Ну, посмеялись, повспоминали, погрустили. Долдон укатил с Люсей на машине Долгушина, преподаватель проводил гостя до такси, Долгушин проехал немного и вышел. Постоял под небом, испытывая смирение и подавленность. Звезды, обилие звезд, неиссякаемость звезд — и жизнь будто мимо тебя несется, и звезды — как огни жизни, уходящей за горизонт. (Что только не взбредет в голову после встречи с приятелем… И ощущение возраста, отцовства: дочь— то уже взрослая, уже, пожалуй, там с долдоном, на проспекте Нахимова, и благоразумнее всего не спешить домой…)

— Нет, это типично для вирусных заболеваний. — Луис старался не поддаваться раздражению, сквозившему в голосе жены. Ей сегодня нелегко пришлось: с двумя детьми чуть не через всю страну летела. Время к полуночи, а хлопот еще полон рот. Элли крепко спит у себя в комнате. А Гейдж в полудреме-полуобмороке лежит на их с Рейчел кровати. Час назад Луис дал ему аспирин. — К утру температура спадет.

Поэтому— то он и сказал шоферу подвернувшегося такси, что в город надо ехать не прямо, а через пригороды.

— Может, антибиотики попробовать?

И уже по дороге к Мартыновой слободе попались навстречу выпившие матросы.

— Если б у него простуда была — другое дело. А вирус к антибиотикам не восприимчив, — терпеливо растолковал он жене. — От них только понос и рвота усилятся. Значит, организм будет еще больше обезвожен.

Они шли цепочками, по обеим сторонам дороги, растянувшись так, словно прочесывали местность, они будто высматривали что-то под ногами; они брели, они шатались, кто успел — полез в такси, освобожденное Долгушиным, остальные продолжали плестись — к пирсам Стрелецкой бухты, к барказам на Минной стенке, к кораблям в Южной бухте. Долетали обрывки разговоров — что-то о женщинах и опасения, что могут опоздать. (Было 22.30, через час начиналась посадка на барказы.)

— А ты уверен, что это вирус?

Иван Данилович стоял истукан истуканом. Столько рапортов, докладов, сводок, рапортичек и донесений начитался, что представить себе — и увидеть тем более! — пьяных матросов, не охваченных сводкою и вообще существующих до сводки, не мог.

— Если тебе моего мнения мало, убедись сама, милости прошу!

Раздался свист, матросы остановили грузовик, полезли в кузов. Иван Данилович оторвал от земли ноги, пошел туда, откуда вытекали цепочки белых форменок, — к домам слободы. Розовыми абажурами светились окна, кое— где свет был уже вырублен, где— то на полную катушку ревела радиола, исполнялась морская лирическая. «В небе синем закат догорал, шли обнявшись влюбленные пары, а я сердце свое потерял на широком Приморском бульваре…»

— Не кричи на меня! — Рейчел и сама сорвалась на крик.

Он глянул назад, подбежав к домам: полчища белых форменок расползались по степи.

— Что здесь происходит? — заорал он во всю мощь своего голоса.

Из темноты выступил капитан с красной патрульной повязкой. Наметанное ухо его в обладателе голоса опознало человека с правами коменданта города. Четко и малопонятно капитан стал объяснять, и чем больше вникал в объяснения Долгушин, тем в большее недоумение он приходил. Дома эти — общежития строителей, женские общежития, вчера у женщин была получка, матросов в общежитии полно, патрули не столько наблюдают за порядком, поскольку порядок есть, сколько предупреждают матросов о скором окончании увольнения. — Так предупреждайте! — А вы попробуйте… Вы попробуйте! Капитан произнес это загадочно… Втянул носом воздух до дна легких, наполняясь решимостью. Сказал, что солдаты, с которыми он вышел патрулировать, отправлены им обратно в часть, пусть его за это накажут, пусть. Есть еще один патруль, морской, тот воюет в крайних домах. Милиция должна быть, но она обычно разбегается с темнотой. — За мной!

Долгушин влетел в коридор первого этажа и — в комнату. Он пробыл в ней ровно столько, сколько мог бы продержаться под водой — не двигаясь и не дыша.

В коридоре Долгушин рванул галстук… Капитан что-то говорил ему, показывал, куда— то рукой — Долгушин не слышал и не понимал.

— Телефон! Где телефон?.. На гауптвахту! Всех! Первым в слободу влетел на газике помначштаба эскадры по строевой части капитан 2-го ранга Барбаш, с ним были два мичмана с повязками. Ни о чем не спрашивая Долгушина, эти трое вломились в комнаты и под женский визг стали отбирать документы. Где— то в другом конце слободы громыхнул выстрел. Совсем рядом звякнуло разбитое стекло.

А Иван Данилович бесновался, бегая от дома к дому. Вертеп! Разврат! Уму непостижимо! В полутора милях от Политуправления, рядом со штабом флота! Да что же это такое?! Что с вами, люди?!

Проблема заключалась в том, что Шестая – не только улица с односторонним движением, но еще и не является сквозной. Даже если бы Чавес смотрел на запад, то есть назад, то небольшие цементные заграждения все равно не позволили бы ему развернуться налево или на юг, на Вашингтон-авеню. Ему пришлось бы поворачивать на север по Вашингтон-авеню, а затем делать поворот на сто восемьдесят градусов через квартал или два от того места, где он стоял. Он никак не мог постоянно держать «ягуар» в поле зрения, и это предположив, что он вообще изначально видел, как тот едет с превышением скорости.

На выстрелы — Долгушин палил в воздух из пистолета капитана — прибежал морской патруль. Вспугнутая слобода затемнилась, как по боевой тревоге. Звенели разбиваемые стекла, матросы, мелькая белыми форменками, выскакивали из окон, шарахаясь от фар въезжающих в слободу автомобилей. Прибыл комендант города с помощником, показалась наконец и главная ударная сила — комендантский взвод. Будто сам себя вытряхнул из— под брезента крытого грузовика: тридцать гигантов с автоматами, лишь недавно осуществленная мечта коменданта, свято верующего в торжество дисциплины и железного воинского порядка. Взвод выстроился, командовал им офицер, ростом чуть повыше карабина без штыка. Высокому Барбашу пришлось наклониться, чтоб разобрать, сколько звездочек у того на погонах.

Теперь Чавесу явно стало не по себе. Он покраснел. Си-Джей поймала его на лжи, и он это знал.

— Так ты лейтенант, что ли?.. Послушай, здесь люди, живые матросы, автоматы в ход не пускай!

– Послушайте. Хорошо. Я стоял на Шестой. Я увидел «ягуар» и поехал по Шестой к Коллинз-стрит. Там я быстро повернул направо и поехал назад по Пятой, прямо к шоссе Макартура. Я потерял его из виду всего на минуту, если вы к этому клоните.

Ломающимся мальчишеским голоском лейтенант запальчиво возразил: его парни могут голыми руками взять в плен целый батальон, автоматы же…

– Подождите. Подождите. Вы поехали по Шестой?

Барбаш, властный и решительный, прервал его. «Валяй!» — приказал он, и к грузовику стали подводить задержанных. Прибыли санитарные машины, старший лейтенант из морского патруля пошел перевязываться, снял потемневший у левого рукава белый китель и на вопрос Долгушина, с какого он корабля, ответил: «На котором по морю ходят!»

– Да.

Двухэтажное общежитие на самом краю слободы казалось вымершим. Ни огонька в нем, ни звука из него. Оцепленный со всех сторон, освещенный фарами автомашин, дом не подавал признаков жизни. Но с минуты на минуту окна его должны были засветиться, а заваленные изнутри двери подъезда — распахнуться, потому что было 23.15. Все уволены до 24.00, от слободы до барказов на Минной стенке минут 30 — 40 бега или ходьбы. Оставаться в доме было бессмысленно.

