Спокойной ночи, осторожнее за рулем и Господь вас благослови!

А за меня не беспокойтесь. Я работаю над совершенно новым номером, просто убийственным!

* * *

Он исчез так же внезапно, как и появился. Здание окружал пустырь, поэтому незваный гость не мог спрыгнуть на соседнюю крышу. Выйти он мог только через дверь, но никто из нас не слышал, как она открывалась. Все сидели с выпученными глазами, шумно дыша через маски.

– Какого черта?! – в конце концов не выдержал Евровидение и повернулся ко мне, словно я виновата. – Кто это был? Он живет в нашем доме?

– В жизни его не видела! – ответила я, почти оправдываясь. – Двери заперты. Он, должно быть, вломился внутрь.

– А куда он ушел? – закричал Евровидение, вскакивая с кресла. – С крыши спрыгнул?

– Обещал не прыгать, – напомнил Вурли.

– Тогда куда же он делся? – настаивал Евровидение. – Здесь его нет, и через дверь он не выходил! Но был здесь, а потом исчез. Черт возьми, кто-нибудь, посмотрите, что там, внизу!

Он уставился на Дэрроу, сидевшего ближе всех к краю.

– Да ни за что! – запротестовал тот. – Не стану я смотреть. Не собираюсь я становиться свидетелем. Пусть кто-нибудь другой посмотрит.

– Мы бы услышали удар, если бы он упал на землю, – заметила Дама с кольцами.

– А вы откуда знаете? – поинтересовалась Кислятина. – Только не говорите, что сбросили Чаза с крыши!

– Очень смешно! – хмыкнула Дама.

В конце концов Хелло-Китти раздраженно вздохнула, вылезла из «пещеры», подошла к парапету и посмотрела вниз, пока остальные наблюдали за ней, оцепенев от ужаса.

– Слишком темно, ничего не видно, – сообщила она, возвращаясь на свое место.

– Ну и что теперь делать? – спросил Вурли.

– Да ничего! – пожала плечами Хелло-Китти. – Какой-то долбанутый на всю голову псих заявился к нам на крышу и пропал. Мы-то тут при чем?

– Еще как при чем, если он там, внизу, умирает! – воскликнула Кислятина.

– Если так переживаете, спуститесь и сделайте ему искусственное дыхание рот в рот! – предложила Флорида.

– Да как он вообще сюда попал? – спросила Уитни, поворачиваясь ко мне. – Разве входные двери не заперты?

– Заперты, конечно! Наверное, кто-то его впустил через домофон! – Я огляделась в поисках виновника. – Именно так большинство из тех, кому не положено заходить в здание, внутрь и попадают.

– А вдруг он до сих пор здесь? – предположил Вурли. – Пусть кто-нибудь пойдет проверит.

Почувствовав, как все взгляды сошлись на мне, я вспыхнула от возмущения:

– Я управдом, а не охранник!

– Я схожу проверю. – Здоровенный молчун, ветеран Ирака, Черная Борода поднялся.

И ушел. На мгновение воцарилось молчание.

– Пока мы ждем, – заговорила Амнезия, – почему бы не дослушать историю про Чаза?

Судя по невнятному бормотанию, присутствующие поддержали ее предложение. Все были слишком взвинчены, чтобы просто сидеть и думать о случившемся.

– На чем я остановилась? – спросила Дама с кольцами.

– Чаз предложил вам работенку.

– Ах да. – Она взялась за концы дизайнерского платка и плотнее закуталась в него: холодало. – Когда Чаз Кавано назвал меня Александрой и велел снять усы, я их отклеила и немного расслабилась. А когда показал фотографии, я наконец поняла, чего именно он от меня хочет, – перевоплощения.

Она поправила волосы пальцами в кольцах. Мы ждали.

* * *

– Итак, позвольте нарисовать вам картину. Тридцать лет спустя. Другой вечер, другой мир, и я устраиваю вечеринку. Компания, обслуживающая банкет, пришла с отличными рекомендациями, но они запаздывают. Как и Гленн. Он обещал приехать прямиком из театра, с парочкой своих звезд, его шоу должно было закончиться сорок минут назад. Уже одетая и с уложенной прической, я перебрала пять пар туфель, поменяла украшения, передумала и поменяла обратно, и у меня еще оставалось время дать указания Эрве, как расставить кушетки на террасе вокруг костровой чаши: достаточно близко, чтобы гости могли разговаривать, но подальше от огня, чтобы никто не перегрелся. Помнится, ночь выдалась прохладная, как сегодня.

Я вышла на балкон и смотрела, как далеко внизу, вдоль Парк-авеню, проезжает поток такси. На такой высоте шум уличного движения казался заметно приглушенным, а перегнувшись через перила, можно было охватить восхищенным взглядом изысканный скверик в центре улицы. Кто-то наверняка подбирал подходящие друг к другу цветы и кусты, решал, какие деревья и куда посадить, а также выбирал скульптуры, которые менялись каждый сезон. У меня бы это неплохо получилось – сочетать цвета и темы. Меня всегда хвалили за превосходное чувство цвета. Глядя через перила, я частенько возвращалась мыслями к той давней вечеринке на крыше на Третьей Восточной улице.

«Мисс Кавано, поставщики прибыли», – провозгласил Эрве с порога террасы. Мой незаменимый Эрве. Надо же, у меня есть лакей. За его спиной экономка встречала небольшую группу официантов с подносами и тележками, проводя их на кухню.

В тот момент я осознала, как здорово все получилось в итоге, хотя поначалу выглядело запутанным, невероятным и сомнительным. Чаз Кавано и глазом не моргнул, когда я отклеила усы, – просто продолжал на меня смотреть. Честно говоря, его долгий, тяжелый взгляд в упор несколько нервировал. Однако, когда он показал фотографии сестры, я поняла, чего он хочет. Джесса Кавано выглядела точь-в-точь как я. Я будто смотрела на собственные фотографии, только одета по-другому и нахожусь в местах, где никогда не бывала. После моего согласия все тут же завертелось. Следующие пару дней Чаз старательно обучал меня, рассказывая все подробности их с сестрой детства; он дал мне кое-какие документы: я читала и перечитывала ее письма. Я сидела за антикварным письменным столом в квартире его сестры (одного этого стола хватило бы для оплаты моего обучения на последнем курсе в Пратт) и копировала ее почерк. Мы отрепетировали историю о том, куда Джесса сбежала, когда вернулась и почему никому не сообщала о своем возвращении. Я уверила себя, что это не ложь, а возможные варианты развития событий.

Конечно, время от времени мне не давал покоя вопрос, почему Чаз так уверен, что сестра больше не вернется. Но кому мы навредили? Адвокатам оплатили их услуги. Чаз получил наследство. Я позаботилась о том, чтобы Гленн попал на Бродвей. И к тому же получила образ жизни Джессы. Чаз уже умер. Он не женился и не завел детей, и я получила наследство еще и от него.

Дама с кольцами внимательно посмотрела на ближайших к ней слушателей.

– Разумеется, я часто думаю о нем и о той ночи, которая все изменила. Сильнее всего мне врезались в память его глаза. И облегчение, которое я почувствовала, глядя в них: облегчение от мысли, что могу перестать притворяться… и что не сижу на стороне крыши, где пропасть в семь этажей.

– И что потом? Вы так и жили тридцать лет сестрой Чаза? – спросил Дэрроу. – Не пытались выяснить, куда она пропала?

