионов пехоты. Каждый из ста пятидесяти тысяч наших легионеров в любой момент готов прошагать тридцать миль в полном вооружении, с вещевым мешком в треть своего веса. А потом еще и идти в бой, без слабости и жалоб.

Рений посмотрел на мальчиков, которые стояли под жарким полуденным солнцем, тяжело дыша после пробежки. Он отдал им, своим последним ученикам, больше трех лет жизни, а им предстояло еще столькому научиться… Рений ходил вокруг них и резким голосом продолжал:

— Не удача и милость богов положила мир на ладонь Рима. Не слабость других народов заставляет их бросаться на наши мечи. А все потому, что наша сила гораздо больше, чем все, что они могут противопоставить. Это наша главная тактика. Еще до начала битвы наш боевой дух несгибаем. А наша выучка такова, что о нее разобьются все армии мира. Каждый воин уверен, что его товарищи не подведут его до самой смерти. Это делает наступление нашей армии сильнее самых геройских атак бессмысленно орущих варваров. Мы идем в бой не спеша. Мы стоим, а они умирают.

Гай отдышался, его легкие уже не болели от нехватки кислорода. За три года с тех пор, как Рений впервые приехал на виллу его отца, Гай заметно вырос и окреп. Ему почти четырнадцать, и в подростке уже ясно виделся будущий мужчина.

Кожа мальчика была цвета светлой дубовой коры от жаркого римского солнца, движения — легкими, а фигура — стройная и спортивная, с широкими плечами и мощными ногами. Гай мог часами бегать по холмам, а приближаясь к поместью, находил в себе силы для последнего рывка.

Марк тоже изменился — и внешне, и внутренне. Теперь к нему редко возвращалась невинная радость ребенка. За три долгих года Рений научил его управлять своими чувствами, и то была жестокая наука. По ширине плеч Марк нисколько не уступал Гаю, а кулаки его разили со скоростью молнии. Изнутри Марка жгла, точно кислота в желудке, жажда самостоятельной жизни без помощи родственников и чужой опеки.

Мальчики стали по стойке смирно, настороженно глядя на Рения. Тот мог без предупреждения резко ударить в раскрытый живот, проверяя, не осталось ли в них слабости.

— Гладии, господа! Принесите мечи.

Они молча повернулись и подошли к мечам, которые висели на стене тренировочного двора. У Гая и Марка были тяжелые пояса с кожаной «лягушкой», приспособлением для держания меча. Ножны удобно вставлялись в «лягушку» и прочно удерживались шнуровкой, чтобы можно было легко вытащить меч.

Закрепив гладии на поясе, Гай и Марк снова вытянулись перед Рением в ожидании следующего приказа.

— Гай, ты смотришь. Я покажу на мальчике одно простое правило.

Рений с хрустом расправил плечи и усмехнулся, глядя, как Марк медленно достает меч из ножен.

— Первая позиция, мальчик. Стой, как солдат, или забыл?

Марк расслабленно встал в первую позицию: ноги на ширине плеч, тело немного повернуто в сторону, меч на уровне талии, готовый ударить в пах, желудок или горло — три основные цели. Особенно часто били в пах или горло, поскольку от глубокой раны в таком месте враг за несколько секунд истекал кровью.

Рений перенес вес с ноги на ногу, и кончик меча Мария дрогнул.

— Опять воздух рубишь? Тогда я увижу и угадаю твой ритм. Мне хватит, чтобы ты раскрылся один-единственный раз, и я вырежу тебе горло одним ударом. Покажи мне, как ты двинешься, и я разрублю тебя пополам.

Рений начал обходить Марка, а тот стоял спокойно, приподняв брови, с лицом, лишенным всякого выражения. Рений продолжал:

— Ты хочешь меня убить, верно, мальчик? Я чую твою ненависть. Она бурлит, как доброе вино в желудке. Знаешь, как это меня радует?

Марк атаковал резко, без предупреждения, без сигнала. Сотни часов он избавлялся от всех предательских движений и дрожи в мышцах, которые сообщали противнику о его намерениях. Как бы быстро он ни двигался, умелый воин выпустит из него кишки, если он каждый раз будет показывать ему, что собирается сделать.

