Анатолий Азольский.
Рассказы
Мужчина и женщина
Номер в гостинице с видом на Невский, снег за окном, коньяк на подносе, дымящаяся сигарета, телефон, короткие и неутешительные перевыборы: все женщины из прошлых отпусков предательски повыходили замуж или не спешили на зов одичавшего капитан-лейтенанта из военно-морской глуши. Он высидел оперу, в фойе посматривал на скучных меломанок. Нужна была женщина — молодая, красивая, необременительная, с уютной квартиркой и знающая толк в мужчинах. Познакомился с блондинкой, но у той — ребенок. Подвернувшаяся брюнетка могла уделять ему только два вечера в неделю — мало, оскорбительно мало: в той базе, где он служил, прекрасный пол такая же редкость, как солнце в полярную ночь.
Судьба улыбнулась в день, когда уже думалось о Москве, более щедрой и гостеприимной.
Женщина — шатенка — нашлась в ресторане, сидела она в шумной компании, была — по виду — из тех скорых и смелых баб, что могут и отшить сразу, и номерок свой от гардероба украдкой передать. Он встретил ее взгляд и зажмурился, как от яркого света, и куда бы потом ни смотрел — видел только глаза ее, пылавшие вопросом. Когда заиграла музыка, он пошел приглашать ее — и она поднялась еще до того, как он приблизился к ее столику. Рука вспорхнула и легла на погон. Лицо удлиненное, подбородок острый, лоб высокий и умный, — да, молода, красива, изящна.
— Ждите меня в такси, — шепнула она, едва смолкла музыка, и сильно сжала его вспотевшую от желания руку.
Он расплатился немного погодя и вышел. Смотрел из такси на ресторанные двери, готовый сидеть до утра, и нежность переполняла его. Падал крупный снег, откуда-то прилетела обольстительная мелодия, а потом в нее вплелся запах тонких духов, женщина села рядом.
— Ради бога, — попросила она, — только без слов… Не надо романтики, я обожженная. Все просто: мне надо то, что и вам.
Ехали долго, к новым домам на Охте. Губы их встретились перед дверью, и в квартиру они вошли обнявшись. Она метнулась к холодильнику, достала что-то выпить и поесть. Быстро удлинила тахту, зашуршала простынями. Полезла под душ. А он неспешно разделся и лежал, радостно внимая плеску воды и лавандовому духу подушек.
Тишина, и свет на кухне погас. Женщина, теплая и ждущая, обнимала его, ласково теребя. Он же — с недоумением поначалу и ужасом затем — начинал понимать, что — бессилен, что ничего не сможет сделать. В учащенном дыхании женщины было предвестие катастрофы. Расцепив женские руки, он рывком поднялся, выпил вина, но и оно не вернуло мужской целенаправленной мощи. Такого позора ему еще не приходилось испытывать. Правда, несколько лет назад, штурманом на эсминце, он глупо, по-детски ошибся и едва не посадил корабль на мель. Тогда был громовой приказ командующего, сейчас же ожидался презрительный смех обманутой, оскорбленной женщины, рука которой уже убедилась в обмане.
Но смех так и не разорвал гнетущую тишину, уничтожающая усмешка же перестала чудиться, когда он услышал:
— Спи, милый, спи… — Утром все будет.
Он спал, пробуждаясь желанием, и смыкал веки, когда удостоверялся во все еще длящейся немощи. Женщина дышала ровно и безмятежно.
— Не паникуй, — сказала она утром. — И ни в чем не вини себя. Переутомился. Переждался. Переволновался. Это я во всем виновата. Я. Ты, наверное, запрограммирован на сопротивление женщины, на нежелание ее сразу отдаваться. А меня так страшно потянуло к тебе…Как глянула — так что-то в душе колыхнулось, я думала ведь, что никогда уже ничто во мне…— Она поцеловала его в лоб. — Умоляю: не страдай. Не сегодня — так завтра получится. Все у нас получится, и все у нас будет хорошо. Я потерплю. Я долго могу терпеть.
Стыд сошел с него. Он даже пошутил, вспомнил английский анекдот. Дама, не дождавшись в постели желаемого, лежа произносит коронную фразу: “Джентльмены! Если один из вас не встанет, то встану я!”