– Значит, вы стояли совсем не так, как рассказывали. И смотрели совсем в другую сторону. Вы даже не смотрели на Вашингтон-авеню? – Она не могла поверить в то, что слышала. Си-Джей встала и склонилась над письменным столом, ее трясло от гнева. – Послушайте, или вы помогаете мне, или я лишу вас жетона! Вы находитесь под присягой, и мне нужна правда, это понятно? Или вам придется в самом скором времени разговаривать с дешевым адвокатом, которого назначит суд, пока вы будете прощаться с молодостью в переполненной камере предварительного заключения!

Вдруг наступила абсолютная тишина. То ли потому, что шофер грузовика заглушил мотор, то ли оттого, что в доме как— то особо затаились, но нагрянувшая тишина была тревожной, глубокой.

Последовало долгое молчание. Самоуверенность и наглость исчезли, словно сдулся воздушный шарик. Чавес хмурился, глаза потемнели. Теперь он выглядел обеспокоенным.

В доме, погруженном в тишину и темноту, раздались шорохи и скрипы. И вдруг — рывком открылась дверь ближнего подъезда. Автоматчики насторожились, приняли стойку для прыжка и хватания. Но из.подъезда так никто и не вышел. Комендант поднял руку и держал ее поднятой: на руку смотрели все, ожидая сигнала. И все недоуменно, не веря ушам своим, переглянулись, когда из дома полилась необычная, торжественая музыка — похоронная музыка. Завыли трубы, забацали тарелки, звук радиолы был негромким и чистым, мелодия скорбной и мужественной.

– Боже праведный, я и предположить не мог, что это будет такое, такое... большое дело! Откуда я мог знать, что этот мужик окажется Купидоном?! – Чавес запустил пальцы в волосы, и Си-Джей почувствовала, что ее дело вот-вот развалится. – Хорошо. Послушайте, я на самом деле стоял на Шестой, но не в машине, которая была припаркована на углу. Я разговаривал с ребятами-туристами. Они повздорили, я их разнимал. И тут мне поступило сообщение по рации. Анонимное сообщение об этом мужике в черной машине – сказали, что он перевозит наркотики. Звонивший сообщил, что мужик едет в черном «Ягуаре XJ8» последней модели и направляется на юг по Вашингтон-авеню. И наркотики у него в багажнике.

В подъезде же показалась процессия. Матросы шли, в великой печали опустив головы, сняв бескозырки, держа строй, шагая в размеренном темпе похоронного марша, неся три тела на кроватных сетках, поднятых на плечи…

– Анонимное сообщение? – Си-Джей была поражена. Она впервые слышала об этом.

Автоматчики попятились, расступились, рука коменданта нерешительно согнулась в локте, задержалась у фуражки, отдавая павшим последнюю почесть, и стыдливо опустилась. Несомые на сетках матросы лежали со скрещенными на груди руками, на животе — бескозырки. У машин с красным крестом засуетились санитары, открыли задние дверцы, колонна спотыкавшихся от горя матросов стала перестраиваться, вытягивая свой хвост из оцепления, потом раздался свист: «Полундра!» — и покойники полетели на землю, а процессия, рассыпавшись, бросилась наутек. Комендант, Барбаш, Долгушин, офицеры — все сгрудились над покойниками, от которых разило водкой. Но только убедившись, что эти люди живы, комендант возобновил операцию. Автоматчики цеплялись к бортам машин, мчавшихся к городу, но время было уже упущено. И покойники куда— то исчезли. К Севастополю прорвалась большая часть блокированных в доме. Зло хохотавший Барбаш дважды нырял в темноту слободы и каждый раз возвращался с добычей.

– Да. Заявитель сказал, что у этого мужика в багажнике два килограмма кокаина и он направляется в аэропорт. И тут я увидел, как этот «ягуар» проносится мимо меня, поэтому я говорю adios ребятам, прыгаю в машину и несусь по Шестой к Коллинз. Там я делаю поворот и возвращаюсь по Пятой, но его нигде нет. Я решил, что он, вероятно, направляется к дороге по насыпи, чтобы ехать в аэропорт, поэтому сам понесся в направлении Макартура и примерно через милю или около того, после Стар-Айленда, я его заметил. Спокоен и невозмутим, черт побери. И я подумал: ну и дерьмо, спокойно катится с наркотой в багажнике, даже не превышает допустимые на шоссе пятьдесят пять миль в час. Поэтому до того, как он выехал с территории нашего подразделения, я заставил его остановиться.

В комендатуре разложили на столе документы задержанных, стопками — по крейсерам, по бригадам эсминцев. Склянки в Южной бухте отбили час ночи. В комендатуру вломился первый остряк эскадры командир бригады крейсеров контр— адмирал Волгин, заорал с порога: «Комендант! Ты сорвал мне боевую операцию! Я послал своих орлов в гнездо разврата, чтоб они внедрились в него и разложили изнутри, а ты…» Трясущейся от волнения рукой комендант оперся о стол, устало, по— стариковски начал стыдить его. Командир бригады взревел: «Да! Да! Не тех увольняем! Виноваты!» Один за другим входили в кабинет командиры крейсеров, злые, настороженные, неумело скрывали облегчение, когда узнавали, кто их вызвал и по какому поводу.

Си-Джей снова села. Во рту у нее пересохло, сердце сильно билось в груди. Дело было плохо.

— А я и не кричу! — ответил Луис в том же духе.

Иван Данилович до утра просидел в комендатуре. При нем составлялись сводные отчеты по итогам увольнений, и цифры мало чем отличались от тех, что приводились и в прошлый понедельник, и в позапрошлый. Колонки и графы сводок, пункты и параграфы приказов как бы топили в себе людей, и Мартынова слобода становилась не лучше и не хуже Приморского бульвара.

– Значит, вы не видели, как Бантлинг превышал скорость? Вы приказали ему остановиться, действуя на основании анонимного сообщения? Так?

— Нет, кричишь! — Губы у Рейчел задрожали, она закрыла лицо руками.

Чавес ничего не говорил, просто смотрел на бумаги, которые все еще лежали у него на коленях.

Понедельник — священный день на эскадре, с утра — политзанятия. Из кабинета Барбаша Иван Данилович отправил всем замполитам телефонограмму: быть на Минной стенке к 15.00. Сам же, едва город проснулся, устроил в милиции грандиозный скандал, колотил по столу кулаком, грозился разогнать, разорвал какую— то почетную грамоту. В горкоме партии же любезнейшим тоном попросил организовать комиссию. Как для чего? Неужели вам не сообщили? Политуправление хочет вручить Мартыновой слободе переходящее красное знамя за успехи в организации быта и досуга, на торжественную церемонию прибудут представители из Москвы.

Луис заметил темные круги под глазами жены, набрякшие веки, и ему сделалось стыдно за себя.

– Что конкретно сказал звонивший?

В три часа дня Долгушина ждал новый удар. Все восемьдесят девять пойманных в Мартыновой слободе матросов были на отличнейшем счету: классные специалисты, отличники боевой и политической подготовки, комсомольский актив! Замполиты совершенно искренно возмущались и удивлялись. Надо же, увольняем не всех, увольняем самых лучших, проверенных, достойных — и на вот тебе! А если б стали увольнять все тридцать процентов? Уму непостижимо, что было бы тогда!..

— Прости. — Он присел подле Рейчел. — сам не знаю, какая муха меня укусила. Прости, пожалуйста.

– Я только что вам рассказал. Черный «Ягуар XJ8» последней модели едет по Вашингтон-авеню на юг с двумя килограммами кокаина в багажнике.

Чем— то смрадным дохнуло на Долгушина, какую— то нелепость почуял он… Почему увольняют только лучших? А где же уставная норма?

– Направляется в аэропорт?

— Не согрешишь — не покаешься, — слабо улыбнулась Рейчел. — Не ты ли мне это говорил? Дорога, конечно, тяжелая, да и я боялась страшно, что ты будешь рвать и метать, увидев обновки Гейджа. Ладно, теперь уж скажу, пока ты передо мной виноват.