Дама с кольцами снова улыбнулась:

– В те времена не было фоточек по всему Интернету, по которым можно отследить кого угодно. Гленн был моим единственным близким родственником, и он все знал, поэтому никто бы не смог меня разоблачить и не стал бы интересоваться, куда я уехала. С родителями мы мало общались. Смену адреса и даже имени они бы приписали нашему богемному образу жизни. А вот благодаря деньгам я окончила магистратуру Школы изобразительных искусств.

Я открыла небольшую галерею в центре города, наняла сотрудников и в основном выставляла работы чернокожих концептуальных художников: Дэвида Хэммонса, Сенги Ненгуди и даже Элизабет Кэтлетт. Раз в год я устраивала выставку для себя. Ха! Как восхитительно пробираться сквозь толпу и слушать комментарии о загадочной художнице Алекс Шимер, которая никогда не приходит на собственные вернисажи. Вообще, на какое-то время Алекс стала в своем роде сенсацией. Чаз был в восторге. Немного грима, парочка париков, и – вуаля! – у меня есть фотографии неуловимой мисс Шимер для каждой выставки. «Застенчивая» художница никогда не давала интервью.

Жизнь фальшивой Джессы шла без сучка без задоринки. Только мы втроем знали тайну, и в наших же интересах было ее поддерживать. Случалось, конечно, разное… но я просто играла свою роль до конца – даже когда Чаз умер, и я беспокоилась, что какой-нибудь старый друг или давно потерянный родственник разоблачит меня на похоронах. И нет, я так никогда и не узнала, что произошло с Джессой. Я могла бы постараться, у меня в принципе имелись возможности это выяснить, но… – Дама с кольцами замолчала, выпрямилась и отвела глаза. – Я никогда не пыталась.

* * *

Дверь на крышу громко хлопнула, и мы подскочили. Черная Борода вернулся.

– В здании чисто, – сообщил он. – Вход заперт, следов взлома нигде не видно. Того типа здесь нет. Разве что он вошел в какую-то квартиру и заперся изнутри.

– А на тротуаре посмотрели? – спросила Кислятина.

– Да ну на фиг! Я на улицу не пойду.

Стало ясно, что все хотят разойтись по домам и надежно запереть за собой двери. Однако, прежде чем Дама с кольцами успела покинуть крышу, я подошла к ней, потому что в моей голове зрело предположение.

– Чаз убил сестру? Именно поэтому она больше не появилась, – наконец озвучила я свои подозрения.

Дама с кольцами заколебалась, на ее лице промелькнула гримаса, похожая на боль.

– По словам Чаза, люди в самом деле просто исчезают: путешествуют в отдаленные места с кем-то, кому доверяют… и кто не заслуживает доверия… и встречают трагический конец, о котором никто никогда не узнает. Чаз во всех деталях описывал, что именно могло произойти с Джессой. Ну вот такой он был, чертовски загадочный, – человек, изменивший мою жизнь. – Дама с кольцами медленно покачала головой. – Вряд ли он убил сестру.

И все же в ее голосе слышались сомнения. Она выглядела как человек, вполне удовлетворенный своей жизнью, но мне стало интересно, спокойна ли ее совесть, если эта жизнь, возможно, построена на убийстве. Впрочем, что тут скажешь.

– Если вы были настолько богаты, то как вообще очутились здесь, в «Фернсби»? – внезапно раздался голос Евровидения за моей спиной.

– А вот эту историю я, пожалуй, приберегу для следующей пандемии, – хмуро ответила Дама с кольцами.



Мы разошлись по домам. Я спустилась к себе и вместо того, чтобы записать невероятные истории сегодняшнего вечера, которые все еще в голове не укладывались, упала без сил и решила отложить все на утро. Улеглась в постель, но не могла заснуть. Боже, как меня достала бессонница! Из головы не выходила Дама с кольцами. Имея столько денег, почему она живет в такой дыре? Рассказала правду о себе или просто все выдумала? Тем не менее она мне нравилась. Очень нравилась. Интересно, скольким из нас, слушавшим ее историю, тоже есть что скрывать.

В тишине старое здание поскрипывало и постукивало, а затем послышались шаги – четко по расписанию. Мягкий шаркающий звук, будто кто-то в толстых носках скользит по полу.

Я похолодела от внезапной мысли: «А вдруг именно там все время прятался тот псих, Морти Гунд?»

Помучившись несколько секунд угрызениями совести, я встала, схватила свои универсальные ключи и бейсбольную биту, которую прежний управдом держал возле входной двери, и выскользнула в коридор.

В подвале было темно и холодно, половина лампочек на потолке перегорели, но света от мобильника хватало, чтобы осветить дорогу. Несколько тараканов бросились врассыпную, напомнив, что у меня еще и запасы отравы для них закончились.

Я поднялась на первый этаж. В длинном коридоре царила тишина. Подкравшись к двери, я прислушалась – тихо. Я осторожно вставила ключ в замок, повернула его и распахнула дверь ногой, поднимая биту и нажимая на выключатель одновременно.

Свет не зажегся. Ну разумеется, в нежилой квартире электричество отключено.

Я отступила назад, опуская биту, нащупала в кармане телефон и включила фонарик, заливший комнату слабеньким синеватым свечением. Пусто, не считая обшарпанной мебели. Слой пыли на полу оставался нетронут, за исключением моих следов, оставшихся с того раза, когда я проверяла, не текут ли трубы.

Я прошла через гостиную с битой в одной руке и телефоном в другой; затем через кухню-нишу – в спальню и в ванную, поводя фонариком из стороны в сторону. В квартире стоял странный запах – заплесневелый, как от сырых листьев. Окно спальни, наглухо закрытое, выходило на соседний пустырь, засыпанный щебнем и битым кирпичом, а за ним виднелся забор из сетки и часть Бауэри. Я прислушалась, но различила только приглушенные и никогда не смолкающие звуки старого здания.

В квартире точно никого не было. Я опустила бейсбольную биту, чувствуя себя идиоткой.

Вернувшись к себе, я упала обратно в кровать, не раздеваясь. Могу поклясться, что по-прежнему слышала те самые шаркающие шаги.

Я лежала в темноте до первых лучей солнца, а потом наконец уснула.

День двенадцатый

11 апреля 2020 года



Дни становились длиннее, и ежевечерние «выступления» теперь проходили перед самым закатом, а не в сумерках. Впервые за много лет я видела такой прекрасный вечер, как сегодня: кроваво-красные облака над городом отбрасывали на улицы зловещий отблеск, пока мы стучали по кастрюлям и вопили, – словно над нами разгорался гигантский костер.

Когда город затих, а световое шоу достигло кульминации, на улице под нами началась суматоха. На Баэури какой-то мужчина кричал в мобильный телефон. Сначала я подумала, что в конце концов все же обнаружили тело Гунда, но, судя по бессвязным фразам, долетавшим снизу, мужчина выскочил на улицу, чтобы позвонить в «скорую»: его партнер то ли умер, то ли умирал от ковида.

Осознав, что происходит, мы застыли от ужаса и слушали слабый, отчаянный голос, разносящийся по крыше. Вскоре послышалась сирена «скорой помощи», поднявшейся по Бауэри и остановившейся неподалеку. Затем заорали рации и раздались крики фельдшеров, переговаривающихся друг с другом. Никто не подошел к парапету посмотреть, что происходит. Через десять минут сирена, издав десяток воплей, взвыла и удалилась вниз по Бауэри. Снова стало тихо.

– Господь еще разок перевернул коробку с кроликами, – тихо сказала Королева.

Месье Рэмбоз прокашлялся.

– Я думаю, мы здесь делаем нечто невероятное, делясь историями перед лицом этой проклятой чумы. Может быть, стоит начать их записывать для потомков, – добавил он.

– Записывать? Да ни за что! – запротестовала Кислятина.