Там, куда вонзился меч Марка, Рения не было. Его гладий прижался к горлу Марка.

— Опять! Медлительный, неуклюжий! Как обычно! Ты быстрее Гая, а то я бы сказал, что хуже еще не видел.

Марк открыл рот. Через долю секунды нагретый солнцем гладий оказался у внутренней поверхности бедра, на большой пульсирующей вене, разрезать которую — значило убить его.

Рений с отвращением покачал головой.

— Никогда не слушай противника! Гай смотрит, ты бьешься. Сосредоточивайся на том, как я двигаюсь, а не на моих словах. Я говорю, просто чтобы тебя отвлечь. Еще раз.

Они описывали круги по теням на земле.

— Твоя мать в постели сначала тоже была неуклюжей!

Одновременно с этими словами меч Рения мелькнул змеей, но Марк с металлическим звоном отбил удар. Он сделал шаг вперед и приставил меч к шершавому горлу старика. На холодном лице Марка не было и тени жалости.

— Предсказуемо, — прошептал Марк, глядя в ледяные голубые глаза, хотя все же был уязвлен.

Он почувствовал нажатие, опустил глаза и увидел в левой руке Рения кинжал, который острием впивался ему в живот. Рений усмехнулся.

— Найдутся такие, кто будет готов забрать тебя в могилу вместе с собой. Они опаснее всего. Налетят на меч, но выдавят тебе пальцами глаза. Я видел, как одного из моих так покалечила какая-то женщина.

— За что она так его ненавидела? — спросил Марк, отступая на шаг и все еще держа меч перед собой.

— Победителей всегда ненавидят. Это цена, которую нам приходится платить. Из любви люди готовы делать, что ты хочешь, но только тогда, когда сами этого захотят. Из страха тебе будут подчиняться, но только тогда, когда этого захочешь ты. Так лучше, чтобы тебя любили или боялись?

— И то и другое, — серьезно ответил Гай.

Рений улыбнулся.

— То есть чтобы тебя любили и уважали — а это невозможно, если ты отнимаешь земли силой и кровью. Жизнь никогда не сводится к простому вопросу и ответу. Ответов всегда много.

Мальчики озадаченно смотрели на него, и Рений раздраженно фыркнул:

— Сейчас я покажу вам, что такое дисциплина! Я покажу, чему вы уже научились. Положите мечи и станьте смирно.

Старый гладиатор окинул мальчиков скептическим взглядом. Неожиданно прозвенел полуденный колокол, и он нахмурился, его настроение мгновенно переменилось. Он произнес не резким, лающим учительским тоном, а низко и тихо:

— В городе голодные бунты, слыхали? Огромные шайки, которые уничтожают все, чем люди владеют, и кидаются врассыпную, как крысы, если кому-то хватает храбрости обнажить меч. Я проучил вас на два года дольше, чем собирался. Вы не готовы, но я не хочу тратить на вас всю оставшуюся жизнь. Сегодня ваш последний урок. — Он подошел к Гаю, который решительно смотрел перед собой. — Сегодня твой отец должен был встретиться со мной. То, что он впервые за три года опаздывает, говорит мне… о чем?

Гай прочистил пересохшее горло.

— Беспорядки в Риме серьезнее, чем вы думали.

— Да. Твой отец не увидит нашего последнего урока. Жаль. Если он погиб, а я убью тебя, кто унаследует поместье?

Гай в замешательстве заморгал. Слова учителя не вязались с его спокойным тоном. Он как будто заказывал себе новую тунику!

— Мой дядя Марий, хотя он сейчас с Перворожденным легионом. Вряд ли…

— Перворожденный — славный легион, хорошо воевали в Египте. Тогда я пошлю счет ему. А теперь я сделаю тебе одолжение как хозяину поместья, раз твой отец в отъезде. Как только вы оба будете готовы, вы сразитесь со мной по-настоящему, не в учебном бою, не до первой крови, а так, как могли бы сражаться сегодня на улицах Рима с бунтовщиками. Я буду драться честно, и, если вы меня убьете, считайте, что ваше обучение завершилось.