Пока он ходил в парикмахерскую за углом, она разузнала адреса врачей и после завтрака повезла его на Петроградскую. Сексолог принимал на дому. Расспрашивал, улыбался — с кем не бывает, мол, в этом виде истинно мужской деятельности нужна постоянная практика, та самая, какой лишены моряки. Врач натянул на руки тонкие резиновые перчатки и помассировал изнутри железу, захиревшую от безделья. При этой утомительной процедуре капитан-лейтенант посматривал на часы: в подъезде мерзла женщина, которую он полюбил.
Перчатки полетели в раковину, врач сказал, что теперь — к невропатологу, еще одно усилие — и пробудятся силы, не вовремя задремавшие.
Женщина неподвижно стояла под снегом. Капитан-лейтенант смотрел на нее, полный умиления. Приблизился, снял варежки с холодеющих рук, стал обцеловывать пальчики. Она прижалась к нему, вздохнула глубоко и счастливо, подняла голову — мокрые глаза ее искрились.
Решили так: она сейчас поедет на работу и возьмет недельный отпуск, а он, после невропатолога, заберет из гостиницы чемодан и — к ней.
Невропатолог усадил его в кресло и завел нудные речи — о скором потеплении, о том, что жизнь прекрасна и удивительна… Проверил заодно и коленный рефлекс. Слова звучали все тише и тише, погружая тело в провальный сон.
Капитан-лейтенант открыл глаза и тут же сомкнул веки, ему хотелось досмотреть сон, яркий и праздничный. А на улице — все тот же снег, напоминающий о женщине, готовой ждать его при всех непогодах.
В цветочном магазине предложили розы. Он взял бы их, но подумал, что изомнет их в дороге, уж лучше купит после гостиницы.
В номере пылесосила горничная, туго обтянутая коротким халатиком. Капитан-лейтенант уставился на ладную фигурку, догадываясь уже, что происходит с ним, и — для проверки — пошел к дежурной по этажу, чтобы та дала “добро” на выезд из гостиницы.
Дама эта была старше горничной, но к обеим женщинам он испытывал одинаково сильное влечение, наполнившее плоть неиссякаемой энергией созидательных движений.
Подхватив чемодан, воровато оглядываясь, он, выйдя из гостиницы, залез в такси, быстро захлопнув дверцу.
— В аэропорт, — сказал он шоферу.
Идеалисты
Решено было купить новый телевизор — с большим экраном и обязательно отечественный, чтоб из ателье приезжали, когда забарахлит. В семье — ни одного грамотного и крепкого мужчины, обзвонили поэтому знакомых, те прислали знатока, ведущего инженера телевизионной фирмы, быстроглазого парня. Тот глянул на семью, плотоядно изучавшую программу передач, и надолго задержал взгляд на открытых ножках внучки, десятиклассницы, которую отрядили ему в помощь. Эта рослая девчушка так и рвалась в бой, то есть в магазин.
Инженер приехал на своей машине. Внучка — школьница по-хозяйски расположилась на сиденье. Специалист по телевизорам поизучал ее коленки и горестно вздохнул — как при виде чего-то недоступного.
В первом же радиомагазине инженер уставился на “Рубин”, разработанный в его отделе, и поманил продавца:
— Покажи-ка мне экземпляр получше…
Тот безропотно поставил другой аппарат. Картинка, цвета и звук -на взгляд школьницы — семью восхитили бы. Инженер же переключился на канал с испытательной таблицей, вонзил в нее свой взор и решительно замотал головой.
— Баланса нет…Тащи еще!
Притащили. Десятикласснице стало радостно от яркости цветов и заклокотавшей в приемнике мелодии. Она пересчитала деньги и тронулась было к кассе, но продавец так и не выписал чек, потому что инженер брякнул:
— Дерьмо. Больше трехсот строк не вижу. Четкости нет и не будет!
В тихой злобе продавец привез еще один “Рубин”.
— Цвета закраснены, — поставил уничтожающий диагноз инженер и посмотрел на алые губки девушки.
Раскрывать другие коробки продавец отказался. Поехали дальше. По пути инженер выпытал у школьницы всю ее семейно-жилищную подноготную: кто где прописан, сколько метров, есть ли алчные родственники. Рука его часто поправляла на школьнице ремень безопасности, касаясь разных выпуклостей, что однако ее не смущало.