– Я уважаю ваши чувства, – отозвался Просперо, – но то, чем мы занимаемся здесь, на крыше, есть торжество человеческой натуры над ужасом и пошлостью вируса. Оно не должно быть забыто.

– Ой, да помолчите! – вмешалась Дама с кольцами. – Лично я буду бойкотировать наши собрания, если кто-то начнет записывать.

Я не могла ее винить после истории, которую мы слышали в прошлый раз.

Кайл Харлоу, конечно, будет рад-радешенек. Вчера, когда Джин в конце концов спустилась на пляж, он ее уже поджидал. Должно быть, он ломал голову, что ее так задержало, но после сцены с Дереком и Оливией Джин совершенно не тянуло на светское общение. Она неуклюже солгала, что в ресторане долго дожидалась, пока ей подадут завтрак, хотя на самом деле выпила только чашку кофе, да и ту принесли мигом.

– Если бы Боккаччо или Чосер не записывали истории людей, мы бы потеряли одни из лучших произведений западной классики, – настаивал Рэмбоз.

Тем не менее, Джин не могла отрицать, что в обществе Кайла чувствует себя более-менее в безопасности, надеясь, что при нем Дерек предпочтет держаться от нее подальше. Совершенно ненужная уловка, строго попеняла себе Джин. Дерек и Оливия отправились покататься на яхте. Вряд ли он еще в этот день появился бы в гостинице, и она это хорошо знала.

Кое-кто закатил глаза при упоминании западной классики. Предложение Рэмбоза поддержки не получило. Я, разумеется, держала язык за зубами – и все писала на диктофон.

К тому же Джин припомнила, что Кайл оказался паршивым защитником в то злополучное утро, когда Дерек перехватил ее у лифтов. Тогда Дерек не обратил на ее спутника ни малейшего внимания, и Джин сделала вывод, что только неожиданность их встречи толкнула его на безрассудное поведение. Видимо, поэтому он подстраховался, сказав Оливии, что они уже встречались. Дерек, похоже, основателен во всем.

– Да наплевать мне на западную классику и Чосера, – заявила Кислятина. – Если хотите что-то увековечить, стена в вашем распоряжении. А пока оставьте в покое наши истории.

И все же Джин от души надеялась, что ей не придется провести все время отпуска в компании Кайла Харлоу. Он, конечно, славный, но по манере держаться уж очень смахивает на Феликса. Меньше всего на свете ей хотелось пробудить в нем несбыточные надежды.

– «Декамерон»! – громогласно провозгласил Поэт, откидываясь на стуле.

Телефон зазвонил, когда Джин, собравшись позавтракать, уже выходила из номера. Это Мэб, сразу решила она, бросаясь назад. Должно быть, дочь позвонила именно сейчас, чтобы наверняка застать ее, как и вчера.

Все обернулись в его сторону.

Или же это может быть Кайл Харлоу. Потянувшись за трубкой, Джин вспомнила, что накануне он выспросил-таки у нее номер ее комнаты. Хорошо еще, она сообразила сказать, что снова ужинает с Алекосом и Шарлоттой, иначе он не отставал бы от нее весь день.

– Вот что здесь сейчас происходит, – улыбнулся он с довольным видом. – Я сидел здесь, слушая тех, кто прячется от чумы и рассказывает истории. Разве можно не вспомнить «Декамерон»?

И все же не отвечать сейчас на звонок рискованно – вдруг это и вправду Мэб? Джин все равно собиралась позвонить дочери – сказать, что в конце концов решила пока не возвращаться домой. Правда, она не станет обещать, что две последующие недели проведет именно на Тиносе, но уж об этом дочери знать незачем.

– Какой такой «Декамерон»? – поинтересовалась Повариха.

– Алло!

– Одно из литературных произведений сексиста-классика, – пояснила Амнезия.

– Доброе утро. Джин.

Поэт засмеялся длинным тихим смехом, прозвучавшим почти как свист, и все мы невольно замолчали.

Дерек. Я узнала бы этот голос из миллиона, подумала Джин, сожалея, что у нее не хватает духу бросить трубку.

– Да. – Поэт огляделся. – Позвольте рассказать вам историю о «Декамероне».

– Что тебе нужно? – спросила она почти грубо.

* * *

– Поговорить с тобой, что же еще. Хорошо провела вчерашний день? Я видел тебя на пляже с твоим престарелым обожателем. Скажи, неужели он вызвался защищать тебя от сомнительных личностей наподобие меня?

– Это случилось в начале года, когда никто не ожидал, что пандемия так жестоко ударит по Америке. Мы лишь недавно услышали новости из Уханя, и глобальная катастрофа оставалась лишь научно-фантастической теорией, а не печальной реальностью, в которой мы теперь застряли. Как бы то ни было, именно тогда вспомнили про «Декамерон».

Джин окаменела.

В экспериментальном колледже в центре города, где я преподаю, начался новый семестр, и мой курс поэзии вошел в свою колею. Примерно пятая часть студентов бросила занятия. Половина не сдавала задания вовремя. Двое или трое будут публиковаться. Один студент из пяти наборов сможет добиться известности. Некоторые из моих выпускников стали авторами бестселлеров, а я, в свои пятьдесят, все еще поэт-экспериментатор, этакий представитель богемы в семействе трудоголиков, где члены семьи соревнуются друг с другом, кто больше проработает сверхурочно. Только в искусстве можно быть «экспериментатором», не показывая никаких результатов. Будь я ученым, меня бы перестали финансировать давным-давно.

– Думай что хочешь, – отрезала она.

– Ты ранила меня в самое сердце.

Мои братья добились успеха, стали настоящими профессионалами. Как и их жены. У их детей высокий коэффициент интеллекта. У них есть загородные дома в горах за чертой Нью-Йорка. У них хорошие связи благодаря принадлежности к англиканской церкви, а один даже стал диаконом. Они владеют недвижимостью в Гарлеме. Один из братьев, Джек Колдвелл, чрезвычайно богат и дразнит меня из-за моей профессии. Его часто фотографировал Билл Каннингем на разных благотворительных балах и открытиях музейных выставок (в музеи Джек ходит исключительно ради этого). Представления Джека о поэзии находятся на уровне «Розы красные, фиалки голубые…»[77]. Моя мать, купившая недвижимость в Квинсе до того, как туда вытеснили тех, кто не мог позволить себе жить в Нью-Йорке, спрашивает меня, когда я наконец найду себе нормальную работу. Когда я женюсь? Не отправить ли ко мне ее парикмахера, чтобы меня подстригла? Когда я съеду с квартиры, которая, с точки зрения моих братьев, уместилась бы в чулане? Мать и братья избавились от отца. Нет, он не слабоумный. Просто не мог за ними угнаться. Что с ним? Они проконсультировались у своего друга-психиатра и состряпали некий диагноз на основании «Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам», рассматривающего каждый поступок как проявление психического заболевания, и поместили отца в один из тех самых загородных домов престарелых для избранных. Похоже, ему там нравится.

– Вовсе нет! – Она презирала себя за то, что при этих словах ее бросило в дрожь. – Кроме того, Кайл вовсе не престарелый. По возрасту он подходит мне гораздо больше, чем ты.

На свою зарплату преподавателя, работая лишь каждый второй семестр, я едва держусь на плаву в таком дорогом районе, в какой превратился Манхэттен еще в восьмидесятых годах. Я один из «культовых писателей», то есть мои книги не покупают.

– Не думаю. – Из голоса Дерека разом пропали веселые нотки. – Он тебя старше минимум лет на пятнадцать, а между нами разница – какая-то жалкая пара лет. – Он помолчал. – Если уж тебе так хочется их считать.