— Зачем убивать нас, если ты отдал нам столько вре… — выпалил Марк, забыв про дисциплину и про то, что ему запрещалось говорить без разрешения.

— Однажды вы окажетесь лицом к лицу со смертью. Я закончил ваше обучение, но вам нужно узнать еще кое-что. О страхе и о гневе.

На секунду им показалось, что Рений выглядит неуверенно. Потом его шея выпрямилась, и он снова стал похож на «кусачую черепаху», как прозвали его рабы.

— Вы мои последние ученики. Моя репутация, когда я отойду от дел, будет зависеть от ваших жизней. Я не выпущу вас в мир недоучками, чтобы ваши поступки не очернили мое имя. Мое имя — то, что я защищал всю жизнь. Я не хочу его лишиться.

— Тебе не будет за нас стыдно, — пробормотал Марк.

Рений резко повернулся к нему.

— Да мне стыдно за каждый твой удар! Ты как мясник, который в ярости лупит по бычьей туше. Ты не умеешь управлять своим гневом. Когда кровь отливает у тебя от головы, ты попадаешь в самую простую ловушку! А ты! — Он повернулся к заухмылявшемуся Гаю. — Ты не можешь и на секунду отвлечься от собственных яиц! Римляне, нобили? У меня холодеет кровь при мысли, что такие мальчишки унаследуют мое дело и мой город!

Вспомнив о рабыне, которую Рений избил перед ними кнутом за то, что она их отвлекала, Гай перестал ухмыляться. Ему все еще было стыдно перед ней, и пока Рений продолжал свою тираду, в Гае медленно разгорался гнев.

— Гай, можешь выбирать, кто из вас первым примет участие в поединке. Это твое первое тактическое решение!

Рений отвернулся, вышел на квадрат для боя, выложенный мозаикой на тренировочном дворе, и принялся растягивать мышцы ног, будто не замечая пораженных взглядов мальчиков.

— Он сошел с ума! — прошептал Марк. — Он убьет нас обоих!

— Он все еще играет в игры, — мрачно ответил Гай. — Как тогда, с рекой. Я его убью. Я думаю, что смогу. Во всяком случае, я не собираюсь отклонять вызов. Если я должен таким образом доказать ему, что он хорошо меня обучил, пусть так и будет.

Марк посмотрел на друга и увидел решимость на его лице. Он не хотел драться с Рением и не хотел, чтобы с ним дрался Гай, но знал, что больше шансов у него самого. Вчистую победить он тоже не мог и все-таки успел бы забрать старика вместе с собой в пустоту.

— Гай, — прошептал он, — давай я первый!

Гай посмотрел ему в глаза, будто пытаясь прочитать его мысли.

— Нет, на сей раз я. Ты мой друг. Я не хочу видеть, как он убьет тебя.

— Я тоже не хочу, чтобы он убил тебя. Но из нас двоих я быстрее — у меня больше шансов.

Гай расслабил плечи и еле заметно улыбнулся.

— Он просто старик, Марк! Я вернусь через пару минут.

Гай встал в позицию.

Рений посмотрел на него сощуренными от солнца глазами.

— Почему ты решил биться первым?

Гай пожал плечами.

— Жизнь все равно когда-то кончается. Я принял решение. Этого достаточно.

— Да, достаточно. Начинай, мальчик. Посмотрим, научился ли ты чему-нибудь.

Легко и плавно они заскользили друг вокруг друга, держа мечи перед собой плоской стороной вверх, и клинки ловили солнечный свет.

Рений сделал обманное движение, резко дернув плечом. Гай понял обман и выпадом заставил старика отступить на шаг назад. Мечи ударились друг о друга, и поединок начался. Они ударяли и парировали, сходились вместе узлом напряженных мышц… Вдруг старый воин отбросил мальчика назад, и тот растянулся в пыли.

На сей раз Рений не стал насмехаться, его лицо осталось бесстрастным. Гай медленно встал и нашел точку равновесия. Силой победить он не мог.