Но не стал уточнять и переспрашивать, не захотел обнаруживать свое дремучее невежество. Призвав к воспитанию и еще раз к воспитанию, он распустил замполитов. А сам пошел искать Барбаша, офицера, ответственного за увольнение эскадры. Помначштаба встречал на Минной стенке матросов, идущих в город, и провожал их на корабли, рассаживал по барказам, пересчитывал, гроздьями выдергивал их вон и переносил на стенку, если барказ оказывался перегруженным, — рост почти два метра, руки хваткие, загребущие, сразу поверишь, что человек всю войну провел в десантах.

– Направляется в аэропорт.

– А звонивший дал описание водителя? По крайней мере, номер машины указал? Он объяснил, откуда у него эта информация? Он сказал что-нибудь, чтобы разумный полицейский поверил: да, водитель является перевозчиком наркотиков!..

Капитан 2 ранга, ответственный за увольнение на берег тысяч матросов, пил воду из графина, подставив зев свой под струю, запрокинув голову.

— Из-за чего ж я должен был рвать и метать?

— Пока учился в академии… Пока осматривался… Короче, мимо меня проскочило какое— то указание насчет увольнения матросов. Почему увольняют не тридцать процентов, как положено по корабельному уставу? Почему только лучших?

Ее голос поднялся чуть ли не до крика, и Си-Джей знала это. Суд всегда скептически воспринимал анонимные сообщения – позвонить может любой, и невозможно подтвердить надежность звонившего и определить, насколько можно ему доверять. А если в подсказке нет достаточного количества деталей и фактов, то нет и достаточных оснований для задержания машины. Черный «ягуар» направляется на юг по Вашингтон-авеню с двумя килограммами кокаина в багажнике – это просто не пойдет.

Она снова чуть улыбнулась.

Барбаш долил в себя воду, ни каплей не увлажнив китель и подбородок. Сказал, что по установленному правилу достоин увольнения матрос, и только тот матрос, который отлично— безупречно выполняет на корабле свои обязанности: «увольнение — мера поощрения» — так называется введенная на эскадре система, стимулирующая дисциплину и порядок.

– Нет. Это все, что он сказал. Времени не было, мисс Таунсенд. Водитель же покидал нашу территорию, и я не хотел его упустить, поэтому и тормознул.

— Мама с папой купили ему десяток костюмчиков. И один он сегодня обновил.

И опять что-то дурное, неправильное, уродливое даже почудилось Долгушину… Вымученно как— то сыронизировал он:

– Нет. Вы уже потеряли его на Шестой. Откуда вы знали, что черный «ягуар», который вы догнали на шоссе Макартура, это тот же самый, который вы видели проносящимся мимо вас по Вашингтон-авеню? Откуда вы знали, что остановленная вами машина – это та, которую имел в виду звонивший, сообщая, что она следует до Вашингтона? И почему решили, что сообщение не было ложным?

Снова повисла тишина.

— Да уж заметил, — бросил Луис.

— А кто автор сей реформы народного образования? Командующий эскадрой — был ответ. Тогда все верно, все правильно. Тогда все ясно. Долгушин знал командующего. Если уж им приказано, то продумано все, выверено, взвешено, согласовано с тридцатилетним опытом службы. Мудр командующий эскадрой, мудр.

– Правильно. Вы этого не знали, потому что подсказка была ложной, – и вот это вы теперь понимаете. Именно поэтому вы мне про звонившего ничего и не сказали. Итак, вы приказали водителю остановиться. Расскажите мне точно, что было потом.

Все решено, не надо ничего придумывать. И облегчение накатывало: не надо брать крепость штурмом.

— Я тоже заметила, что ты заметил. — И она скорчила рожицу. Луис рассмеялся, хотя ему было не до смеха. — А еще они купили шесть платьиц для Элли.

– Я заставил его выйти из машины и попросил предъявить водительское удостоверение и документы на машину. Я спросил, куда он направляется, и он ответил, что в аэропорт. И тогда я спросил, что у него в багажнике. Сумки? Он ответил, что у него с собой только одна большая сумка – на заднем сиденье. А звонивший говорил, что наркотики в багажнике. Водитель мне сказал, чтобы я отвалил. Поэтому я понял: у него там точно что-то есть. Я сказал ему, что на самолет он не успеет, и вызвал ребят из «К-9».

Как всякий артиллерист, Олег Манцев научен был искать закономерность в чередовании чисел. Он забрал у старшины батареи все записи о взысканиях и поощрениях старшин и матросов, у дивизионного писаря попросил такие же записи по всему дивизиону, в отдельном ящичке хранились в каюте карточки взысканий, сугубо официальные документы, их обычно показывали разным комиссиям.

– Что было в сумке на заднем сиденье?

Это было все, чем он располагал. И приходилось рассчитывать только на свою голову. Сегодня к тому же — 11 мая, месяц назад глупо и безответственно обещано было в боевой рубке: 5— я батарея будет лучшей на корабле! Что делать? И как?

— Шесть платьиц! — чуть не взвыл Луис. Вдруг накатили злоба и обида комком в горле — не продохнуть. — Зачем, Рейчел?! Зачем?! Зачем ты позволила? Мы, что, сами не в состоянии… что, мы — нищие побирушки?.. — Он осекся. Комок в горле мешал говорить. Ему представилось, как он бредет по лесу с мертвым дочкиным котом, как перекладывает тяжелую ношу из руки в руку, а в это самое время Ирвин Гольдман, чтоб ему пусто было, покупает его, Луиса, дочку, ее любовь и расположение. Размахивает своей самой жирной на свете чековой книжкой, строчит самым золотым на свете вечным пером. Едва-едва Луис удержался, не крикнул: ТВОЙ ОТЕЦ КУПИЛ ЭЛЛИ ШЕСТЬ ПЛАТЬЕВ, А Я ВОСКРЕСИЛ ЕЕ КОТА. ТАК КТО ЖЕ ИЗ НАС ЕЕ ЛЮБИТ? Нет, конечно, он никогда ничего подобного не скажет. НИКОГДА.

– Одежда, паспорт, ежедневник. Еще какие-то бумаги.

Рейчел погладила его по щеке.

– А когда вы обыскали его сумку?

Десять месяцев линкоровской службы. На эти месяцы падали 125 взысканий, все по двум поводам: пьянка на берегу и пререкание со старшиной. «Пререкание» — это попытка не выполнить приказание. Но поскольку «невыполнение приказания» уголовно наказуемо, то в карточках взысканий оно заменено безобидным «пререканием». В карточки попадают не все случаи нарушения дисциплины. Но всех, официальных и неофициальных, взысканий набралось 125. Такая же картина — в соответствующих пропорциях — и по всему дивизиону.

— Луис, пойми, папа с мамой вдвоем подарки покупали, понимаешь, вдвоем! Они ведь любят внуков, скучают по ним. Видимся-то мы редко. А мои уже старенькие. Папу ты и не узнаешь.

– Пока ждал ребят из «К-9».

Олег Манцев расчертил бумагу на десять граф, по месяцам, и получил россыпи чисел — дни, когда матросы нарушали дисциплину. И обнаружил, что они не распределены более или менее равномерно по неделям и месяцам, а сгруппированы. Получалось, что наступали в жизни батареи периоды, когда она — по непонятный пока причинам — начинала материться, скандалить и пить на берегу, отлынивать от вахт и нарядов, «пререкаться» со старшиной. Таких периодов было двенадцать, в каждом было два— три дня — в эти два— три дня дисциплина нарушалась десять— одиннадцать раз.

— Я его в любом виде узнаю, — проворчал Луис.

– И запаха тоже не было? Из багажника?

«Здесь какая— то система, — растерянно подумал Олег. — Здесь определенно есть система».

— Ну не сердись, дорогой. Относись к ним добрее. Тебя не убудет.

– Нет, был, был! – закричал Чавес. – Воняло какой-то гнилью, как труп пахнет.

Он смерил жену долгим взглядом.

