Глава 35

— Я хочу уехать из города, — не поворачиваясь, произнесла Рита. Она стояла на маленьком балконе, утренний ветерок играл полами прозрачного пеньюара, вдувая целые ярды материи сквозь дверь в комнату.



— Хорошо, — ответил Ларри. Сидя за столом, он ел сэндвич с омлетом.

— Это улучшает ловкость и быстроту движения, мэтр.

(опять пауза)

Она обратила к нему свое осунувшееся, измученное лицо. Если в тот день, когда Ларри встретил ее в парке, она выглядела на элегантные сорок, то теперь Рита напоминала женщину, танцующую на хронологическом лезвии, разделяющем «под шестьдесят» от «далеко за шестьдесят». Между пальцами у нее была зажата сигарета, кончик ее дрожал, выпуская трепещущие струйки дыма, когда она подносила сигарету к губам и затягивалась не вдыхая.

— Покажи… Что надо сделать?

— Я говорю серьезно.

— Надо закатить это, только с помощью ног, не прикасаясь руками между вот этих камней, мэтр.

— Я знаю, — ответил Ларри, — и я вполне согласен с тобой. Мы должны это сделать.

Мишка показал два камня, поставленные как ворота.

Ее лицо обмякло с каким-то облегчением, и с почти (но не совсем) бессознательным раздражением Ларри подумал, что от этого она стала выглядеть еще старше.

— А что будете делать вы?

— Когда?

— Мы будем мешать и закатывать это вон туда, между тех камней. Только возьмите себе ещё воина, мэтр.

И тут Большой Вождь, кивнув одному из воинов, скинул с себя тяжелый плащ, в котором стоял до сих пор и вошел на площадку.

— А почему бы и не сегодня? — спросил он.

Места в пещере было маловато, но землянам надо было спасать свои шкуры, это они уже интуитивно поняли.

— Ты славный мальчик, — сказала Рита. — Хочешь еще кофе?



— Я налью сам.

И постарались на совесть. Конечно, глухое пространство в теле горы — не футбольное поле, мешок — не настоящий мяч, а на ногах не кроссовки, а грубая обувь с жесткой подошвой, но сидели в головах главные приемы обмана и передач, которых вождь, конечно же, не знал.



— Чепуха. Сиди на месте. Я всегда приносила мужу вторую чашку. Он настаивал на этом. Хотя за завтраком я видела только его волосы. Остальное скрывалось за «Уоллстрит джорнэл» или за каким-нибудь скучнейшим произведением литературы. Чем-то не просто значительным или психологически глубоким, но определенно беременным значительностью. Белль. Камю. Мильтон. А вот ты совсем другое дело. — Она оглянулась через плечо по пути в кухню. — Преступно было бы прятать твое лицо за газетой.

Он был силен и ловок, а мальчишки — юркие как ящерицы, сыгранные на пустыре старого двора и знавшие, что надо делать на уровне подсознания, разносили его вместе с сильным молодым воином в пух и прах на глазах своего же народа. Те, кто со своими малышами уже ушел отдыхать в свои кельи, вернулись, услышав подозрительный шум и теперь весь объём пещеры заполнял густой азартный гул, вскрики одобрения и поддержки.



Он слабо улыбнулся. Ее остроумие сегодня утром казалось наигранным, как и весь вчерашний день. Ларри вспомнил об их встрече в парке и то, как он подумал, что ее разговор напоминает россыпь бриллиантов на зеленом сукне бильярдного стола. Со вчерашнего же дня это больше стало похоже на блеск циркония — подделки, хоть и великолепной, но все же остававшейся фальшивкой.

Ириты оказались падкими на азарт как дети. Хорошо поняв, что мяч нельзя трогать руками, толпа радостно кричала, когда мужчины это непроизвольно делали, громкие крики заменили свисток судьи. Взрослые, лишенные в походе хоть каких-то развлечений, хохотали до визга. Каждый гол сопровождался криком, которому позавидовал бы даже столичный стадион.

— Пожалуйста. — Рита склонилась, чтобы поставить чашечку, но руки у нее дрожали, и горячий кофе пролился на ладонь Ларри. Он отшатнулся, от боли втягивая воздух сквозь зубы.



Бой был недолгим. Достаточным для того, чтобы вождь сначала понял суть игры и её правила, затем, чтобы он решил проучить наглых юнцов, потом, чтобы он взбесился, проигрывая, как и любой мужчина, которого бьёт слабейший, и, наконец, приходя в себя, как мудрец, который умеет делать правильные выводы даже из поражения.

— О, извини… — Более чем испуг или оцепенение от страха на ее лице; там было то, что вполне можно назвать ужасом.



— Да ничего, все нормально…

Вождь вдруг остановился и поднял руку. Все замерли, прекратился шум. Он оглянулся на колдуна, как бы советуясь с ним, и, не получив никакого ответа, вдруг захохотал:

— Нет, я просто… холодная примочка… не… сиди здесь… неуклюжая… глупая…



— Это же очень хорошо!