– Между нами целых десять лет разницы! – огрызнулась Джин. И, заранее ненавидя себя за этот вопрос, все же спросила: – Как ты мог видеть меня на пляже? Я думала, вы с Оливией отправились покататься на яхте.

Мой литературный агент объяснил, что рынок требует книг про «подружек» от чернокожих авторов, а за выпивкой цинично заявил, что белые феминистки из числа редакторов и книжных обозревателей проталкивают подобное в качестве литературного возмещения за то, как их семьи обращались с чернокожей прислугой. В детстве черные домработницы больше занимались этими будущими редакторами, книжными обозревателями и владелицами книжных магазинов, чем их родители, которых Вуди Аллен высмеивал в своих фильмах и которые больше времени проводили с психотерапевтом, чем с собственными детьми. Одна феминистка написала, что ее «выпестовала» черная женщина, и в ответ кто-то из непредсказуемых черных феминисток-маргиналов поинтересовался: «Получается, вы выросли в доме, где нанимали чернокожую прислугу?» За такую дерзость черную феминистку дружно осудило все движение феминисток, белые руководительницы которого настаивали на солидарности между черными, латиноамериканскими и белыми феминистками, и ей пришлось долго искать работу. В конце концов подвернулась низкооплачиваемая должность доцента в муниципальном колледже в Даун-Крик, штат Алабама.

– Совершенно верно. – Тон Дерека вновь стал легкомысленным. – Но условия для прогулки под парусом оказались неподходящими. Нам пришлось вернуться. Однако я польщен, что ты потрудилась узнать мой точный возраст. Меня это радует. Чертовски радует.

С тех пор как отделы продаж крупных издательских компаний стали диктовать моду в черной литературе, дошло до того, что превосходная поэтесса, Рита Дав, в прошлом поэт-лауреат США, заняла девяносто девятое место из ста среди чернокожих поэтов, авторов бестселлеров. Девяносто девятое! Как если бы сорняки лишили орхидею воды и питательных веществ.

Джин вздрогнула, почуяв опасность.

– Ну и зря. – Она незаметно перевела дыхание. – Что значит – неподходящие условия? Вчера весь день дул легкий бриз.

Мой агент – лицемер. Он смог купить большой дом на севере штата благодаря чернокожим женщинам, авторам бестселлеров, из списка его клиентов. Очень глупо с его стороны болтать про успех чернокожих писательниц: большинство из тех, кого я знаю, либо сидят без денег, либо вынуждены преподавать, как и я, чтобы заработать на жизнь. Правда, в отличие от них, я получил некоторую поддержку.

– Ты намекаешь, что мы прервали прогулку совсем по другой причине?

– Откуда же мне знать!

Двое моих студентов – супружеская пара, – работавшие администраторами в сфере искусств, предложили поискать какой-нибудь фонд, который выдал бы мне грант, позволяющий на год отказаться от преподавания. Я мог бы написать нехудожественную книгу о том, как белым поладить с черными. Этакий тренинг личностного роста (тема чернокожих, помимо книг про «подружек», – это то, что пользуется спросом) и разновидность старинного надувательства с индульгенциями, благодаря которым католическая церковь набила золотом сундуки в одиннадцатом и двенадцатом веках. Если купите мой товар, то проведете в чистилище всего год. Новомодный рекламный лозунг для продажи индульгенций звучит как «Купите мою книгу, и я отпущу вам грех расизма», и его гениально использовал покойный Джеймс Болдуин[78]. В наши дни куда больше людей подражают Болдуину, чем Элвису Пресли. Вот только нет у них его бархатной ярости и взгляда художника, внимательного к деталям. Болдуин входил в мою программу обучения в колледже, и могу сказать, что большинство его поклонников судят о нем скорее по выступлениям, чем по книгам. Болдуин учился в театральной студии в Нью-Йорке и в своей лучшей книге «Скажи мне, как давно ушел поезд» сделал главного героя актером – что стоило ему спонсорства «cемьи», то есть литературных кругов Нью-Йорка.

– Может быть, – Дерек вкрадчиво понизил голос, – ты думаешь, что я вернулся, чтобы увидеть тебя?

На входе в «Старбакс» на Деланси-стрит, собираясь взять свой обычный «гранде» с порцией эспрессо, я столкнулся с теми самыми студентами, супружеской парой.

– Нет! – Джин провела языком по внезапно пересохшим губам. – Такое мне и в голову не пришло бы.

Дело было в январе, за месяц до того, как правительство объявило чрезвычайную ситуацию в стране – то же самое правительство, которое сейчас утверждает, будто ковид ерунда, и не о чем волноваться, само пройдет. Как мы теперь знаем, первые признаки инфекции появились в декабре, но правительство заверяло, будто никакой опасности нет и проблемы возникнут только в «синих штатах». Вот до чего можно додуматься, когда слушаешь советы собственного зятя[79].

– Возможно. – Дерек вновь помолчал. – Но я позвонил не затем, чтобы обсуждать вчерашние дела. Я хочу знать, какие у тебя планы на утро.

– На утро? – Джин от души пожалела, что у нее нет готового ответа. – Ну… я пока еще не знаю…

– Стало быть, никаких, – сухо заключил он. – Тогда я заеду за тобой… скажем, через час.

– Нет, не заедешь!

– Почему это?

– Потому что я не намерена никуда с тобой отправляться!

Заявка на грант, составленная студентами от моего имени, была настоящим шедевром. Они искусно обошли подводные камни в вопросах о соответствии требованиям, предназначенные, чтобы бедные художественные организации даже не думали подавать на грант. От меня же требовалось только описать мой проект. И если спортивные залы закрыты из-за чрезвычайной ситуации в стране, то чтение книг о том, как поладить с чернокожими, способно заменить аэробику. Я представил студентам план и бюджет. Например: во-первых, при знакомстве не говорите о чернокожих спортсменах; во-вторых, не спрашивайте чернокожих женщин, сколько они берут за стирку; в-третьих, не интересуйтесь у чернокожих мужчин, пробовали ли они помаду для выпрямления волос; в-четвертых, не упоминайте Элвиса Пресли, а также Опру Уинфри; в-пятых, не рассказывайте историю о том, как вы впервые встретили негра; в-шестых, отучите своего ребенка от слова «черномазый»; в-седьмых, не проси́те чернокожих женщин выступить в роли вашего психиатра, – а если про́сите, платите им двести долларов в час.

– Да неужели?

Если раньше новым организациям выделяли средства на развитие, то сейчас фирма должна уже иметь немалый бюджет, чтобы претендовать на гранты. Таким образом, преимущество в сфере искусства получают опера и балет. Однако благодаря помощи моих студентов мне оставалось лишь поставить свою подпись и инициалы в нескольких местах.

– Именно так! – Джин судорожно сглотнула. – И в любом случае, Оливия…

Студенты держали в руках огромные термосы с кофе.

– Оливия сегодня утром устраивает поход в салон красоты, – ровным тоном сообщил Дерек. – Она поставила меня об этом в известность вчера вечером. Ей, видишь ли, хочется блеснуть на ужине у моей матери.

«Куда вам столько кофе?» – поинтересовался я.

– Что ж, тогда и мне, пожалуй, стоило бы посетить салон красоты, – мгновенно ухватилась за соломинку Джин. – Если уж ты настаиваешь на том, чтобы я тоже была на этом ужине… – Она перевела дыхание. – Зачем ты это сделал? Ты же должен понимать, каково мне сейчас!

«Мы проводим чтения классики на тему чумы, ведь как раз объявили чрезвычайную ситуацию в стране».