– Вы – лжец, полицейский. Вы не уловили никакого подозрительного запаха. И вы, и я это знаем. Вначале вы сказали Мэнни Альваресу, что подумали, будто Бантлинг везет наркотики, а теперь вы сменили пластинку, поскольку никаких наркотиков не нашли. Нигде. Вы также не смогли бы почувствовать запах разложения, потому что жертва умерла всего за день до обнаружения тела. Признайтесь, что захотели заглянуть в багажник потому, что вам не понравился отказ водителя его открыть, и вы знали, что у вас нет прав самому его раскрывать. Десять минут работы – и вы уже крутой парень. Никто не смеет вам отказывать. У вас не было никаких оснований заставлять Бантлинга останавливаться, вы это знаете? Вы даже не удосужились проверить поступившее сообщение. Вы представляете, какое дело сейчас полностью развалили, полицейский?

Чавес встал и стал мерить шагами небольшой кабинет.

— Представь себе, убудет! — наконец изрек он. — Убудет, хотя я и не оправдываюсь!

4

– Боже, я не знал, что это окажется Купидон! Я подумал, этот мужик – торговец наркотиками. Может, мне удастся взять наркоторговца, мне самому, одному, просто прислушиваясь к своей интуиции. Мой руководитель практики говорил, что они постоянно орудуют в Майами. Если кто-то не хочет, чтобы ты заглядывал ему в багажник, значит, он там что-то прячет. А там оказался труп, черт побери! Труп! Вы мне собираетесь сказать, что это ничего не значит?!

– Да, именно это я и собираюсь вам сказать, поскольку если вы остановили Бантлинга незаконно и обыск проводился незаконно, то у нас в багажнике нет трупа, вы это понимаете? Ни один суд не станет рассматривать такое дело. Разве вы не учили права в полицейской академии или вы были так заняты, прикрепляя второй пистолет к лодыжке, что забывали слушать?

Не успела Рейчел ответить, как из комнаты Элли раздался крик:

Они какое-то время сидели молча, дешевые настенные часы отсчитывали секунды и минуты. Наконец Си-Джей спросила:

Система есть организованный беспорядок — утверждали преподаватели кафедры приборов управления стрельбой. Так оно и есть в данном случае, если под системой подразумевать батарею, которая то служит исправно, то выходит из повиновения. Что же влияет на матросов, которые две, три недели без понуканий исполняют обязанности, а потом за два— три дня нахватывают десятки взысканий? Что? Фазы Луны? Положение звезд? Перепады атмосферного давления? Глупо и глупо. Проще всего связать взыскания со стоянками в базе, потому что увольнения — это и патрули, и опоздания, и самоволки, которых, к счастью, не было. Но пререкания! Стычки со старшинами, какие— то странные спады в настроении матросов, когда Олег интуитивно понимал, что ему нельзя задерживаться в кубриках, что комендоры и наводчики чем— то возбуждены, что одно лишнее слово его может вызвать водопад жалоб, колючих ответов? Откуда эти изломы психики?

– Сколько человек это знают?

— Пап! Мам! Скорее!

– Мой сержант Риберо. Я ему все рассказал после того, как мы открыли багажник. И он отреагировал точно так же, как вы. Сказал, что дело пойдет прахом. И затем он сказал, что мы просто не можем отпустить этого негодяя, никак нельзя этого делать. Риберо заявил, что должно быть другое основание для задержания. Это не может быть анонимное сообщение.

– Кто разбил заднюю фару?

Так какому же закону подчинились 125 нарушений воинской дисциплины, не размазавшись по трем сотням дней десяти месяцев, а соединившись в двенадцать полунедель? Что сгруппировало их? Кстати, на эти двенадцать периодов приходятся все дивизионные нарушения. Весь линкор, видимо, подчиняется этому закону. «И вся эскадра», — подумал Олег. Этот закон существовал, и его Олег мог сформулировать уже, но звучал он столь фантастически, нелепо, дико, что поверить себе Олег не хотел, не подтвердив догадку точными цифрами. Не имел права.

Рейчел вскочила было на ноги, но Луис остановил ее:

Чавес не отвечал и просто смотрел в окно.

– Значит, все знали вы и Риберо?

Минут десять сидел он, скованный испугом. Он увидел себя как бы подставленным под всевидящий оптический инструмент, направленный на него неотрывно и точно, и некто, к окулярам инструмента прильнувший, пошарил по тысяче коробочек, на которые разделен линкор, и засек наконец лейтенанта, который тишайшей мышью сидит после отбоя за столом в каюте No 61 и учиняет злодейство против эскадры, потому что умишком своим незрелым хочет опрокинуть выводы тех, кто выгонит его с флота одним шевелением бровей.

— Оставайся с Гейджем. Я сам!

– Линдерман тоже знает о сообщении. А насколько все плохо, мисс Таунсенд? Меня за это уволят?

Минуты противоборства, желания выпрыгнуть из собственной кожи и вновь нырнуть в нее, спрятаться в собственном теле… И когда эти минуты прошли, Олег встрепенулся, глубоко вздохнул и принял решение. Надо было немедленно узнать из вахтенных журналов дни нахождения линкора в базе, начиная с июля прошлого года. Но вахтенные журналы — документы строгой секретности и отчетности, все они в сейфе командира. По какому еще журналу можно судить, где, например, находился линкор 17 октября прошлого года — в море или на штатных бочках Северной бухты? Машинный журнал БЧ-5. Но его никто Манцеву не даст, как и штурманский журнал, этот, навигационный, вообще за семью печатями. Но штурманские электрики перед выходом в море запускают гирокомпасы, в какой— нибудь скромной тетрадочке ведется учет часов и суток.

– Ваше благополучие, полицейский Чавес, волнует меня меньше всего. Мне нужно придумать способ, как оставить в тюрьме человека, который жестоко убил десять женщин. И пока у меня на него совершенно ничего нет.

Он догадывался, в чем дело. Черт возьми, он ведь выставил же кота на ночь! Элли легла спать, а он выследил кота на кухне — тот обнюхивал свою миску — и выставил за дверь. Не хватало только, чтобы Чер спал в постели дочки. Мало ли, зараза какая, да и сам в детстве насмотрелся всякого в похоронном бюро дядюшки Карла. Нет, не след коту валяться в дочкиной постели.

БЕДНЯЖКА ПОЙМЕТ РАНО ИЛИ ПОЗДНО, ЧТИ ЧЕР ИЗМЕНИЛСЯ, ОН БЫЛ ЛУЧШЕ.

Глава 39

Когда Олег спустился в кубрик БЧ-1, то никого в нем не нашел. Жаркий месяц май, все разлеглись на верхней палубе.

Луис прекрасно помнил, что выгнал кота на улицу, однако, когда вбежал в спальню дочери, Элли сидела в постели, толком еще не проснувшись, а Чер… возлежал на одеяле в ногах, распластавшись, словно летучая мышь в полете. Глаза широко раскрыты и тускло поблескивают.

Она сидела за своим письменным столом, пытаясь сосредоточиться, хотя голова гудела и мысли путались. Чавес замер на стуле для посетителей, его широкие плечи были опущены, он смотрел вниз, а руки сложил в некоем подобии молитвы. Не исключено, что он и на самом деле молился.

— Папа, убери! — почти простонала Элли. — От него ужасно пахнет!

Лу Риберо был вызван из «Веселого бочонка» и тоже сидел на стуле, скрестив руки на груди, и гневно смотрел на поникшего новичка. Риберо, очевидно, думал о том, какие задания будет ему давать в следующие десять лет и в какие отвратительные места для патрулирования посылать.

Горели светильники на шкафуте, корабль гудел сотнями механизмов, которые обеспечивали жизнь людей и готовность линкора ходить и стрелять. Работали те же механизмы, что и днем, но гудели они тише. Горбом вставала Корабельная сторона, и огоньки домов, улиц тянулись по хребту горба. Ночь, безветрие, пробковые матрацы белели в черноте, создаваемой тенями. Олег шел к корме левым шкафутом, перепрыгивая через лежащих, шел легким шагом двадцатидвухлетнего человека, а ему казалось, что он крадется, в кромешной тьме пробираясь к чему— то запретному, засургученному и запечатанному. А на шкафуте было светло, линкор, если посмотреть на него с берега, лежал на темной воде, весь в огнях иллюминаторов, прожекторов и фонарей, и все же ощущение того, что линкор сейчас затемнен, Олега не покидало.