Рита расплакалась, слезы ручьем полились из ее глаз, будто она оплакивала смерть близких друзей, а не просто немного обожгла ему руку! Ларри поднялся из-за стола и обнял ее, не особенно радуясь судорожному движению, которым она обхватила его. «Космическая хватка, новый альбом Ларри Андервуда», — печально подумал он. О черт. Ты вовсе не хороший парень. Снова на круга своя.



— Извини, я не понимаю, что со мной творится, я никогда не была такой, извини…

Вот уж тут на площадку бросились родители, переживавшие не меньше сыновей, но осознающие глубину опасности, которая нависала над дерзкими юнцами гораздо отчетливее и конкретнее, чем они сами. Конечно, вождь был демократичен и добр, но самолюбие — это такая тонкая струна, которую никому не следует трогать без особых на то причин.



— Да все нормально, ничего страшного. — Успокаивая ее, он автоматически стал гладить рукой ее волосы с проседью, которые стали выглядеть намного лучше (если уж говорить честно, то и вся она) после принятия продолжительной ванны.

ДУМАЮЩИЙ

Конечно, он знал в чем дело. Это было и личным, и не личным одновременно. На него это тоже подействовало, но не настолько сильно. С ней же все было по-другому, будто некий внутренний кристалл разбился в последние двадцать часов.



Мне влетело по полной. Сначала, после облизывания, на меня накинулась моя новая мать, которая, как и все женщины склонны к излишней эмоциональной нервозности. Она припомнила, что только с моим сумасбродным характером можно было пропасть в горах и вынудить весь клан обшаривать скалы вместо отдыха на тёплых шкурах, а уже на следующий день заставить нервничать самого вождя, и ещё неизвестно, чем всё это кончится.

Не личным, как он предполагал, был запах. Он доносился сквозь открытую дверь балкона, вносимый прохладным утренним ветерком, который позже перейдет во влажную жару, если день не будет отличаться от последних трех-четырех дней. Запаху было трудно дать правильное определение, так чтобы эта голая правда казалась менее болезненной. Можно было сказать, что так пахнут подшившие апельсины или тухлая рыба, иногда так пахнет в метро, когда окна вагона открыты; но ни одно из этих определений не было абсолютно правильным. Это был запах гниющих людей, сотен тысяч тел, разлагающихся под лучами жадного солнца и в закрытых помещениях, вот что это было, только вряд ли приятно было осознавать и признавать эту реальность.



Потом занудил отец. Как и все папаши, сдерживая желание отлупить сына как следует, он монотонно наставлял меня на путь истинный: мы — воины старинного рода, воин должен делать то, что ему предписано, не думая и не рассуждая о том, почему мир устроен так, а не иначе. Я, сын мэтра, должен понимать, что стабильность мира зыблется на его устойчивости. Своим поступком неразумный сын нарушил какие-то древние устои и перебудоражил весь клан, если теперь над нами начнут смеяться, то вовек не отмыться от позора, и тому подобное.



В Манхэттене электричество все еще было, но Ларри не думал, что это продлится долго. Во многих других местах его уже отключили. Прошлой ночью он вышел на балкон, когда Рита уже заснула, и с такой высоты ему было отлично видно, что огни погасли на большей территории Бруклина и во всем Куинсе. А вдоль Сто десятой вплоть до Манхэтгена стояла кромешная тьма. С другой стороны виднелись яркие огни Юнион-Сити и — возможно — Байонн, но Нью-Джерси был погружен в темноту. Темень означала больше чем утрату освещения. Кроме всего прочего, это еще означало и утрату воздушных кондиционеров и всевозможных современных удобств, которые делали жизнь вполне сносной в этом урбанистическом скопище после середины июня. Но прежде всего это означало, что все те, кто умер в своих домах и апартаментах, теперь разлагались, словно в духовках, и как только Ларри начинал думать об этом, его память возвращалась к тому, что он увидел в туалете. Ему даже во сне снилось это, и в его ночных кошмарах почерневший мужчина оживал и манил пальцем.

Потом он поставил меня в позицию и заставил часа два отрабатывать движения двух рук воина, курс молодого бойца. Главным оружием иритов считается кинжал с двумя лезвиями, загнутыми как когти, одним, от руки, более длинным, в три ладони другим в одну ладонь, и у воина этих кинжалов два, по одному в каждой руке. Для обучения разработан далеко не изящный танец, который надо исполнять безошибочно, иначе можно не только схлопотать хворостиной, но и порезать себе руки. Это воинский танец, его с пелёнок разучивает каждый мальчик и с ним уходит в мир духов старик, если случайно останется жив в этом буйном мире.