Десятки молчавших экранов мерцали в громадном зале, инженер обошел весь ряд любимых им “Рубинов”, проверяя каждый. Продавец учуял, кто покупатель, и даже не подходил. Нашелся наконец весьма приличный аппарат, школьница была в восторге.
— Режекторы не работают, — грустно промолвил инженер и пояснил: — Рябь скоро пойдет по экрану.
Школьница бурно запротестовала: какая еще рябь, никакой ряби нет, отличный телевизор! Ей все же пришлось согласиться с инженером после того, как он произнес:
— А представь — у тебя морщины вдруг появятся?..
Ничего лучшего этот магазин предложить не мог. В салоне другого царил деловой полумрак, телевизоров — уйма, у одного из них инженер застрял, так и сяк крутил все ручки, не сводя с испытательной таблицы бдительных глаз… Школьница начинала терять терпение: время идет, телевизора нет, надо еще учебники полистать, а вечером в программе — любимый ансамбль.
— Вроде бы в норме…— изрек инженер, а затем торжествующе ткнул пальцем. — Заводская пломба-то — нарушена! В гарантийном ремонте могут отказать!
Школьница сочла этот довод убедительным, а уязвленный продавец извлек из коробки последнюю модель, гордость фирмы. Этот аппарат отвечал, кажется, взыскательному вкусу дотошного специалиста. Школьница возрадовалась, продавец тоже.
— Стоп! — убито молвил инженер. — Синхронизация барахлит!
Карандаш продавца завис в воздухе, а разъяренная школьница вытащила инженера на улицу.
— Ты что — издеваешься?.. Зачем тебе нужен самый-самый хороший? Самый лучший?
— Как — зачем? Кто — издевается?.. Я хочу, чтоб у вас был нормально работающий телеприемник высшего класса, при длительной эксплуатации которого дефектов не будет!
— Они должны быть! — отрезала школьница. — Они и есть! Нормально работающих приборов не бывает! И вещей таких вообще нет! И людей тоже! Все — с изъяном. Все — с дефектами! Все! — Школьница перешла в атаку. — Я обожала учительницу математики — а она оказалась стервой и пьяницей! Физкультуру в восьмом классе вел один красавец, я в нем души не чаяла, а он Людку из шестого “б” чуть не изнасиловал, да еще в извращенной форме!
— Ну и что?.. Единичные явления. Некоторые педагоги плохо учились в институте, деканат недосмотрел. Сама видишь, в нашей радиопромышленности тоже плохо, ослаблен авторский надзор. Опытные экземпляры отличные, а в массовом производстве… Вот и приходится по испытательной таблице…
— Да врет она, эта таблица!.. Всё врет, и все врут! — Школьница отступила на шаг, чтоб инженер мог обозреть ее с головы до пят.
— Хороша, да?.. Все у девочки есть, мордашка дай бог, ноженьки точеные… — Она приподняла и без того не длинную юбку. — Ручки каковы, а? А плечи?.. С царственным наклоном, говорят. А это вот? — Ладошки приподняли выпирающие груди. — Загляденье!.. Да ты и сам втихую успел полапать меня, убедился в товаре высшего класса. Так вот, — глаза школьницы метали молнии, — обман это сплошной! Соврала испытательная таблица! Те самые ножки, на которые ты пялишься, чуть выворочены при входе в таз, при родах оно, говорят, полезно, на пляже, однако, думают иначе. И груди, которые ты прощупал, не такие уж большие и твердые, как тебе показалось, тут уж наши девичьи секреты. И не уверена я, что в процессе эксплуатации они станут лучше! Соски, выдам тебе секрет, ненормально крупные, аж до самых ключиц…И, главное, не девушка я уже, вот так-то. Сорвана с меня заводская пломба, гарантийному ремонту не подлежу!
— Не надо, — умоляюще произнес инженер, густо краснея. — Не надо…Ты только пойми: если все считать плохим, то ничего хорошего уже не создашь и в хорошее вообще не поверишь. Успокойся. Купим телевизор.
Десятиклассница уже не пылала гневом. Совсем по-детски ковыряла она землю носком туфли.
— Любой покупай. Тебе же лучше. Сломается — чинить приедешь, предлог будет. Может, и переспим когда-нибудь.