— Тише, доченька, спи спокойно. — Луис сам удивился своему ровному голосу. На память пришло утро после лунатической прогулки, днем позже смерти Виктора Паскоу. Тогда он заперся в лазаретном туалете: взглянуть в зеркало и удостовериться, что и сам похож на привидение. Но, однако, никаких разительных перемен в своей внешности не обнаружил. Сколько ж страшных тайн сокрыто в заурядных с виду прохожих!

После долгого молчания Си-Джей наконец заговорила, тщательно подбирая слова:

НИКАКИХ ТАЙН! СЕЙЧАС РЕЧЬ О КОТЕ!

Было 00.36. На вахте стоял не младший штурман, который мог бы помочь Олегу, а командир 2-й башни, к машинам и гирокомпасам отношения не имеющий.

– В то время, как факты по различным делам могут отличаться, закон штата Флорида об анонимных сообщениях не вызывает никаких сомнений. Он трактуется однозначно. Поскольку нет возможности провести перекрестный допрос звонившего, подтвердить, откуда и каким образом он получил информацию, и проверить его мотивы, анонимные сообщения не могут служить основанием для остановки автомобиля. Есть исключения. В анонимной подсказке должно содержаться достаточно деталей, чтобы у полицейского не осталось никаких сомнений: информатор очень хорошо знаком с фактами, о которых сообщает. Если эти факты в дальнейшем независимо подтверждаются полицейским, то тогда и только тогда у полицейского появляются достаточные основания или, по крайней мере, право подозревать, что имеют место незаконные действия, и тогда и только тогда он может приказать автомобилю остановиться и провести дальнейшее расследование. Если в анонимном сообщении нет необходимых фактов, нет достаточного количества деталей, чтобы считать его достоверным, оно не может служить основанием для остановки автомобиля. Все. И конечно, мы знаем, что любой обыск, который проводится после незаконной остановки, также считается незаконным, если нет независимо полученного обоснования для проведения обыска. Любая улика, полученная в результате нелегально проведенного обыска, считается незаконно полученной, и ее нельзя представить в суде. Это фрукт ядовитого дерева.

И все же Олег знал, что нужный ему человек встретится, объявится.

Да, Элли права. Воняло от кота прескверно. Луис вытащил его из комнаты, отнес вниз, стараясь не вдыхать носом. По правде говоря, бывают и хуже запахи, дерьма, например; месяц назад объезжала округу ассенизационная команда, и, глядя, как чавкает прожорливый насос, Джад заметил: «Да уж, прямо скажем, «Шанель № 5» лучше пахнет!» Или запах разлагающегося мяса при гангрене; доктор Брейсерман в медицинском колледже называл такие раны «тухлятиной». Даже запах химического преобразователя в машине «Скорой помощи» противнее.

Си-Джей вздохнула.

Пробираясь по нижней жилой палубе от кормы к носу, он увидел раскрытым люк, ведущий в старшинскую кают— компанию. Чуть поколебавшись, он спустился. И стоял в робости и нерешительности.

Но и от кота разило страшно. И как он только в дом попал? Ведь Луис вечером выгнал его шваброй за дверь, пока дети с Рейчел были наверху. И вот сейчас, впервые за неделю после «воскрешения» Чера, Луису пришлось взять его на руки: тяжелое, теплое тело не шелохнулось. ГДЕ ТЫ НАШЕЛ ЛАЗЕЙКУ, СУКИН СЫН?

Ему вспомнился недавний сон: Паскоу молча прошествовал из кухни в гараж. Может, и лазейки никакой не нужно. Может, и кот, как привидение, сквозь стену прошел.

— Нечего церемониться, — прошептал Луис. Ему вдруг подумалось, что кот сейчас начнет царапаться и сопротивляться. Но тот не пошевелился. От него так и веяло смрадным теплом. Кот посмотрел на Луиса и, казалось, прочитал его мысли.

Луис распахнул дверь в гараж, безжалостно сбросил на пол кота.

— Пшел! Иди мышей лови!

Чер плюхнулся наземь, поджав задние лапы, перевернулся, злобно зыркнул на Луиса. Поднялся и, словно пьяный, пошатываясь, скрылся из вида.

ГОСПОДИ, ДЖАД, взмолился Луис, И ЗАЧЕМ ТЫ МНЕ ВСЕ РАССКАЗАЛ?

Луис подошел к кухонной раковине, тщательно вымыл руки по локоть, словно готовился к операции.

МОЧИ НЕТ УДЕРЖАТЬСЯ… ТЯНЕТ ТУДА… УБЕЖДАЕШЬ СЕБЯ, ПРИДУМЫВАЕШЬ ПРИЧИНУ — БЛАГОРОДНУЮ, КОНЕЧНО… КЛАДБИЩЕ КАК МАГНИТОМ ПРИТЯГИВАЕТ…

– Кроме того, транспортное средство можно останавливать за нарушение правил дорожного движения, совершенное водителем в присутствии полицейского, например превышение скорости, поворот в неположенном месте; также можно остановить из-за механических повреждений автомобиля, которые видит полицейский, например разбитую переднюю или заднюю фару. Полицейский Чавес сообщил мне, что девятнадцатого сентября, примерно в двадцать пятнадцать, он находился в патрульной машине на пересечении Вашингтон-авеню и Шестой улицы, в районе Саут-Бич. Что в это время он увидел, как черный «Ягуар XJ8», номер TTR-L57, следует на юг по Вашингтон-авеню в направлении шоссе Макартура, за рулем сидит белый мужчина, блондин, в возрасте от тридцати пяти до сорока пяти лет. Автомобиль промчался мимо него на скорости, которую полицейский Чавес примерно определил, как превышающую тридцать пять миль в час в зоне, где установлено ограничение скорости в двадцать пять миль. Полицейский Чавес проследовал по Шестой улице до Коллинз-стрит, а затем назад по Пятой и выехал на шоссе Макартура, направляясь на запад. Он снова заметил черный «Ягуар XJ8», номер TTR-L57, с тем же белым мужчиной на водительском месте. Полицейский держался за автомобилем примерно две мили на шоссе и тогда заметил, что у «ягуара» разбита задняя фара и что автомобиль нарушил правила, перестроившись в другой ряд и не подав сигнала. В этот момент полицейский Чавес решил остановить машину, за которой следовал. Он включил мигалку и сирену и приказал водителю «ягуара» остановиться.

Си-Джей сделала глубокий вдох.

Нет, Джада винить не в чем. Сам пошел, никто не принуждал. Джада винить не в чем.

– Полицейский Чавес попросил водителя, который в дальнейшем был идентифицирован как Уильям Руперт Бантлинг, показать ему водительское удостоверение и документы на машину. Мистер Бантлинг явно нервничал. Когда он протягивал водительское удостоверение Чавесу, у него тряслись руки и он не мог смотреть полицейскому в глаза. На пути назад к патрульной машине полицейский Чавес остановился, чтобы повнимательнее рассмотреть разбитую фару. В этот момент он заметил на бампере некую субстанцию, похожую на кровь. Возвращаясь к автомобилю мистера Бантлинга, чтобы вернуть водительское удостоверение и документы на машину, полицейский Чавес уловил в машине Бантлинга запах марихуаны. Он спросил у мистера Бантлинга разрешения обыскать автомобиль и получил отказ. Основываясь на всей имеющейся у него информации – субстанции на бампере, запахе марихуаны и поведении мистера Бантлинга, – Чавес заподозрил, что в машине перевозится контрабанда, и поэтому он вызвал на подмогу подразделение «К-9». Вскоре прибыл полицейский Бочамп из отдела Майами-Бич с собакой по кличке Силач. Собака отреагировала, когда ее подвели к багажнику. Это дало полицейским необходимые основания для обыска багажника, и они обнаружили труп Анны Прадо.