– Я и думал, что понимаю, – негромко ответил он. И добавил почти бесстрастно: – Не хочу, чтобы ты вернулась в Штаты. Хочу, чтобы ты осталась здесь.

Должно быть, идея принадлежала мужу. Каждый раз, когда я пытался представить студентам на занятиях стихи феминисток, латиноамериканцев, афроамериканцев, индейцев или азиатов американского происхождения, он возражал и обвинял меня в снижении стандартов или в политкорректности. Похоже, он нацелился на работу в качестве критика в «Сити джорнал». Этот парень, один из всезнаек с Манхэттена, постоянно перебивал других студентов и всячески старался показать, какой он умный. Еще и сыпал именами знаменитостей, намекая на близкое знакомство с ними. По нему не скажешь, что оба его прадеда были радикалистами, прибывшими сюда в начале 1850-х годов. Они участвовали в Гражданской войне в составе группы иммигрантов, сражавшихся с армией конфедератов в битве при Геттисберге[80].

– Зачем? – Джин била крупная дрожь. – Зачем?

Он писал стихи настолько абстрактные и заумные, что их невозможно было читать, а на просьбы пояснить язвительно отвечал: «Мое дело – знать, а ваше – додумываться». Его стихи походили на загадки, но, в отличие от них, если выведенный из себя читатель говорил: «Ладно, я сдаюсь!» – то выглядел как неотесанный чурбан, ничего не смыслящий в поэзии.

– Потом скажу. Возьми с собой шляпу. Солнце на воде печет просто безжалостно.

– Но я же не могу… – простонала она.

Тем временем его супруга использовала поэзию с целью поквитаться с отцом, возглавлявшим одну из социальных сетей. Например, бранила его за то, что не прислал за ней лимузин, чтобы отвезти в элитную школу – в трех кварталах от их квартиры на Парк-авеню.

Дерек, однако, не желал ничего слушать.

«Профессор Колдвелл, почему бы вам не пойти с нами? Обед прилагается».

– К девяти часам будь у ворот, – приказал он. – Смотри, не опаздывай.

А почему бы и нет? Я собирался пообедать со своим агентом, но он отменил встречу ради «важного» клиента. Вряд ли он читает книги, приносящие ему немалый доход. И вообще в литературные агенты он попал случайно. Начинал в качестве официанта в доме, где обедали руководители подразделений в те времена, когда стали популярны «мятежные книги», как их цинично назвали в отделе продаж одного издательства. Они как раз искали чернокожих редакторов, и некий известный издатель, выпив лишнего, предложил: «А как насчет Джека?» – который в тот момент наливал воды одному из руководителей. Вот так Джек из официанта превратился в редактора. Через некоторое время он ушел из издательства и стал литературным агентом. Сейчас ему уже за шестьдесят.

– И повесил трубку прежде, чем Джин успела крикнуть, что никуда не пойдет. Она так и осталась стоять, слушая, как из трубки доносятся отрывистые бездушные гудки. Швырнув трубку на рычаг. Джин с минуту свирепо смотрела на телефон, почти надеясь, что Дерек позвонит снова и даст ей шанс ответить ему отказом. Но телефон зловеще молчал, а поскольку Джин понятия не имела, откуда звонил Дерек, то и предпринять не могла ровным счетом ничего.

Я спросил моего студента, где будут проходить чтения. Он ответил, что в «Кенкелеба-хаус», в художественной галерее на Второй Восточной улице, дом двести четырнадцать.

Лицо ее горело, и почти неосознанно Джин повернулась к зеркалу, чтобы взглянуть на свое отражение. Этого просто не может быть, думала она, машинально оценивая все достоинства и недостатки своего наряда и прикидывая, не переодеться ли. Выбирать особенно не из чего, она ведь не захватила с собой полный гардероб модной одежды, но кремовая рубашка-поло и того же цвета шорты выглядят очень уж потрепанными. Бедра чересчур полные – вечная причина для огорчений, зато ноги выглядят вполне пристойно и, быть может, отвлекут его внимание…

Погоди! – одернула себя Джин. О чем это я думаю? Я ведь не собираюсь встречаться с Дереком. Верно? Верно. Все мои хлопоты насчет внешнего вида – чисто умозрительные, потому что я останусь в номере до самого обеда. Пока не минет всякая возможность даже случайно столкнуться с Дереком.

Эта галерея расположена в здании с потрясающей историей. Оно известно под названием «Хенингтон-холл» и, согласно строительной лицензии, было построено в 1907 году как шести– и двухэтажное здание. Спроектировал его архитектор Герман Хоренбургер для Соломона Хенига – вероятно, в качестве места для собраний членов местной еврейской общины. С 1974 года в нем находится «Кенкелеба-хаус». Ее куратор предложил студентам использовать помещение для проведения чтений. Похоже, они и ему помогли с грантами для галереи.

Джин рассеянно провела рукой по шее – ладонь оказалась влажной. О Господи! Стоило ей всего лишь поговорить с Дереком по телефону – и ее бросило в пот, словно она перегрелась на солнце. Из-за Дерека она превратилась в комок эмоций и нервов, потеряла всякую способность трезво мыслить.

Чтения назначили на послеобеденное время – по образцу оригинальных послеобеденных посиделок с рассказами группы людей, сбежавших в сельскую местность из зачумленной Флоренции. Обед тоже входил в программу: вегетарианская пицца, авокадо, сэндвичи с огурцами, брокколи, морковь, сельдерей, сыр, зеленый чай и кофе из «Старбакса». На десерт предлагали кексы и клубнику. Я решил присоединиться.

С этим пора кончать.

За длинным столом собрались представители самых разнообразных расовых и гендерных групп нашего Нижнего Ист-Сайда, вполне заслуживающего звание «города ботанов». Супруги раздали материалы для чтения, содержавшие примечания, которые иногда были длиннее самих историй.

Сбросив одежду, Джин вновь отправилась в душ, включила холодную воду – и не вылезала из душа до тех пор, пока не продрогла. Затем, швырнув рубашку и шорты в корзину для грязного белья, она надела простенькую хлопчатобумажную блузку с короткими рукавами и джинсовую юбку длиной почти до колен. И прилично, и не слишком официально, с удовлетворением решила Джин.

Первой выступила жена.

Снова зазвонил телефон.

«Эта идея принадлежит мне и моему мужу. Слушая новости из Уханя, мы решили, что неплохо бы почитать классическую литературу про прошлые эпидемии чумы – „Декамерон“ Боккаччо, а также Чосера, Шекспира и Дефо, – а заодно познакомиться друг с другом». Она повернулась к мужу. «Дорогой, ничего не хочешь добавить?»

Джин без сил опустилась на край кровати, глядя на телефонный аппарат, как кролик на удава. А потом, опять же поскольку звонить могла и Мэб, сняла трубку.

«Разумеется, эпидемии чумы опустошали и Нью-Йорк, но, получив европоцентричное образование, лично мы считаем, что только европейцы создавали классику. Давайте начнем с „Декамерона“».

– Это вы, Юджиния?

Он рассказал про Боккаччо, его эпоху и про историю чумы во Флоренции. Нес всякую чепуху, бросая блудливые взгляды на присутствующих женщин. Получив указания, некоторые участники задержались, чтобы пообщаться. Я разглядывал картины на стенах галереи.

Кто же еще?! Джин едва сдержала душераздирающий стон.

К следующей встрече участники прочитали заданные отрывки из «Декамерона».

– Привет, Кайл, – с трудом выдавила она. – Послушайте, я сейчас не могу говорить. Я как раз собиралась в душ и… Словом, извините, но…

«Кто хочет высказаться по поводу прочитанного?» – спросил муж.

– Ничего страшного. Я буквально на пару слов.