В глубоком впечатлении от этих слов инженер взял школьницу за руку и повел ее в магазин. Наконец-то нашелся идеальный аппарат. Продавец выписал чек и стал заполнять прочие бумажки, как вдруг инженер страдальчески глянул на школьницу и сдавленно выкрикнул:
— Нет!.. Не могу!.. Трубка-то — чешская и по корейской лицензии! Загнется — где такую найдешь?
— Пиши! — заорала продавцу школьница и швырнула деньги кассирше. — Эй, грузчик! Сюда! Скорей!
Коробку с телевизором она помогла вытащить на улицу. Замахала рукой и закричала, подзывая такси.
— Вот тебе за консультацию, — протянула она инженеру червонец. — Пропадешь ты, парень, не быть тебе главным инженером, директором тоже. И бобылем сдохнешь…
Высокая литература
Двадцать с чем-то лет назад узнал я о всесоюзном конкурсе на лучшее произведение о рабочем классе. В то время я считал себя умеющим писать: журнал “Новый мир”, весьма авторитетный при Твардовском, дважды пытался, превозмогая цензуру, опубликовать мой (первый в жизни!) роман, типографский набор дважды рассыпался, и тогда в пику властям журнал оповестил о скором появлении моей повести “Дежурный монтер”. Была она, кстати, в отделе прозы прочитана, и я услышал много лестных слов о себе. Претендуя по крайней мере на то, что в спорте называется утешительным призом, я почтою отправил повесть на конкурс.
Прошел почти год, близилось время присуждения, так сказать, призов, а от комиссии — ни слуху, ни духу. И однажды утром я отправился узнавать результаты. Располагалась комиссия в Колонном зале Дома союзов, занимая две комнатки на верхотуре, объявление гласило: конкурс продлен на шесть месяцев из-за обилия рукописей. Все шкафы были забиты ими, стелажи прогибались под тяжестью многотомных трудов, вдоль стен — штабели папок. Сидевший за столом гражданин громко чихнул и предложил мне зайти попозже, месяца через три.
Остолбенело взирая на шкафы, стелажи и штабеля, я не мог проронить ни слова. Стыд вошел в меня, душу объяло смирение. Не десять и не двадцать литераторов решили поучаствовать в конкурсе. Вся страна! Вся Россия и республики! Тысячи шахтеров, фрезеровщиков, слесарей и электромонтеров захотели отразить свой доблестный труд, все трудящиеся от Бреста до Чукотки зарились на первую премию, и где уж мне устоять перед миллионами пишущих, среди которых определенно сыщутся неведомые пока таланты, гении, тягаться с которыми мне не под силу! И надо забрать, немедленно забрать “Дежурного монтера”, дабы не осрамиться!
Через несколько минут я, однако, передумал. Взяв наугад одну из рукописей на полке и прочитав страничку, понял: это — не проза, а разжиженная корявыми диалогами статья из “Социалистической индустрии”. В еще большую радость привела меня другая папка, полная невообразимых ляпсусов. На фоне таких конкурсных произведений “Дежурный монтер” высился белоснежной вершиной, и захотелось узнать, читана ли моя повесть и какие замечания высказаны.
За кормой 2000 миль
Искать мою рукопись гражданин за столом отказался. Но еще раньше внимание мое привлек молодой человек, сновавший по коридору и часто бросавший тусклый взор на часы. Суетливо-нервная походка его наводила на мысль о туалете, куда человеку надо срочно попасть, а тот либо на ремонте, либо занят. Понаблюдав еще немного над парнем, я догадался наконец, что тот страдает, что душа его горит и пламя в нутре его может загасить только водка, до которой аж сорок пять минут, поскольку лишь с одиннадцати утра Моссовет разрешал продажу спиртных напитков крепостью выше 30°, пива же в центре столицы и вечером не сыщешь.
А у меня в портфеле уютно полеживала бутылка водки, купленная еще вчера, перед ночной сменой, которая выдалась лихой, бурной, с коротким замыканием на подстанции, с остановкою завода, и мне, сменному энергетику, не до выпивки было. Пить же, даже на работе, заставлял инстинкт самосохранения. В ту пору многим, не только мне, власть надрезала судьбы, обрекая цензурными гонениями на уход в диссидентство со всеми каверзами его; люди, вытолкнутые из литературы, сбивались в сообщества, находили усладу в восхвалении друг друга и теряли понимание того, что называется жизнью. Алкоголь же, выпиваемый в количествах много выше среднедушевого потребления, сближал меня с сотнями людей, с тысячами правд и судеб, и стакан, пропущенный где-то на задах магазина, давал, помимо опохмеления, восхитительное ощущение нового знания.