Выключил воду, вытер руки и замер, вперив взгляд в темное ночное окно над раковиной.

Си-Джей долго смотрела на двух мужчин, сидевших в кабинете.

– Все происходило именно так, полицейский Чавес? Я вас правильно поняла?

ЗНАЧИТ, И МЕНЯ КЛАДБИЩЕ БУДЕТ ПРИТЯГИВАТЬ? КАК МАГНИТОМ? НЕТ, ТОЛЬКО ЕСЛИ Я САМ ЗАХОЧУ.

– Да, мадам. Вы все поняли правильно. Все происходило именно так.

Он повесил полотенце на крюк и пошел наверх.

Она посмотрела на Риберо.



– Ваш подчиненный именно так доложил вам об инциденте, сержант?

Рейчел лежала в постели, до подбородка закутавшись в простыню, рядом, тщательно завернутый в одеяло, спал Гейдж. Она виновато взглянула на Луиса.

– Именно так.

— Милый, пусть он побудет со мной, мне так спокойнее. У него жар. Ты не обижаешься?

– Очень хорошо. Идите допивайте кофе с полицейским Линдерманом, сержант Риберо, а в двенадцать я приму его для предварительной дачи показаний.

— Да что ты! Лягу внизу на раскладушке.

Риберо встал и собрался уходить.

— Правда, не обиделся?

– Спасибо за помощь, мисс Таунсенд. Вскоре я приду для дачи показаний под присягой. – Он с мрачным видом кивнул Си-Джей, затем гневно посмотрел на подчиненного: – Пойдем, Чавес.

— Правда. Так и Гейджу лучше и тебе. — Он помолчал, улыбнулся. — Конечно, и ты его вирус подхватишь. Могу с уверенностью сказать. Но ведь тебя и это не остановит.

За ними закрылась дверь. Дело сделано. С дьяволом заключен тайный договор, и никто из них не сможет повернуть назад.

— Конечно, нет. — И она улыбнулась в ответ. — А что там с Элли стряслось?

Глава 40

— Да все Чер. Элли просила, чтоб я его из спальни убрал.

Впервые за годы своей работы Си-Джей скомпрометировала себя при ведении дела. Это было во благо, успокоила она свою совесть. Небольшая жертва ради главной цели. Чтобы уничтожить чудовище, убить дракона, даже хорошим ребятам иногда нужно вести грязную игру.

— Сама Элли? Чера — из спальни? Невероятно!

Чтобы остановить зло, другого пути не было. Юридические основания отсутствовали, поэтому обыск тоже проводился незаконно. Си-Джей только жалела, что Чавес не умеет хорошо врать. Если бы умел, она не узнала бы то, что знала теперь. Тогда ей не потребовалось бы в этом участвовать, но теперь ей придется играть свою роль.

Если обыск проводился незаконно, то трупа просто нет. Без трупа нет дела. Если Чавес скажет правду, Бантлинг выйдет из зала суда свободным человеком. Это так просто и так ужасно. Независимо от того, какие улики, связывающие его с убийствами, полицейские нашли у него в доме, все пойдет прахом, потому что если бы не было незаконной остановки и незаконного обыска, то полиция никогда не узнала бы, что Уильям Руперт Бантлинг живет на свете. Не стали бы обыскивать его дом. Не нашли бы галдол, кровь, вероятное орудие убийства, садистские порнокассеты. Таков закон.

— Представь себе. Говорит, от него плохо пахнет. Да и мне показалось: есть какой-то душок. Будто в навозе вывалялся.

У нее на столе зазвонил телефон.

— Какая досада! — Рейчел перевернулась на бок. — Ведь Элли так по нему скучала, почти как по тебе.

– Си-Джей Таунсенд.

— Вот оно что, — хмыкнул Луис, поцеловал жену. — Спи, не беспокойся.

– Си-Джей? Это Кристин Фредерик из Интерпола. Прости, что не звонила так долго. Мне потребовалось несколько дней, чтобы прогнать информацию, которую ты мне дала, через несколько систем.

— Лу, я люблю тебя. И наш дом. Так рада, что наконец вернулась. Прости, что прогоняю тебя на ночь.

– Что-нибудь нашла?

— Не беда, — шепнул Луис и выключил свет.

– Нашла ли я что-нибудь? Да, думаю, нашла немало. Полагаю, твоего подозреваемого захотят увидеть еще в нескольких странах, после того, как ты с ним закончишь. Имеются похожие случаи во всех трех странах Южной Америки: изнасилования в Рио, Каракасе и Буэнос-Айресе, Аргентина. Белый мужчина в маске. Любит резать и забавляться. Однако маска меняется. Использовались маски инопланетянина, чудовища, клоуна, пара резиновых лиц, которые женщины не узнали. Затем я нашла похожие случаи на Филиппинах – четыре изнасилования по подобному сценарию, но они происходили в период с девяносто первого по девяносто четвертый год. С тех пор ничего не было. К сожалению, по восьмидесятым годам я ничего не нашла, данные за тот период часто отсутствуют или устарели, также я ничего не обнаружила в Малайзии. В целом получается десять жертв из четырех стран. Но по всем этим случаям дела уже закрыты. Я не связывалась ни с консульствами, ни с полицейскими управлениями для подтверждения. Я решила, что ты сама захочешь это сделать, если ваш тип подходит; а похоже, все совпадает. Давай я тебе по факсу переправлю все данные, и ты сама посмотришь.



Еще десять женщин. Си-Джей даже не требовалось читать материалы, которые по факсу переслала Кристин, чтобы знать: речь идет о Бантлинге. Он серийный насильник, убийца, сексуальный хищник, охотящийся на женщин.

Внизу он собрал диванные подушки, вытащил раскладушку, представляя, как всю ночь он промается на жестком каркасе и скрипучих пружинах — тонкий матрац не спасал. Слава Богу, что простыней да одеял вдоволь, не придется с бору по сосенке постель собирать. Из шкафа в стене он достал два одеяла, расстелил. Начал было раздеваться, но остановился.

НЕ ЗАБРАЛСЯ ЛИ ЧЕР СНОВА? НАДО ОБОЙТИ ДОМ. ХУЖЕ НЕ БУДЕТ. А ПРОВЕРИТЬ ЗАМКИ ДА ЗАСОВЫ — ПУСТЯК. НЕ НАДОРВЕШЬСЯ, ВИРУС НЕ ПОДХВАТИШЬ.

Без Чавеса дела бы не было. Бантлинга бы не стали судить за убийство Прадо. Срок давности по изнасилованиям в США вышел, поэтому тут ему опять нечего предъявить. Си-Джей знала: никто не станет расследовать дела по изнасилованию в других государствах. Места преступлений были так же «стерильно чисты» – никаких доказательств, а системе правосудия в бедных странах Южной Америки нельзя доверять, и это еще мягко сказано. Там Бантлинг тоже не понесет наказания. Уильям Руперт Бантлинг уйдет свободным человеком и будет снова охотиться и выслеживать женщин, насиловать, пытать и убивать. Это просто дело времени.

Луис нарочито внимательно проверил, надежно ли заперты все двери и окна внизу. Чера нигде не видно. Впервые он проводил такой тщательный осмотр. Попробуй, сунься теперь, чертово отродье, мысленно пригрозил Луис, пожелав вдобавок, чтобы кот отморозил себе яйца. Впрочем, уже нечего отмораживать.

Небольшая жертва для большего блага.

Теперь от этого дела ей не уйти, и никогда не уйти. Оставался только один вопрос. Си-Джей не могла его отбросить, но ответить тоже не могла и, как она считала, не сможет никогда.

Выключил свет, забрался в постель. Железный прут в каркасе уперся в задницу. Всю ночь промучаюсь, подумал Луис и тут же заснул. На боку, на жесткой, ребристой раскладушке. Зато проснулся он…

Кто позвонил Чавесу?