«Это же гомофобия. Однополая любовь названа противоестественной», – заговорил чернокожий драматург-гомосексуалист.

Ох, до чего же тупой!

«Где вы такое обнаружили?»

– Я и сам, собственно, еще не одет. Проспал.

«Вторая новелла первого дня. Когда он отправляет еврея Авраама в Рим, тот находит, что „все они вообще прискорбно грешат сладострастием, не только в его естественном виде, но и в виде содомии, не стесняясь ни укорами совести, ни стыдом“[81]. То есть однополой любви следует стыдиться?»

– Что ж, тогда…

– Как бы то ни было, я хотел предложить вам сегодня куда-нибудь отправиться. Вместе. Я еще почти не видел острова, а вы, насколько мне известно, и вовсе не покидали гостиницу, так что я подумал: если взять напрокат машину…

«А в третьей новелле второго дня, когда аббат собирается заняться любовью с Алессандро, выясняется, что он не мужчина, а женщина, – вставила белая трансгендер, куратор одного из известных музеев. – У Боккаччо некоторые персонажи переодеваются в одежду другого пола, скрывая свою личность. Мы упорно боролись за право на свою идентичность, а вы навязываете нам историю, в которой персонажи боятся обнаружить себя».

– Я не могу.

«Мэм, мы не знали…» – заговорил муж.

Джин знала, что потом, скорее всего, пожалеет об этом, но провести весь день в компании Кайла Харлоу было выше ее сил. Намерения у него наилучшие, однако своей самоуверенной настырностью он ее в гроб загонит. Заглушив голос совести, Джин отважно продолжала:

«Обращайся ко мне „они“. Ты такой же мудак, как и Боккаччо!»

– Я… э-э-э… я уже условилась кое с кем встретиться.

– Вот как? – Кайл явно опешил, задетый отказом за живое. – Я его знаю?

«А скучать явно не придется!» – подумал я, глядя, как этот кичливый всезнайка извивается ужом на сковородке под градом вопросов.

Джин едва не вскрикнула. До чего же он похож на Феликса – даже больше, чем ей казалось вначале!

В галерею въехал танцор в инвалидном кресле, протеже Дэвида Тула[82], выступавшего за предоставление больших возможностей для самовыражения актерам и танцорам с ограниченными возможностями. Он весь раскраснелся и был так зол, что едва мог говорить.

– Нет, не знаете, – ответила она твердо. – А теперь извините, мне надо идти.

«Боккаччо употребил слово „калека“! Как омерзительно!»

– Да, разумеется. – Кайл и не думал скрывать разочарование. – Желаю вам приятно провести день.

«Где именно?» – спросила жена.

Джин была уверена, что в душе он желает ей как раз обратного, но ее положения это не облегчало. Теперь ей предстояло избегать уже двоих мужчин. Опять она загнала себя в тупик!

«В первой новелле второго дня: „Мартеллино отвечал: «Я расскажу тебе как: я прикинусь калекой, а ты с одной стороны, Стекки – с другой – пойдете, поддерживая меня, как будто я сам по себе не в состоянии идти, и представитесь, что хотите вести меня туда, дабы тот святой исцелил меня»“, – процитировал танцор. – Здесь насмешка над людьми с ограниченными возможностями. Выбрав такую цитату, вы, получается, соглашаетесь, что это забавно и можно притворяться человеком с ограниченными возможностями в целях мошенничества? Я кажусь вам смешным?»

Стало быть, ей остается либо, сказавшись больной, весь день проторчать в номере, либо совершить немыслимый поступок – отправиться на яхте с Дереком.

Прежде чем супруги успели вымолвить хоть слово в свою защиту, запротестовал директор радикального театра в даунтауне: «В книге все про богачей! Короли и королевы, обеспеченные люди. Как и сегодня, если коронавирус доберется до наших берегов, богатенькие сбегут в Хэмптонс или на свои яхты, оставив бедняков страдать от чумы. И получат экспериментальное лечение, недоступное для обычного населения. Пока те несколько человек рассказывали истории на вилле во Флоренции, телеги с трупами заполняли улицы, семьям приходилось держаться подальше друг от друга. Боккаччо благоволит богатым. Почему вы взяли этого подхалима богатеев? Похоже, вы выбрали персонажей, отражающих либертарианские ценности вашего поколения. Вы можете позволить себе роскошь тратить время на чтение!» Он сел на свое место.

Джин шумно выдохнула. Ну и выбор, врагу не пожелаешь! Как может она провести утро с Дереком, если он жених Оливии? Она и так уже натворила достаточно, чтобы их поссорить, а что не со зла – так от этого никому не легче.

«Я лишь пришел сказать, что больше не буду посещать эти чтения», – заговорил редактор бруклинского художественного еженедельника.

Джин тяжело вздохнула и, подойдя к распахнутым окнам, с грустью оглядела недосягаемые красоты местного пейзажа. А, к черту! Неужели она и впрямь целый день просидит в четырех стенах только потому, что у нее не хватает духу постоять за себя?

Ну уж нет!

Он подошел к супругам и встал рядом. Если бы их назначили «королем и королевой» (подобно титулам ведущих собраний в «Декамероне»), можно было бы сказать, что революция уже началась. Редактора трясло.

Вернувшись в спальню, Джин взяла сумочку, темные очки и направилась к двери. Она идет завтракать, а если Кайлу Харлоу – или тому же Дереку это не понравится, тем хуже для них!

И все же, выйдя из лифта, она беспокойно огляделась. Храбриться у себя в номере куда как легко, но сейчас уверенность Джин в себе слегка поблекла.

«Боккаччо, Данте и Чосер с его настоятельницей и историей, в которой евреи убивают школьника за песнопения во славу Девы Марии, – все эти бездельники были антисемитами! Во второй новелле первого дня читаем: „Душа этого достойного, мудрого и хорошего человека, по недостатку веры, будет осуждена. Поэтому он принялся дружески просить его оставить заблуждения иудейской веры и обратиться к истинной христианской, которая, как он сам мог видеть, будучи святой и совершенной, постоянно преуспевает и множится, тогда как, наоборот, его религия умаляется и приходит в запустение…“ Заблуждения иудейской веры? Совершенство христианства? Раз вы выбрали такой текст, то наверняка разделяете антисемитские взгляды автора на иудаизм!»

– Эгей, Джин!

«Но это же величайшие шедевры мировой литературы!» – воскликнул муж в спину оскорбленно удаляющегося редактора.

Услышав оклик Шарлотты, она на миг застыла как вкопанная, но сумела обернуться с вполне беззаботным видом.

Раздался всеобщий ропот. Я наслаждался моментом. Налил себе кофе и откинулся на спинку стула. Представление становилось все занятнее.

– Доброе утро.

В дискуссию вступила редактор феминистского журнала «Репрессии». Она отлично писала на бумаге, но, выступая перед большой женской аудиторией, рвала мужчин в клочья, и зрители требовали их крови, топали ногами и улюлюкали, а затесавшиеся мужчины получали гневные взгляды – те, кто не направился к выходу.

– Доброе утро, – эхом отозвалась Шарлотта, одобрительно оглядев ее с головы до ног. – Отлично выглядишь. По-моему, ты уже немножко загорела.

– Да, мне тоже так кажется. – Джин гадала, отчего у сестры обеспокоенный вид. – Что-нибудь случилось? – спросила она, подавив нервную дрожь.