На более личном уровне, как предполагал Ларри, Рита была расстроена тем, что они увидели, когда вчера пополудни отправились в парк. Рита смеялась и мило болтала, когда они отправлялись туда, но вернулась она постаревшей.

Конечно, никакой стали, в руках моих торчали два кожаных имитатора и поначалу я, вспомнив фильмы про японскую и китайскую мафию, почувствовал даже некоторый романтизм новой жизни. Но потом ужасно надоело. Одно и то же по сто раз, тоска!! С движениями я упарился не меньше, чем пиная мяч, и начал понимать, что после таких упражнений уже не захочется никаких других игр. Наверно поэтому так отнеслись к моим скачкам с мячом взрослые.



Моё новое тело, спасибо ему, видимо, раньше принадлежало очень старательному ученику, поэтому особенных ошибок я не делал, но мысли бегали в стороне и не раз я получил по ногам тонким хлыстом, которым вооружился отец. Потом, не выдержав, он воодушевился и сам пристроился рядом со мной и начал делать точно такие же выкрутасы телом, задавая темп голосом. Оказывается, к танцу есть ещё и своеобразная ритмичная речёвка без слов.

Призывающий чудовищ лежал на одной из дорожек в луже крови. Его очки с раздавленными линзами валялись рядом с протянутой окаменевшей левой рукой. Очевидно, какое-то чудовище все же добралось до него. Мужчину долго и методично избивали. Ларри его тело напомнило подушечку для булавок.



В конце концов, как ни странно, мне это представление очень понравилось, особенно, когда я ловил улыбку матери, которая давно перестала сердиться, с любовью смотрела на своих мужчин и смеялась так заразительно, что всё моё существо хотело отчудить что-нибудь экстра эдакое, чтобы порадовать её ещё больше.

Рита металась и визжала, а когда ее истерику наконец-то удалось унять, стала настаивать на том, что они должны похоронить его. Так они и сделали. И после их возвращения в ее роскошные апартаменты Рита превратилась в ту женщину, которая предстала перед ним сегодня утром.



Потом нас позвали на еду, а после еды мы сели плести…корзины. Я, преодолев первый приступ удивления, наконец, понял, зачем в углу пещеры валяется столько прутьев, гладких и длинных, а затем и руки мои вспомнили, как надо выплетать донышко и прочие части, а отец в это время поучительно объяснял, как совершенно тупому ученику, что в наших краях не растут большие растения с толстыми стеблями. В некоторых странах растут, но он их никогда не видел, а вот такие прутья растут везде, в каждом болоте и на любом пустыре, и даже самый захудалый воин просто обязан уметь сплести себе подстилку для сна и корзину для переноски и легкий шлем на голову, или, хотя бы, топливо для печки.

— Ничего страшного, — сказал Ларри, небольшой ожог, даже кожа не покраснела.



Он долго ещё говорил, монотонно и без эмоций, я чуть не заснул под этот спокойный голос, зато успел навертеть несколько десятков круглых блинов, которыми здесь топят очаг и кое-что понял о жизни в суровой горной стране, где настоящий суровый воин сидел и плел корзины вместо того, чтобы сладко захрапеть после ужина, а ещё и воспитывал своего наследника, и это после трудного рабочего дня.

— Я принесу ангентайн. У меня есть в аптечке.



— Что вы нашли сегодня?

Она направилась было в ванную, но он взял ее за плечи и с силой усадил. Рита посмотрела на него снизу вверх, вокруг ее глаз залегли глубокие темные тени.



Я сам удивился своему вопросу, хотя он вертелся на языке очень давно, но после стольких конфузов я уже и не знал, чего можно, спрашивать, а чего — нельзя. Но отца, наоборот, мой интерес удивил и обрадовал, бросив своё плетение, он вывалил на пол одну из корзин и начал раскладывать грязные, пыльные находки. Глаза его засветились настоящим интересом, похоже, что в суматохе вечера он успел забыть о том, чем занимался весь день.

— Единственное, что ты будешь делать, это завтракать, — сказал Ларри. — Омлет, тосты и кофе. Затем мы раскроем карту и посмотрим, как нам лучше всего выбраться из Манхэттена. Знаешь, нам придется идти пешком.



— Да… я думаю, мы сможем.

Помятое блюдо из материала, напоминающего алюминий, куски тряпок, похожих на толстый шелк, чуть подгнивших и противно воняющих, какие-то кольца, размером с мою руку, в основном это валялись грязные обломки и осколки древнего быта, никакого богатства не ощущалось и я поначалу был очень разочарован, пока отец не извлёк фигурку ирита размером с детскую ладонь. Это был коренастый мужчина, не воин, скорее, старик, сидевший в позе, которую на Земле назвали бы восточной, сложив руки вместе.



Ларри отправился в кухню, не в силах видеть глухую мольбу в ее глазах, и достал последние два яйца из холодильника. Он разбил их в миску, выбросил скорлупу в мусорное ведро и начал взбивать их.