…подле могильника за Кошачьим кладбищем. На этот раз он пришел один. Недавно он собственными руками убил Чера, и вот сейчас, непонятно почему, решил вернуть его к жизни.

Одному Богу известно. Закопал Чера поглубже и тому, видно, не выбраться из-под земли. Луис слышал: кот жалобно мяукает, плачет, как дитя. Плач доносился из-под земли, из-под камней и вместе с ним — невыносимый, приторный запах разлагающегося мяса. Каждый вздох наполнял грудь тяжелым, удушливым смрадом. А плач все не смолкал.

Глава 41

…плач все не смолкал.

– Ты меня избегаешь.

…и в груди все давит и давит…

В дверном проеме ее кабинета стоял спецагент Доминик Фальконетти с пакетом из «Данкин донатс» в одной руке и черным кожаным дипломатом в другой. Он весь промок.

— Луис! — донесся до него голос Рейчел. — Подойди, пожалуйста!

Си-Джей попыталась открыть рот, чтобы возразить, но промолчала и откинулась на спинку стула. Она виновна в совершении преступления.

Не только тревога слышалась в ее зове. Казалось, она до смерти перепугана. А в плаче угадывалось отчаяние. Плакал Гейдж.

– Не пытайся это отрицать. За последнюю неделю ты не появилась в бюро судебно-медицинской экспертизы и проигнорировала по крайней мере шесть моих телефонных звонков. Ты перезвонила Мэнни, а не мне, и назначила мне время для дачи предварительных показаний под присягой в самом конце списка.

Луис открыл глаза: в упор, не мигая, на него уставились желто-зеленые глазища Чера. Кот сидел у него на груди. Поневоле вспомнишь россказни о кошках, что вздохи воруют. От кота-то и исходил тяжелый смрад. Сам же Чер довольно урчал.

– Ты прав. Наверное, я тебя избегала.

От удивления и гадливости Луис вскрикнул. Вскинул руки, отгораживаясь и защищаясь. Кот тяжело спрыгнул с постели, упав на бок, и, медленно, нетвердо ступая, пошел прочь.

ГОСПОДИ ИИСУСЕ! ОН СИДЕЛ НА МНЕ! ПРЯМО НА ГРУДИ!

– А теперь я хочу знать почему. Почему Мэнни тебе нравится больше, чем я? Он определенно вызывает большее раздражение. И он курит у тебя в кабинете.

С тем же чувством он обнаружил бы паука во рту. Его чуть не стошнило.

Доминик уселся напротив Си-Джей.

— Луис!

Откинув одеяло, он, спотыкаясь, пошел наверх. У них в спальне горел огонь. На лестничной площадке уже поджидала Рейчел, неприбранная, в ночной рубашке.

– Разве вам вместе с «глоками» не выдают зонтики?

— Луис! Гейджа опять тошнит… Он задыхается! Я так боюсь…

– У нас «беретты», и нет, не выдают. Наше начальство не волнует, промокну я и заболею или нет, пока при необходимости еще могу стрелять. Не уходи от темы.

— Иду, иду!

– Послушай, Доминик, это все между нами... У нас должны быть рабочие отношения. И ничего больше. Ты мой главный помощник в деле, и будет не очень хорошо, если у нас с тобой... э... возникнет что-то большее. Наверное, я просто не знала, как тебе это сказать.

А в голове у него крутилось:

– Определенно знала. Ты явно репетировала, что мне скажешь, и прокручивала это в голове целую неделю.

ПРОБРАЛСЯ-ТАКИ! ЧЕРЕЗ ПОДВАЛ, ЧТО ЛИ? МОЖЕТ, ТАМ ОКНО РАЗБИТО. ДА, СКОРЕЕ ВСЕГО. ЗАВТРА ЖЕ ПОСЛЕ РАБОТЫ ПРОВЕРЮ. НЕТ, ЛУЧШЕ ДО РАБОТЫ. Я…

Он положил ладони на стол и склонился к ней. Мокрые черные волосы завитками лежали у него на лбу. Доминик снова пах мылом «Левер». Си-Джей наблюдала, как капельки воды сбегают у него по шее и исчезают на голубой форменной рубашке, которая настолько промокла, что прилипла к груди.

– Может, я слишком самоуверен, но я тебе не верю. Я думал, мы... – Доминик колебался мгновение, а Си-Джей наблюдала за его губами, пока он подбирал нужные слоза. – Я думал, между нами что-то есть. Что между нами что-то было. И после поцелуя я был уверен, что ты тоже так думаешь.

Гейдж перестал плакать, в горле у него противно заклокотало.

Си-Джей почувствовала, как у нее запылало лицо, и понадеялась, что никто не пройдет в ее кабинет, дверь которого осталась открытой. Она быстро отвела взгляд от пронзительных карих глаз Фальконетти.

— Что делать, Луис?! — вскрикнула Рейчел.

– Доминик, я... – пробормотала она, пытаясь собраться с мыслями. – Я... нам нужно сохранять рабочие отношения. Мой начальник... Репортеры устроят неизвестно что, если обнаружат...

Он влетел в спальню. Сынишка лежал на боку, из открытого рта струйкой сбегала на старое полотенце, подложенное матерью, рвотная жижа. Да, Гейджа тошнило, но, видно, позыв был недостаточно силен, чтобы сразу очистить желудок, и сейчас малыш задыхался, лицо у него побагровело.

Он откинулся на спинку стула.

– О-о, журналистам на это плевать. Ну, может, вызовет интерес минуты на две. А даже если и устроят что-то, кому какое дело? – Доминик запустил руку в пакет из «Данкин донатс», достал два закрытых пластиковых стаканчика с кофе и протянул ей один через стол. – Один сахар и сливки, так?

Луис подхватил ребенка под мышки (горячие, влажные), резко подался назад, увлекая малыша, а потом — вперед, голова у Гейджа дернулась, в горле булькнуло, и изо рта ударил фонтан кашеобразной, густой массы, запачкав и пол, и тумбочку у постели. Гейдж снова заплакал, но сейчас его плач для Луиса был милее музыки. Чтобы так реветь, нужен хороший доступ воздуха к легким.

Си-Джей улыбнулась и кивнула:

– Да. Один сахар и сливки. Спасибо. Тебе не нужно было этого делать.

У Рейчел подогнулись колени, и она свалилась на кровать, обхватив голову руками, сотрясаясь от рыданий.

Последовало несколько минут молчания, пока она помешивала кофе. Дождь бил в окно. Он уже три дня шел беспрерывно. Нельзя было рассмотреть, что происходит на другой стороне улицы, а стоянка для автомашин казалась затопленной. Крошечные фигурки отчаянно пытались поскорее заскочить в здание суда, перепрыгивая через лужи. Кто-то уронил папку, и по всей Тринадцатой авеню валялись белые листы бумаги, прибитые дождем к мостовой.

– Значит, ты понимаешь, что я имею в виду? – Си-Джей нарушила молчание.

— Еще б немного, и он умер, да, Луис? Ведь он чуть не за-за-задохнулся… Господи!

Доминик вздохнул:

Луис шагал взад и вперед по комнате, успокаивая сынишку. Рев скоро сменился всхлипами, Гейдж задремывал.

– Нет. Нет, не понимаю. Послушай, Си-Джей, давай выложим карты на стол. Ты мне нравишься, это так. Меня к тебе тянет. И я был уверен: это взаимно. Я думал, мы можем перевести наши отношения на другой уровень, но, наверное, не сейчас. Однако я знаю и кое-что еще. С тобой что-то случилось после ареста Бантлинга, но я не знаю, что именно, и не думаю, что дело в журналистах или твоем боссе. Если ты хочешь, чтобы я принял то, что ты говоришь, хорошо, я это приму. Но если хочешь, чтобы я понял, то этого я сделать не могу.

— Да вовсе нет! И сам бы освободился — я почти уверен. Просто решил чуть-чуть ему помочь.