Парень понял меня с полуслова, мы пошли по Пушкинской к мебельному магазину. Рядом с ним распространяла вкусные запахи столовая, в буфете нашлась дешевая закуска. Зубы парня позванивали о стакан, водку в себя он наливал натужно, сопротивляясь ей, а отведя стакан от губ, замер в позе мыслителя, который только что услышал нечто из ряду вон выходящее и не знает еще, как оценить глубокомысленную фразу. Уши мои готовы были втянуть в себя тривиальное наблюдение “кажется, прижилась…” или элегический вздох типа “Христос по душе босичком пробежал”.
На XX съезде ВЛКСМ много говорилось о самодеятельных патриотических клубах и объединениях молодежи, получивших широкое распространение в наши дни. Один из них — петрозаводский научно-спортивный клуб «Полярный Одиссей», который уже 8 лет проводит поисковые экспедиции в прибрежных водах Белого и Баренцева морей. Клуб пропагандирует историко-географические знания, собирает материалы по истории поморского судостроения и мореплавания.
В первом номере журнала за 1987 год мы сообщили о Беломорской комсомольско-молодежной экспедиции журнала «Вокруг света», проведенной при активном участии Карельского обкома ВЛКСМ, Карельского отделения Северного филиала Географического общества СССР.
Продолжаем рассказ об этом плавании.
Но я ошибся. Алкаш был из литературной элиты.
Из дневника участника экспедиции
— Хорошая рифма, — произнес он и тыкнул вилкой в селедочный хвостик. Затем порасспрошал меня, чтобы убедиться: перед ним — работяга-наивняк, сочинитель, склонный к дезертирству с литературного фронта. О себе же выразился скромно:
Беломорск. Отплытие
— Коллежский секретарь. Временно исполняю обязанности коллежского асессора.
Пожаловался на судьбу: в их коллегию поступило — на высочайшее имя — более десяти тысяч прошений, удовлетворить их невозможно, поскольку все три вакантные должности уже заняты.
Блеклое солнце висело над горизонтом и разливало по всему небу ровный свет. Было далеко за полночь... Серебрились туго натянутые попутным ветром паруса, волны вспыхивали на миг зеркалами, чтобы тут же разбиться о корпус шхуны, засыпав море за кормой сверкающими осколками. «Полярный Одиссей» шел полным ходом прямо на солнце, к Соловецким островам, и весь экипаж — вахтенные и те, кто имел полное право отдыхать в каютах после долгого дня погрузки и предстартовой суеты,— все девятнадцать участников экспедиции стояли на палубе, завороженные белой ночью на Белом море. Сияющая дорожка, которую полуночное солнце выстелило перед бушпритом, будто подсказывала курс нашей беломорской «кругосветке»...
Если пьяный бубнеж перевести на нормальный трезвый язык, то означало это следующее: все три премии за лучшее произведение о рабочем классе — уже определены.
Пораженный этим известием, я немедленно смотался в Елисеевский за бутылкой.
Соловки. Загадочные лабиринты
Алкоголь возымел свое действие. Коллежский асессор (он же — консультант при Союзе писателей) заговорил посвободнее.
— Кому что достанется — это решено департаментом еще до объявления конкурса. Первая премия — за повести о рабочем Алтунине.
Соловки выплыли из утреннего тумана как мираж: только что вокруг висела влажная, холодная, непроглядная пелена — и вдруг обозначились расплывчатые контуры берегов, суда на рейде, абрисы крепостных башен. Еще немного, и зыбкие силуэты становятся отчетливыми, и вот уже «Полярный Одиссей» стоит под белыми стенами Соловецкого монастыря — можно сказать, географического и исторического сердца Поморья.
Стыдно признаться, но в то время я читал все журналы, полистал и эпопею о новаторе. Фальшь и вранье перли с каждой страницы этих повестей.