«Я считаю Боккаччо заядлым мизогинистом, – с дрожью в голосе произнесла она. – Он называет женщин „ненадежными, своевольными, подозрительными, малодушными и боязливыми“, или вот: „Мужчина – глава женщины, и без мужского руководства наши начинания редко приходят к похвальному концу. Но где нам достать таких мужчин?“. Да как вы осмелились предложить нам подобную женоненавистническую чушь? Его поэма „Корбаччо“ высказывается о женщинах еще хуже! А затем вы нам Чосера собираетесь читать? Еще один яростный противник женщин! Именно он перевел „Роман о Розе“, в котором, как выразился один ученый, женщины „вздорны, спесивы, придирчивы, всем недовольны и глупы; они неуправляемы, непостоянны и ненасытны“. Чосер перевел эти нападки, а затем ему пришлось в качестве извинения написать поэму „Легенда о хороших женщинах“!» Редактор повернулась к жене с возгласом: «Да как вы можете жить с мужчиной, который дает нам читать подобный бред?»

– Да нет, ничего особенного, – покачала головой Шарлотта. – Я, собственно, шла к тебе. Хочу попросить об одной услуге.

«Почему бы вам не выбрать что-то из американской литературы? – вмешалась чернокожая женщина, художник по костюмам, чьи работы часто использовали в спектаклях на Бродвее. – Взять хоть Уильяма Уэллса Брауна, чернокожего драматурга, написавшего пьесу под названием „Побег, или Прыжок к свободе“, в которой врачи наживаются на эпидемии желтой лихорадки. Разве сейчас не то же самое происходит с компаниями „Модерна“, „Пфайзер“, „Кодак“, „Джонсон-энд-Джонсон“? Они соревнуются в создании вакцины. Тот, кто добьется успеха, принесет прибыль своим инвесторам. Но вместо Уэллса вы выбрали расистский „Декамерон“!»

– Об услуге? – Джин охватило недоброе предчувствие. – Да, конечно. О какой?

«Да как же он может быть расистским? Там ни слова про чернокожих!» – заговорил муж.

– Ты лучше сначала выслушай, а уж потом соглашайся, – хмыкнула Шарлотта, взяв ее под руку. – Слушай, ты не против того, чтобы провести утро с Дереком?

«В этом-то и проблема. В те времена во Флоренции жили черные женщины, но про них даже не упоминается. Боккаччо на них было наплевать!» Она уселась на место.

– С Дереком?!

Видимо, замешательство Джин отчасти отразилось на ее лице, потому что Шарлотта торопливо добавила:

Остальные возмущались отношением Боккаччо к их группам. Обед плавно перешел в ужин: было уже пять вечера, и супругов критиковал пуэрториканский художник-муралист, живущий в Нью-Йорке, – он жаловался на отсутствие визуальных образов чумы.

– Да, я понимаю, что прошу слишком многого, но он, кажется, считает, что тебе понравится. Оливия тоже отправилась бы с вами, но ей сегодня делают прическу, а у нас с Алекосом дел по горло…

«Как насчет изобразить последствия эпидемий, принесенных на американский континент европейцами, для коренных народов? На рисунках ацтеков можно видеть больных и умирающих!»

Супруги увяли под градом нападок. Жена выглядела полностью разбитой. Ее самонадеянный муж продолжал защищаться. Он назвал критику составленного им списка книг частью культуры отмены, переворота в литературе, направленного на вымарывание западной классики. Один за другим, все ему возразили, что это их культуру пытаются отменить.

«Посмотрите на программу, скажем, Принстона или Гарварда, и увидите, что западной культурой занимаются не меньше сотрудников, чем работают на „Дженерал моторс“. И тем не менее вы всегда притворяетесь, будто обязаны спасти западную цивилизацию, которая давно перестала бы существовать, если бы не мусульманские ученые, сохранившие книги, признанные христианскими вандалами языческими!» – заявил чернокожий писатель.

В конце концов мне стало жаль «короля и королеву».

Джин облизала пересохшие губы.

Я вспомнил, что они подготовили для меня заявку на грант ради возможности на целый год отказаться от преподавания и написать собственную книгу – по личностному росту, обучающую белых ладить с черными. И супруги не взяли с меня ни цента. А я из тех людей, кто придерживается принципа «ты мне – я тебе». Именно так принято вести дела в Теннесси, откуда родом мои родители.

– Это Дерек попросил тебя передать приглашение? – наугад спросила она, и Шарлотта утвердительно кивнула.

Я поднялся с места. «Мне кажется, вы несправедливы к молодым людям. Какой смысл обвинять их? Всю жизнь им внушали, будто никакой цивилизации не существует за пределами того, что американские профессора называют западной цивилизацией. Только она заслуживает изучения и размышления. С приходом пробужденного[83] поколения произошло, так сказать, изъятие западной цивилизации с рынка – как если бы производитель автомобилей отозвал модель с ненадежными тормозами. Мы же не хотим вовсе избавиться от машины только из-за бракованных тормозов». Пытаясь стать посредником в примирении сторон, я обратился к «королю и королеве»: «По мнению ваших критиков, нам следует рассмотреть предвзятую позицию выбранных вами авторов в отношении евреев, чернокожих, людей с ограниченными возможностями или нетрадиционной сексуальной ориентацией так, как если бы они писали свои произведения в наше время».

– Ну да, а почему бы нет? То есть он, конечно, почти тебя не знает. Оливия говорила, что на следующий день после приезда ты столкнулась с ним в лифте, да еще вчера утром вы немного поболтали втроем, но Ангелиди скорее удавятся, чем не соблюдут приличий.

– Джин не знала, что и сказать. То есть знала, но сказать как раз никак не могла. Видимо, она недооценила Дерека.

Некоторые из слушателей закивали.

– По-моему, – торопливо излагала Шарлотта, – с его стороны очень мило пригласить тебя. И я уверена, что вид острова с моря тебе понравится. Кроме того, как я уже сказала, ты окажешь мне услугу. Мне бы очень не хотелось его обидеть.

«Но разве это не цензура?» – запротестовал муж.

– Да, конечно, – бесцветным тоном отозвалась Джин. Теперь, когда она была в курсе финансовых дел сестры, опасения Шарлотты ничуть ее не удивляли. – Да, я понимаю.

Ну вот, я ему спасательный круг бросаю, а он все никак не заткнется!

– Я так и знала, что поймешь! – Шарлотта крепко сжала ее руку. – Ты вот еще о чем подумай: многие женщины были бы польщены, если бы их пригласил на прогулку молодой красавец вроде Дерека. Я хочу сказать, с его точки зрения, ты тетя его невесты.

«Что же, если кому-то из участников хочется заняться цензурой, „Декамерон“ пропитан назидательностью и проповедует христианство».

Для него я вовсе не тетя его невесты! – с отчаянием подумала Джин. Ох, Шарлотта, если бы ты только знала… Ты ни за что на свете не стала бы меня уговаривать.

«Он прав!» – воскликнул кто-то с акцентом.

– Ну, что скажешь?

Новый участник дискуссии представился русским поэтом, который приехал по программе культурного обмена. Он встал с места и повторил: «Профессор прав. „Декамерон“ полон назидательности. Организаторы чтений способны распознать нравоучительность в чем угодно, кроме западной классики. Именно поэтому они не включили в список литературы произведения одного из великих писателей на тему чумы, Марины Цветаевой!» Он поднял книгу стихов «Москва в чумном году»[84]. «Вы, жители западных стран, невежественно полагаете, будто русские художники только и делали, что рисовали пропагандистские плакаты про пятилетки – в отличие от Боккаччо, прекрасно образованного и воспитанного в благородной семье, или Чосера, всегда имевшего хорошую работу, или Данте, который служил приором Флоренции. Цветаева не только написала про „чуму“ в Москве; вся ее жизнь была чередой бедствий, которые привилегированные американцы даже понять не в состоянии.