Он провел рукой по мокрым волосам.

— Что ж я, не видала?! Он едва не задохнулся! Еще б немного… — Она воззрилась на него враз посветлевшими глазами, все еще не веря, так сильно было ее потрясение. — Еще б немного…

– Но будь как будет. Я пришел для дачи предварительных показаний. Пятница, четырнадцать часов. Как раз вовремя. – Теперь он говорил как человек, смирившийся со своей участью. Доминик поставил дипломат на свободный стул и открыл его. – О-о, я забыл еще кое-что... – Он снова сунул руку в пакет из «Данкин докатс». – Я принес тебе взбитые сливки. Закрывал их телом, чтобы не промокли.

Он вспомнил, как совсем недавно она кричала на кухне. НЕТ, ЗДЕСЬ НИКТО УМИРАТЬ НЕ СОБИРАЕТСЯ И НЕ УМРЕТ!

— Знаешь, дорогая, — мягко сказал Луис. — Мы все смертны…

Они оба чувствовали себя неловко только первые двадцать минут, потом напряжение стало спадать, и через некоторое время они опять легко общались. Си-Джей знала, что Доминик на нее злится и обижен. Она мечтала сказать ему о своих истинных чувствах, о том, как ей хотелось, чтобы все сложилось так, как он говорил, чтобы они перешли на другой уровень. Но Доминик дал присягу, она записала его заявление и ничего не сказала. Еще одна небольшая жертва для общего блага.





За полночь Гейджа снова начало тошнить. Из-за молока, сомневаться не приходилось. Проснувшись ночью, он захныкал (Луис к тому времени уже спал внизу), «есть захотел», как объяснила Рейчел. Она сунула ему бутылочку с молоком и задремала. Часом позже у него опять открылась рвота.

Старший помощник прокурора Мартин Ярс назначил представление дела большому жюри на следующую среду, 27 сентября, всего за несколько дней до предъявления официального обвинения[20] по первоначальной формулировке, назначенного на понедельник, 2 октября. Доминик будет давать показания перед большим жюри, представляя все результаты расследования смерти Анны Прадо, в надежде что члены большого жюри посчитают Бантлинга виновным в убийстве первой степени. На первый взгляд дело выглядело хорошо подготовленным. Имелось изуродованное тело, и хотя результат анализа ДНК еще не поступил, группа крови – первая – и резус – отрицательный – совпадали с группой и резусом Анны Прадо.

— Ни капли молока! — строго-настрого приказал Луис, и Рейчел безропотно согласилась. Потом — уже около двух по полуночи — он принялся выслеживать кота. Ну и, конечно же, обнаружил, что дверь из кухни в подвал распахнута настежь. Вспомнилось: мать рассказывала, что знавала кошку, научившуюся лапой отодвигать засов на двери. Залезет, говорит, на дверную скобу и давай засов лапой толкать, пока не откроет дверь. Умница кошка, ничего не скажешь! И хотя у них на двери засов такой же, Черу не след с ним забавляться, решил Луис. В конце концов, дверь в подвал и на ключ можно запереть. Чера он нашел под плитой, нарушил мирный сон и бесцеремонно выгнал кота на крыльцо. Возвращаясь в гостиную, запер дверь в подвал. Накрепко.

Похоже, у них также имелось и орудие убийства. На скальпеле, найденном спецагентом Джимми Фултоном, также присутствовали следы крови, а наркотик галоперидол, обнаруженный в крови жертвы, совпадал с выписанным и найденным в доме Бантлинга лекарством. Это все составляло идеальное дело, если бы только не Чавес и не его признание в понедельник, которое вызывало беспокойство. Тем не менее, Си-Джей ожидала, что большое жюри вынесет обвинительный акт и обвинение будет в убийстве первой степени. На этой стадии ведения дела, перед решением большого жюри, представлять дело может только прокуратура штата, но не защита. Судья не председательствует, и допустимы показания с чужих слов и доказательства, основанные на слухах. И поэтому, как говорил преподаватель уголовного права, у которого Си-Джей обучалась в Университете Святого Иоанна, прокуратура штата вполне может обвинить бутерброд с ветчиной, если захочет.

29

Си-Джей ничего не рассказала Доминику о том, как Бантлинга остановили. Никого нельзя было затаскивать в эту черную дыру, хотя вопрос о том, кто позвонил с анонимным сообщением, все еще беспокоил ее. После тщательных размышлений Си-Джей наконец решила, что это, возможно, совпадение. В районе Собе немало черных «Ягуаров XJ8», и, вероятно, Чавес остановил не тот автомобиль, который имел в виду звонивший. Не исключено, что Бантлинг кому-то здорово насолил или какой-то идиот на него просто обиделся и решил сделать ему гадость. Если Си-Джей продолжит интересоваться этим, то откроет дверь в комнату, в которую никого не хотела пускать.

К утру температура у Гейджа упала. На щеках его играл нездоровый румянец, но взгляд прояснился, малыш улыбался, ему уже не лежалось. Вдруг, за неделю, а то и быстрее, бессмысленное гуканье образовалось в слова. Он повторял за взрослыми почти все без ошибок. Элли учила его всяким непотребным словам.

Примерно через три часа, когда они закончили и Доминик встал, собираясь уйти, за окном все еще шел дождь и дул сильный ветер. Си-Джей достала из письменного стола зонтик.

— Скажи «какашка», Гейдж.

– Возьми, ведь ты едва обсох. А я попрошу службу безопасности проводить меня до машины под их зонтом.

— Какаска Гейж, — охотно повторял малыш, не отрываясь от овсянки. Луис разрешил ее на завтрак, но только с сахаром — и никакого молока. Разумеется, больше овсянки попадало на стол, за воротник, но только не в рот.

– Службу безопасности? Ха! Пять часов когда было? А сегодня еще и пятница. Как мне кажется, служба безопасности уже давно ушла домой. Спасибо, нет. Я крепкий парень. Дождь меня не пугает.

Элли потешалась вовсю.

— Скажи «вонючка», Гейдж.

– Как хочешь. Смотри не простудись. Ты нужен в среду, чтобы предстать перед большим жюри. И, о-о, я чуть не забыла! Только сегодня мне вручили уведомление о дополнительном слушании по делу. Представь, Бантлинг хочет выйти под залог. Слушание назначено на час дня в следующую пятницу, двадцать девятого. Ты сможешь подойти?

— Вонючка Гейж, — радостно улыбался тот, размазывая овсянку по щекам. — Какаска, вонючка.

Дополнительное слушание, фактически второе слушание по делу, проходит несколько иначе, когда судья знакомится с протоколом задержания и находит обоснование для ареста. Даже если ко времени второго слушания будет вынесено обвинительное заключение большим жюри, Си-Джей все равно придется доказывать, что «улики очевидны и есть веские основания считать, что Бантлинг совершил убийство первой степени», а это означает, по крайней мере, приглашение для дачи показаний ее главного детектива. Опять же допускается дача показаний с чужих слов, но, в отличие от дачи показаний перед большим жюри, во время второго слушания все свидетели подвергаются перекрестному допросу. Адвокаты защиты часто используют второе слушание для выяснения, насколько хорошо подготовлено дело прокуратурой и как ведут себя свидетели при перекрестном допросе, прекрасно зная, что судья никогда не согласится на залог. Си-Джей подозревала, что Лурдес Рубио преследует именно эти цели.

Не в силах сдержаться, Луис тоже покатился со смеху.

– И на том слушании прокуратуру будешь представлять ты?

Зато Рейчел, пожалуй, даже рассердилась:

— Хватит глупости говорить! Дай спокойно позавтракать. — И протянула Луису вареные яйца.

Но Гейджа было уже не унять.

– Да. Ярс работает только с большим жюри. После этого все делаю я.

— Какаска-и-вонючка, какаска-и-вонючка, — самозабвенно выпевал он. Элли хихикала в кулачок, а Рейчел все суровее поджимала губы.