Его одежда казалась излишне тяжелой, и вспомнив колдуна, которого сегодня видел, я подумал, что знаю, кто это такой. И не мог оторвать глаз от живого задумчивого взгляда маленькой фигурки. Никогда раньше никакие скульптуры меня не интересовали, В этом было что-то необъяснимое, казалось, что кукла может вдруг ожить и сделать что-то настолько мощное, что вся наша пещера разлетится в пыль.

— Куда бы тебе хотелось отправиться? — спросил Ларри.



— Что? Я не…

— Какая красивая! А можно — это мне?



— В какую сторону? — переспросил он с легким раздражением. Ларри добавил молоко к яйцам и поставил сковороду на плиту. — На север? Там Новая Англия. На юг? Но я не думаю, что нам стоит идти в том направлении. Мы можем пойм…

По взгляду и отца и матери я понял, что брякнул нечто совсем чудовищное, только не знал, что именно, то ли нельзя брать находки, то ли я захотел спереть их святыню, то ли ещё что-то, но отгадка лежала совсем в другой плоскости.

Сдерживаемый всхлип. Ларри обернулся и увидел, что Рита смотрит на него, руки сжаты на коленях, глаза блестят. Она пыталась сдержаться, но ей это не удалось.



— В чем дело? — приближаясь к ней, спросил Ларри. — Что стряслось?

— Ты что, девчонка?

— Мне кажется, я не смогу есть, — всхлипнула Рита. — Я знаю, ты хочешь, чтобы я поела… я попытаюсь… но этот запах…



Голос отца был ещё более тяжел, чем тогда, когда он распекал меня за мяч.

Ларри пересек гостиную и закрыл стеклянные двери на шпингалеты.



— Нет. Я не девчонка. Прости меня, отец, я просто вижу то, чего ты не видишь!

— Вот, — произнес он, надеясь, что ему удастся скрыть преследовавшее его раздражение. — Лучше?



Казалось, теперь он меня точно убьёт. Но как-то надо было выпутываться и мой язык просто честно произнёс то, что я сам думал. К моему удивлению, отец, наоборот, успокоился, посуровел ещё больше и надолго задумался, только руки его бессмысленно перебирали предметы на полу, а за его лицом с тревогой смотрела мать, которая тоже пыталась понять что-то очень важное.

— Да, — ответила она. — Намного лучше. Теперь я смогу есть.



Ларри вернулся в кухню и помешал омлет, который уже начал подгорать. В кухонном шкафу он нашел терку, натер немного сыра и посыпал им омлет. Позади он уловил ее движение, а через мгновение мелодия Дебюсси наполнила апартаменты, слишком уж воздушная и вычурная, по мнению Ларри. Он ничего не имел против классического дерьма, человек просто обязан пройти сквозь все до конца и познать вашего Бетховена, Вагнера и тому подобную тягомотину. Зачем же сходить с ума по пустякам?

— Я так и думал… Надо раньше было!…Раньше догадаться! Он — думающий!… Если я прав, то наш сын — думающий!



Эти слова он обратил к матери и она, сменив выражение тревоги на очень серьезный и немного испуганный взгляд, посмотрела мне прямо в глаза надолго и пристально. Я не отводил глаз и видел, как напряжение сменилось любовью, она присела ко мне и обняла, и мне показалось, что она плачет, если бы я знал, как здесь плачут эти мохнатые существа, так похожие на людей.



Рита в своей изысканной манере спрашивала его, чем он зарабатывал на жизнь… очень изысканно, отметил он с каким-то раздражением, словно был человеком, для которого такие простые вещи, как «на жизнь», не являются проблематичными. «Я пел в стиле рок-н-ролл, — ответил он, слегка удивившись, насколько безболезненно звучит это прошедшее время. — Пел то с одной группой, то с другой. Иногда подыгрывал на студийных записях». Она кивнула, и больше они не возвращались к этому вопросу. Ларри не испытывал ни малейшей потребности рассказывать ей о «Детка, можешь ты отыскать своего мужчину?» — теперь все это стало прошлым. Пропасть, между той жизнью и этой была настолько огромной, что он еще не мог постигнуть ее. В той жизни он бежал от торговца наркотиками; а в этой он мог похоронить мужчину в Центральном парке и (более или менее) принять это.

— Прости, отец, но разве плохо, что я — думаю?

Ларри выложил омлет на тарелку, поставил на поднос, добавив чашку растворимого кофе с огромным количеством сливок и сахара, как любила Рита (сам же Ларри следовал кредо водителей грузовиков: «Если хочется чашку сливок с сахаром, зачем тогда просить кофе?»), и отнес все это в гостиную; Рита сидела на банкетке, приподняв локти и повернувшись лицом к стереопроигрывателю. Дебюсси вытекал из усилителей, как растаявшее масло.

Он ответил не сразу, как будто что-то вспоминал.