Гай сделал два быстрых шага вперед, точным выпадом пробил защиту и глубоко взрезал задубевшую, цвета красного дерева кожу на груди Рения.

Старик удивленно хмыкнул. Гай без перерыва атаковал, удар следовал за ударом, и каждый удар Рений парировал еле заметным переносом веса и движением меча. Было очевидно, что мальчик скоро утомится на солнце и станет легкой добычей.

Пот заливал Гаю глаза. Он в отчаянии пытался придумать новые приемы, которые могли бы сработать против этого несгибаемого существа, которое так легко предугадывало и отражало его удары. Гай замахнулся мечом, но не попал, потерял равновесие, а Рений вытянул правую руку и вонзил меч в раскрытый живот.

Силы мгновенно оставили Гая. Ноги казались палками, которые складывались под ним и не слушались. Боли не было. На землю закапала кровь. Весь двор потерял цвет, Гай видел только вспышки в глазах и слышал барабанный бой сердца.

Рений посмотрел на него, и Гаю показалось, что в глазах старика блеснула влага. Он что, плачет?

— Пло… хо! — выплюнул гладиатор и сделал шаг вперед.

Яркое солнце загородил темный столб тени — Марк прижал меч к провисшей коже на горле старого воина. Он стоял на шаг позади Рения и увидел, как старик замер от неожиданности.

— А про меня забыл?

Он мог бы, не задумываясь, резко повести мечом назад и прикончить жестокого старика, но Марк увидел тело друга и понял, что жизнь оставляет его. На какое-то время он перестал сдерживать гнев и теперь убить Рения быстро никак не мог. Рений плавно отошел в сторону и снова поднял окровавленный меч. Его лицо было неподвижным, глаза горели.

Марк, начал атаку, пробив защиту и отойдя до того, как тот успел шевельнуться. Если бы он хотел нанести смертельный удар, ему бы это удалось: старик остался неподвижен, его лицо окаменело от напряжения. Удар вывел Рения из оцепенения.

— Неужели ты не можешь убить меня, даже если я стою и жду удара? — огрызнулся Рений. Он начал описывать по площадке круги, поворачиваясь к Марку правым боком. — Ты всегда был глупцом.

Марк чуть не зарычал. Что ему приходится выслушивать, пока друг умирает один на жаре!

Он снова атаковал, превратив мысли в действия без повторов и решений, просто удары и выпады, которые невозможно было остановить. На старом теле разверзлись красные рты ран, на землю весенним дождем закапала кровь.

У Рения больше не было времени на разговоры. Он отчаянно защищался; на его лице мелькнуло сильное удивление, которое тут же закрыла маска гладиатора. Марк двигался с необычайной грацией и ловкостью, так быстро, что ему невозможно было противостоять, — прирожденный воин.

Едва старик успевал отразить один удар, его тело реагировало помимо сознания, как слышался новый звон металла. Ум Рения будто отстранился от боя.

В голове звучал сухой голос: «Старый дурак! Этот парень — твой лучший ученик. А второго ты убил — удар был смертельный».

Левая рука повисла и отвратительно болталась, плечевая мышца была располосована. Боль била как молотом, Рения охватила страшная усталость, словно годы наконец взяли над ним верх. Мальчик никогда еще не был так быстр. Похоже, при виде умирающего друга в нем открылись новые способности.

Рений вздохнул от отчаяния и почувствовал, как силы его покидают. Он много раз видел, как дух больше не может вести за собой плоть. Старый гладиатор вяло отбил зазубренный гладий и понял, что это в последний раз.

— Остановись, или я убью тебя на месте, — раздался незнакомый голос.

Он прозвучал тихо, но почему-то был слышен во всем дворе.

Марк не остановился. Его научили не реагировать на насмешки, и он не собирался никому отдавать свою победу. Он напряг плечи, чтобы погрузить стальной меч во врага.

— Этот лук тебя убьет, мальчик. Положи меч.

Рений увидел в глазах Марка бешенство. Он понял, что сейчас тот его убьет, — и вдруг огонек погас, и Марк взял себя в руки.