Шарлотта выжидательно смотрела на нее, и Джин поняла, что не сможет отказаться. Или же она просто нашла для себя подходящий повод согласиться на эту прогулку? Не пора ли честно признаться себе самой, что Шарлотта здорово ее выручила? Ведь на самом-то деле ей очень хочется побыть с Дереком…

– Я только… – Джин взглянула на часы, – я еще не завтракала.

Наш народ закалялся испытаниями, а вы вели изнеженный образ жизни. Если вдруг коронавирус появится здесь, в Америке, давайте честно признаем: американцам никогда не придется чем-то жертвовать. Во время пандемии вы так и будете наслаждаться едой в ресторанах и кабаках, так и будете толпиться на пляжах, вдыхая и выдыхая воздух с заразой от летучих мышей. Смогли бы вы вынести невероятные потери, которые понесли мы во время Второй мировой войны, когда враг окружал наши города? Смогли бы вы выстоять зимой в Ленинграде, где мы продержались почти девятьсот дней? Нет, ничто не должно мешать вашему, американцев, праву веселиться. „Черная пятница“, один из священных капиталистических праздников, – идеальный образ вашего общества: если ты недостаточно быстр или недостаточно жаден, тебя затопчут. Вы понятия не имеете о страданиях. Вы заплыли жиром. Авиакомпаниям пришлось увеличить размер кресел, дабы в них уместились ваши жирные зады, а вы по-прежнему отвечаете в опросах, что страна движется в неверном направлении. Вы ленивые. Избалованные. Нам, русским, жизнь медом никогда не казалась. Марине тоже пришлось несладко, и тем не менее она писала короткие стихи, подобные самоцветам. Возьмем хотя бы одно, написанное в Вербное воскресенье 1920 года».

– Не беда. – Шарлотта обвила рукой ее талию и настойчиво повлекла сестру к ресторану. – Скажу, чтобы тебя сразу обслужили. Что ты хочешь на завтрак? Яичницу с беконом\'? Булочки с острым сыром?

Он закрыл глаза, подобно Андрею Вознесенскому, читающему стихи, – и выражение лица у него было такое же напряженное, – и продекламировал:

– Хватит одного тоста, – уныло отозвалась Джин, осознавая, что помимо воли уже приняли приглашение Дерека.

Итак, опять он победил. Боже, неужели всего лишь неделю назад ее главной проблемой было решить, какую одежду взять с собой на отдых? С тех пор ее жизнь стала похожа на американские горки.

«„Я страшно нищ, Вы так бедны,Так одинок и так один.Так оба проданы за грош.Так хороши – и так хорош…Но нету у меня жезла…“– Запиской печку разожгла…

В отличие от выбранных вами представителей буржуазии, имевших, подобно Петрарке, покровителей, Цветаева жила в такой нищете, что в девятнадцатом году человек, попытавшийся ее ограбить, увидев невыносимые условия ее жизни, предложил ей деньги. Ваши герои Данте, Боккаччо и Чосер имели связи с аристократией, а Марина писала, что во время московской „чумы“ у нее было только одно платье, и шутила про это».

10

Он снова принялся цитировать: «„Мой день: встаю – верхнее окно еле сереет – холод – лужи – пыль от пилы – ведра – кувшины – тряпки – везде детские платья и рубашки. Пилю. Топлю. Мою в ледяной воде картошку, которую варю в самоваре. Самовар ставлю горячими углями, которые выбираю тут же из печки. Хожу и сплю в одном и том же коричневом, однажды безумно-севшем, бумазейном платье, шитом весной семнадцатого года за глаза, в Александрове. Все прожжено от падающих углей и папирос. Рукава, когда-то на резинке, скручены в трубу и заколоты булавкой“»[85].

Джин давилась последним кусочком тоста, когда увидела, что к ней идет Дерек. В темно-синей обтягивающей майке и в того же цвета шортах он выглядел таким беззаботным и на удивление близким, что у Джин мгновенно пересохло во рту. Она торопливо запила тост последним глотком кофе.

«Марина, оказавшись не в состоянии содержать своих дочерей, отправила их в детский дом. Одна из девочек заболела малярией, вторая умерла от истощения. В следующий раз, выбирая автора, писавшего на тему чумы, возьмите кого-нибудь, кто стал ее жертвой, но все равно находил в жизни радостное и смешное. А не кого-то из тех, кто водит дружбу с королевскими особами. Да, кстати, права женщин, говорите?» Он повернулся к феминистке, обвинявшей Боккаччо и Чосера в женоненавистничестве. «Мы всегда далеко вас опережали. Есть ли лучший способ раскрепостить женщин, чем дать им в руки оружие? Восемьсот тысяч советских женщин сражались плечом к плечу с мужчинами в войне с нацистами. Немцы, которые поставили немецких женщин на пьедестал и обращались с ними по-рыцарски, одновременно убившие миллионы неарийских женщин, были потрясены, увидев, как сражаются наши женщины рядом с мужчинами. Одна из них, Лидия Владимировна Литвяк, прозванная Белой Лилией Сталинграда, сбивала немецких асов и не сдавалась, даже когда ее самолет подбили. Есть мнение, что она не погибла, и кто-то видел, как ей удалось уйти от преследующих ее немецких истребителей. Во всем мире было всего две женщины-аса, и Лидия Литвяк – одна из них. Вы, американцы, жертвовали собой во время Второй мировой войны, но теперь позабыли, что такое страдание. И голод».

– Привет, – сказал Дерек и, развернув свободный стул, оседлал его, опираясь локтями о спинку. – Ты готова?

– Нисколько, – ответила Джин ядовито, – но разве тебя это интересует? Скажи, и часто ты назначаешь свидания, пользуясь услугами посредников?

Он уселся на место. Воцарилось молчание. Я думал про Лидию Литвяк. Встанет ли наша эгоистичная нация плечом к плечу, защищая друг друга от вируса, как сделали советские мужчины и женщины, оборонявшие Сталинград? Остальные наверняка думали о том единственном платье Марины Цветаевой. Оно стало как бы олицетворением этого собрания. Может, именно поэтому феминистка, которая так нападала на моего студента, сейчас сидела, уставившись на свои туфли – скорее всего, купленные с семидесятипроцентной скидкой в магазине «Сакс на Пятой авеню». Мужчины одевались в магазинах «Кельвин Кляйн», «Ральф Лорен» и «Найк». Весьма вероятно, их вещи изготовлены с использованием детского труда. Возможно, услышав, каково пришлось Марине, чернокожая художница по костюмам задумалась о неплохой медицинской страховке от своего профсоюза. Ее дети никогда не заболеют малярией и не умрут от голода. Танцор с ограниченными возможностями точно знал, что будет востребован в США и за рубежом из-за кампании по продвижению прав инвалидов, которая также помогает привлечь внимание к таким прекрасным поэтам, как Джиллиан Вайзе. Во всех зданиях университета есть лифты и пандусы. Как и все остальные участники чтений, он не испытывал неудобств.

Губы Дерека чуть заметно дрогнули.

Услышав впечатляющие слова Марины, некоторые тихонько всхлипывали. Муж тоже выглядел растроганным и держал жену за руку. Солнце цвета патоки опускалось в реку Гудзон, и, как я и думал, послышались предложения заказать ужин. Я заранее позвонил в «Грабхаб», и наконец еду доставили. Посыльный положил три больших пакета на стол и ушел. Внутри оказались пирожки, похожие на обычные, но с другой начинкой – с пои, традиционной гавайской пастой из клубнелуковицы таро. Участники принялись за еду и, распробовав, одобрили мой выбор.

– Так у нас, стало быть, свидание?