— Кушать подано! — Ему пришлось крикнуть.

— Думающие — это не те, кто просто думает. Все думают. Все могут быть воинами. Но воин мудрецом — никогда! А вот думающие обычно становятся мудрецами….Или колдунами… Это бывает редко. Очень редко. Они живут отдельно от родителей. И никогда не имеют детей. У нас в клане не было таких никогда. Но ты сегодня несколько раз показал, что ты — не воин. И раньше тоже, но мне и в голову не приходило… Я тебя не понял. Я просто никогда не видел детей — думающих. Но, может быть, я не прав. Увидим, сынок.



Рита подошла к столу с грустной улыбкой и посмотрела на омлет так, как бегун смотрит на препятствия, которые ему предстоит преодолеть, и приступила к еде.

До меня постепенно дошел их страх. Значит, я не такой, как все. Терять детей, даже вот так, отдаляя их от себя по какой-то прихоти общества, в которое я попал, конечно же было тяжело и мои слова вырвались сами:



— Отлично, — сказала она — Ты был прав. Спасибо.

— Я не хочу отдельно от вас. Мама, отец, я хочу быть с вами. Я постараюсь стать воином. Только ты научи меня.



— Пожалуйста, — ответил Ларри. — А теперь послушай. Я предлагаю вот что. Мы пойдем по Пятой к Тридцать Девятой и повернем на запад. Пересечем Нью-Джерси по туннелю Линкольна. Затем по шоссе № 495 на северо-запад до Пассика и… яйца нормальные? Не протухли?

Последние слова я сказал отцу и он обнял нас своими лапами вместе с мамой и в этом пушистом клубке было так тепло и уютно, что во мне сама собой родилась клятва защищать чужих мне нелюд\'ей, иритов, как своих, а может быть, даже ещё сильнее.



— Отличные. — Рита положила в рот кусочек омлета и запила кофе — Как раз то, что мне было нужно. Продолжай, я слушаю.

Потом, позже я ещё узнал, что у этих мужественных народов детей бывает мало, их трудно вырастить и трудно прокормить, поэтому потеря каждого — это большая трагедия. Даже если они не уходят из жизни.



— А от Пассика мы повернем на запад и будем идти, пока дороги не станут достаточно свободными, чтобы мы могли ехать. Потом, я думаю, мы сможем повернуть на северо-восток и направиться в Новую Англию. Сделать крюк, понимаешь, что я имею в виду? Кажется длиннее, но я думаю, что это спасет нас от многих неприятностей. Возможно, мы остановимся в каком-нибудь домике на побережье Мэна. Киттери, Йорк, Уэльс, Оганквит, а может, Скарборо или Бутбей-Харбор. Как тебе кажется?

Потом, перед сном мы долго рассматривали находки и отец объяснял мне, что и сколько стоит на рынке и какой предмет для чего может использоваться. Я вспоминал, что и раньше всё это слышал, но не придавал никакого значения стоимости подгнившего шелка.



Во время своей речи он смотрел в окно, а теперь повернулся к ней. То, что он увидел, страшно испугало его — у нее был такой вид, будто она сошла с ума. Она улыбалась, но была воплощением боли и страха. Пот выступил на ее лице огромными каплями.

Фигурка досталась мне, отец сходил к казначею и выпросил её как будто бы для моей сестрёнки, ведь полагалось всё сдавать в общий котёл. Но скульптура колдуна не имела особой ценности — детская кукла и всё, поэтому её легко отдали.



— Рита? Господи, Рита, что…

Самым дорогим считалось оружие, доспехи, прозрачные блестящие камни и металлы в любом виде, потому что металл был здесь очень редким материалом, в основном, все предметы делались из камня, кости, глины и шкур самых разнообразных животных.



— … извини… — Она вскочила, опрокидывая стул, и метнулась прочь из гостиной. Одной ногой она задела банкетку, на которой сидела до этого, и та перевернулась. Она и сама чуть не упала.

Под эту информацию я и заснул легко и беззаботно на каменной постели, на подстилке из гибких веток, накрытых пушистыми шкурами.



— Рита?

И, конечно же, как и все нормальные дети, не видел, что отец долго еще что-то ремонтировал, проверял и чистил оружие, а мать зашивала мою одежду, порванную за последние дни и тихо плакала, заново переживая новость, которую узнала. А ещё она несколько раз подходила к моему ложу и тихо гладила меня, шепча что-то ласковое.



Она вбежала в ванную, и он услышал звук — ее завтрак выходил наружу. В раздражении Ларри грохнул кулаком по столу, затем встал и пошел за ней. Господи, он терпеть не мог, когда людей тошнило. От этого и самого начинает выворачивать. От запаха слегка переваренного сыра в ванной ему захотелось прикрыть рот. Рита сидела на нежно-голубом кафельном полу, поджав под себя ноги, голова ее все еще свешивалась над унитазом.