Некогда могущественный монастырь, основанный в XV веке и имевший «на откупе» едва ли не весь русский Север, бывшая темница для смутьянов и бунтовщиков и мятежная обитель, сама бунтовавшая против царя, с 1974 года Соловки — государственный историко-архитектурный и природный музей-заповедник. Тысячи туристов ежегодно приплывают на эти острова, чтобы ознакомиться хотя бы с некоторыми из 170 различных памятников старины. И непременно — с каменными лабиринтами.
— Но ведь…
Лабиринт Большого Заяцкого острова, входящего в Соловецкий архипелаг, небросок — на бугристом, усеянном валунами лугу мы, наверное, и не заметили бы его, если бы не мурманский краевед Владимир Афанасьевич Евтушенко, член нашей экспедиции.
— Знаю. Зато автор… — Литконсультант замялся, поскольку никак не мог увязать современные реалии с петровским табелем о рангах. — Он, короче, чиновник особых поручений при летописцах. А точнее — уполномоченный партии при Московском отделении Союза писателей.
Что написал второй лауреат — спрашивать не стоило: был он членом секретариата Союза писателей РСФСР. А вот на нижнюю ступеньку пьедестала почета претендовали многие, третье место (иногда и второе) присуждалось нацменам, и теперь татары воевали с таджиками, узбеки с белорусами: барашки в бумажке уже не в моде, в ресторане ЦДЛ уже второй день надворные советники Юга пьют с действительными тайными советниками Белокаменной.
— Вот он, родимый! — радостно, словно встретив близкого знакомого, засмеялся Владимир Афанасьевич, шагая по берегу. Недалеко от кромки воды, там, где студеный беломорский накат поглаживал берег, в траве виднелась выложенная камнями спираль диаметром метров восемь, не более.
Родными братьями вернулись мы в Колонный зал Дома Союзов. “Дежурный монтер” нашелся в чулане под лестницей, крысы и сырость несколько подпортили рукопись, да ведь ни в какую редакцию ей уже не попасть, писать я решил “в стол” — еще до того, как печать громко оповестила об уже известном мне итоге конкурса. Когда же несколько лет спустя в Польше случилась какая-то заварушка, связанная с “недооценкой роли рабочего класса”, ко мне в панике обратились две редакции, выпрашивая “Дежурного монтера”. И не получили его: лень было искать куда-то запропастившуюся рукопись. Чуть позднее власть в Польше взяли военные, тем самым правильно оценив роль рабочего класса…
— И это все? — разочарованно протянул кто-то.
— То есть как «все»?! — возмутился Евтушенко.— Вон то,— он повел рукой в сторону крепостных стен,— XVIII, XVII, в лучшем случае — XVI век. А лабиринты — неолит, I—II тысячелетия до нашей эры.— И он нежно погладил один из слагающих спираль камней.
Владимир Афанасьевич занимается лабиринтами уже два десятилетия, и ему есть что рассказать о них...
В мире сейчас известно около трехсот лабиринтов, главным образом в северных странах. О них сложено множество легенд, но ни одна не объясняет их назначение. В Ирландии и Англии, например, ходило предание о том, что на подобных спиралях лунными ночами танцуют феи; норвежские саги рассказывают, что йотуны — могучие ледяные великаны — дробили мерзлые камни и из камней выкладывали лабиринты; в шведских сказках лабиринтами отмечали входы в свои подземные дворцы карлики-дворги. А на русском Севере, вплоть до нашего столетия, существовал обычай в память об особо важных событиях «класть вавилоны». Этнографы описывали обряд, но смысла его никто объяснить уже не мог... Тайна лабиринтов остается неразгаданной.
— Пока! — заметил Евтушенко и упрямо наклонил голову.
Владимир Афанасьевич еще не ведает, что мы будем обмерять с ним каменные витки близ Кандалакши, искать лабиринт под водой в Бабьем Море и на Кемлудском архипелаге, высматривать спиралевидные фигуры на Терском берегу, но так и не определим, культовое ли было первоначальное предназначение этих странных каменных сооружений или, как предполагает его гипотеза, рыболовное. Впрочем, неудача не убавит его энтузиазма. А сейчас Евтушенко с жаром доказывает:
— Все сорок с лишним беломорских лабиринтов стоят у самого моря. Почему? А вот почему. Представьте себе прилив три тысячи лет назад. Рыбы, разумеется, несравнимо больше; она заходит в лабиринт вместе с водой, набивается в эти коридоры и тупики. А в отлив древний охотник собирает улов...