Отец ходил проверять посты караульных, расставленные на ночь, напряженно думая о том, говорить или нет обо мне вождю, и решил пока промолчать, во всяком случае, до Посвящения.

Она вытерла рот туалетной бумагой, а потом умоляюще взглянула на Ларри, лицо у нее было белее бумага.



СБОР АРТЕФАКТОВ

— Извини, я просто не могла есть, Ларри. Правда. Мне так стыдно.



Утром не было никакого утра. Была почти полная темнота, скупой мелькающий свет факелов, сонные капризные возгласы невыспавшихся детей, команды, отдаваемые воинам, звон посуды на кухне и запах еды. А ещё был утренний сквозняк, который освежал не хуже ледяного душа.



Отряд, поев, отправлялся на работу. Собиралось оружие, инструменты, корзины, запас еды, воды, факелов, ничто не было забыто. Все знали свои звенья, разведчики уже ушли вперед и проверяли в рассветном сумраке отсутствие чужих следов, отдельно ушел отряд охотников, ведь кроме работы здесь надо было еще и есть.

— Почему же тогда ты силой впихивала в себя еду, если знала, что все закончится вот этим? Зачем ты пыталась?



Мальчишки сначала попали в разные группы, но Мишка попросил и Пашку взяли к ним, это было легко, потому что отец, как оказалось был мэтром — маленьким вождём, в его ведении было больше ста взрослых иритов.

— Потому что ты хотел этого. И я не хотела, чтобы ты сердился на меня. Но ты все равно злишься, ведь так? Ты сердишься на меня.



Мэтр Крориган выстроил отряд перед входом и монотонно, видимо уже не в первый раз, напомнил правила: не расходиться, не отвлекаться, факелы зря не жечь, по одному на поиски не ходить, а только кучками по трое — пятеро. Он распёк кого-то из молодых, уже бывших замеченными в опасных вольностях, при этом досталось и Мишке с Пашкой за их пропажу позавчера.



Мысли Ларри снова вернулись к прошлой ночи. Она занималась любовью с такой бешеной энергией, что впервые он поймал себя на мысли о ее возрасте и почувствовал слабое отвращение. Все равно что тебя застали занимающимся любовью с надувной куклой. Он очень быстро кончил, как бы жалея себя, и она долго лежала на спине — неудовлетворенная, бурно дыша. Позже, когда он уже начал погружаться в сон, она прижалась к нему, и снова он вдохнул запах ее духов, гораздо более дорогих, чем пользовалась его мать, когда они отправлялись в кино, и Рита пробормотала ему то, что немедленно вырвало его из объятий сна и не давало ему заснуть еще часа два: «Ты ведь не оставишь меня, ведь так? Ты ведь не оставишь меня одну?»

Отряд тронулся и шел медленно и без суеты, так, чтобы идущие сзади видели ноги передних, под ногами была не гладкая тропинка в поле, а иззубренная камнями поверхность горного склона, ориентиром впереди светилась точка единственного факела, а потом и она пропала, когда утренний свет рассеял темноту.



До этого она была великолепна в постели, настолько великолепна, что Ларри был ошеломлен. Рита повезла его к себе домой после того, как они пообедали в день их первой встречи, и то, что случилось потом, произошло вполне естественно. Он помнит слабое отвращение, когда увидел ее обвисшую грудь и выступающие голубые вены (это напомнило ему варикозное расширение вен у его матери), но он забыл обо всем, когда ноги ее поднялись и ее ягодицы прижались к его бедрам с поразительной силой.

Мишка постепенно \'узнавал\' приметы местности. Конечно же, его тело не раз проходило этим путём и он видел два знакомых треугольных пика, в пространство между которыми постепенно втягивалась их цепочка, отмечал в уме знакомые трещины на скатившихся с высоты громадных валунах, заросших мелкими колючими растениями, журчащие ручьи, в которых лежали заботливо укреплённые камни для перехода, зря мочить ноги никому не хотелось.

Иногда тропа угадывалась на полянках сухой жесткой травы, покрытой инеем. \'Значит, ночью было минус два — три градуса\' — автоматически подумал он по-русски и мысли его перескочили на странность и фантастичность их приключения, поразмышлял о том, знают ли эти люди смысл слова \'минус\'.

— Медленнее, — засмеялась она — Последнее должно быть первым, а первое — последним.



Ещё он подумал о том, что они с отцом хотели этим летом ехать в горы, на Кавказ, и тот показывал ему яркие цветные фотографии с белоснежными пиками, водопадами и густо-синим небом. А ещё заставлял Мишку учиться ходить с палкой — альпенштоком по крутым откосам оврага, заросшим крапивой и тому, как надо себя вести в горах.

Он был на самой вершине, когда она оттолкнула его и потянулась за сигаретой.



И вот он \'тут\', и вот они, горы! А отец — где-то \'там\', в такой неопределенности, что некуда было даже рукой показать, еще неизвестно, была ли это их галактика, скорее всего — нет. От этих мыслей Мишка загрустил и хотел поговорить с землянином, который бодро топал впереди с двумя корзинами, висящими на плече на связывающей их веревке. Но все вокруг молчали, и Мишке не хотелось опять попасть впросак, делая что-то \'не так\'.

— Какого черта ты делаешь? — удивленно спросил он, пока старина Джон Томас раскачивался в воздухе, слегка пульсируя.



Как он с утра узнал, Пашке вчера достались не только нотации. Подобно и его земной копии, отец, воин Сорвиг, грубый, простой, мужик, без всяких премудростей выдрал сына за тот публичный позор, которым он его наградил. Пашка испытание выдержал мужественно, ехидно порадовался тому, что здесь, в походе, испокон веков установлен жесточайший сухой закон, и зла на отца не таил, любя его по-своему.



Она улыбнулась:

Постепенно змейка иритов выползла на невысокий перевал, где сквозил пронизывающий холодный ветер, и спустилась в большую яму почти круглой формы, усыпанную крупными острыми камнями, обломками сторожевых башен, сломанных колонн, остатками строительных конструкций. \'Опять я по-человечьи думаю\' — произнес Мишке его внутренний голос — \'А такая яма называется цирк, папик мой так хотел, чтобы я увидел цирк и много раз говорил, что в центре цирка бывают озера\'.



— У тебя ведь свободна рука? Как и у меня.

Озеро оказалось и здесь. Маленькое, размером с городской фонтан, в котором они часто купались летом, оно было достаточно глубоким, абсолютно прозрачным и на вид — совсем ледяным, наверно, оттого, что с одного края в него врезалась большая белая глыба снега или льда.



Итак, они занимались этим, пока курили, она весело болтала о чем-то, хотя лицо ее порозовело, а через какое-то время дыхание ее изменилось, став коротким и прерывистым, фразы обрывались на полуслове.

\'Как трактор\' — подумал Мишка про глыбу. Ему вдруг захотелось очнуться и избавиться от наваждения, в которое он, казалось, попал во сне. Мишка потряс головой и чуть не врезался в Пашкину спину.

— Пора, — сказала она, забирая у него сигарету. — Посмотрим, сможешь ли ты закончить то, что начал. Если не сможешь, я разорву тебя на части.

Колонна остановилась. Они пришли и здесь, у озерка оставляли ненужные вещи.

Он довел дело до конца к полному удовлетворению обеих сторон, и они скоро уснули. Ларри проснулся около четырех часов, смотрел на спящую Риту и думал, что опыт — великое дело. Последние годы Ларри частенько трахался, но то, что было раньше, не шло ни в какое сравнение с тем, что он пережил накануне. Это было намного лучше.



«Ну, у нее конечно же, были любовники».

— Берите по одной корзине и инструменты. Напейтесь и сходите вон к тому камню, чтобы не гадить в пещерах. В оставшиеся корзины положите по камню, а то ветер их укатит…

От этой мысли он снова почувствовал возбуждение и обнял женщину, разбудив ее.



Голос отца звучал монотонно, он говорил то, что все и так знали, но Мишку вдруг пронзило тёплое чувство уважения к этому немолодому уже ириту за его простую житейскую мудрость и заботу обо всех сразу.

Все так и продолжалось до тех пор, пока они не наткнулись на безумца, вещавшего о приходе чудовищ. Правда, и до этого некоторые вещи беспокоили его, но он принимал их.



Работа была несложная — надо было переворачивать камни и искать то, что не относилось к камням. Опытные взрослые полезли в пещеры, а женщины и дети остались сверху. Как шустрый Пашка ни рвался вглубь горы, пришлось ковыряться вместе со всеми. Зато они вдвоём, наконец-то наболтались вволю, обсуждая странности своего превращения и пользуясь тем, что их никто не слышит. И, конечно же, обсудили легенду с примерами на местности, после чего Мэтр Черный Паук стал чуть понятней и реальней, потому что в обломках скал кое-где угадывались колонны дворца или крепости, творения рабочих рук.



Два дня назад он проснулся часа в два ночи и услышал, как Рита набирает воду в стакан. Ларри понял, что она собирается запить снотворное. Она принимала большие желатиновые капсулы, известные на Западном побережье как «желторубашечники». Очень сильный транквилизатор. Ларри сказал себе, что она, возможно, принимала их задолго до появления супергриппа.

Откидывая камни, мальчишки неожиданно для себя откопали неплохую дыру, в которой, тесно спрессованные, лежали обломки столика из полированного камня, разбитые фигурки, напоминающие шахматные, куски тряпок, вызвавшие восторг женщин.



А еще то, как она ходила за ним следом по комнатам своей огромной квартиры, она даже стояла в дверях ванной, когда он умывался или отправлял естественные нужды. Ларри предпочитал один находиться в ванной, он считал все это интимным занятием, но он утешал себя тем, что некоторые люди считают иначе. Очень многое зависит от воспитания. Он поговорит с ней… когда-нибудь. Но теперь…

Если бы Мишка мог сам себе поверить, то он бы признал, что к яме его привело необычное ощущение в животе, его внутренности как будто бы сами потащили тело в сторону и там обнаружились находки. Но был он несуеверен, поэтому не стал придавать особого значения такой мелочи.



Вскоре к ним, на успех, стянулось уже десяток соплеменников, менее удачливых в работе, болтать вдвоём стало трудно в общем шуме. Из ямы с азартом вытаскивали новые и новые находки. Но все они были дешевкой, Мишка уже знал это и всё больше скучнея, старался увидеть в непонятных предметах их суть и назначение. Это было более интересно.

Придется ли ему нести ее на спине? Боже, он надеялся, что нет. Рита казалась достаточно сильной, по крайней мере так было в начале их знакомства. Это было одной из причин, почему его так сильно потянуло к ней в тот день в парке… главной причиной, если быть честным. «В рекламе больше нет правды», — с горечью подумал он. Какого черта он должен заботиться о ней, если не в состоянии побеспокоиться даже о себе? Он окончательно показал это, как только пластинка разбилась. Уэйн Стаки не постеснялся указать на эту черту его характера.



Он брал каждый осколок в руки, вертел, пытался соединить обломки в целое, если ему казалось, что линия излома совпадает. Так он \'нашел\' красивый костяной нож, соединив ручку и лезвие, \'починил\' столик, соединив несколько деталей каменной плиты и найдя к ним обломки ножек.

— Нет, — сказал он Рите, — я не сержусь. Просто… знаешь, я ведь не твой господин. Если ты не хочешь есть, то скажи об этом.



Эти его попытки отметили взрослые, на их глазах бесформенные куски оживали и вскоре, Мишка перестал копать, а только тем и занимался, что складывал и перекладывал, группируя одинаковые детали по внешним признакам. А ему с волнением, как к знающему специалисту, сыну мэтра, подносили и подносили всякую всячину.

— Я говорила тебе… я сказала, что не думаю, что смогу…



Поэтому то, что он увидел боковым зрением, произошло случайно. Маленький листок размером с ладонь, планирующий как самолётик, повертелся в воздухе, покружился и спрятался между камней. Ненужное здесь сразу выбрасывалось. Мишка оторвался от своей кучи, подошел к листку, поднял, и сердце его гулко застучало от находки.

— Черта с два ты сказала! — зло и раздраженно взревел он.



Неровный, грязный, рваный, кусочек тонкой кожи был испещрен знаками, в которых нельзя было не узнать буквы.

Рита, опустив голову, уставилась на свои руки, и Ларри понял, что она пытается сдержать рыдания, потому что ему это не понравится. На мгновение это еще больше разозлило его, он почти выкрикнул:



— Что это?



— Я тебе не отец и не твой толстый котяра муж! Я не собираюсь заботиться о тебе! Ты старше меня на целых тридцать лет! — Затем он почувствовал знакомые угрызения совести и удивился, что это с ним происходит. — Извини, — пробормотал он. — Я бесчувственный болван…

Этот вопрос Мишка задал всем, кто был рядом. Взрослые серьёзно брали листок в руку и прикладывали к себе, пытаясь определить, какую часть одежды он мог бы представлять и какую часть тела мог бы прикрывать. Некоторые произнесли \'колдовство\'.



— Ну что ты, вовсе нет, — сказала она, всхлипывая. — Просто… все это выбивает меня из колеи. Это… вчера, этот несчастный в парке… Я подумала: теперь никто не будет заниматься розыском убийц и сажать преступников в тюрьму. Они будут разгуливать на свободе, и дальше убивая людей. Как звери в джунглях. Все это кажется вполне реальным. Ты понимаешь, Ларри? Понимаешь, о чем я говорю? — Рита подняла на него мокрые от слез глаза.

Мишка порылся в своей памяти и слова \'книга\' на местном языке не нашел. Поэтому Пашке он сказал по-русски, ломая свой речевой орган: — \'Кфнигфау\'. Но Пашка понял. Он поискал в том месте, откуда вылетел листок, но больше ничего там не было, возможно, это было просто письмо или записка. Странно, что чернила не смыло временем. Линия букв была четкой и ровной. Мишка бережно сложил листок и сунул за пазуху, как самую дорогую находку.



Так они копались до еды. Слов \'обед\', \'завтрак\' и \'ужин\' тоже не было в лексиконе, вообще, местный язык был гораздо беднее земного. Ели всухомятку, усевшись на камнях, потом ходили к \'тому камню\', напились ледяной воды из озера и, пока все отдыхали, мальчики залезли на край цирка, который уходил в долину и увидели далеко уходящие вниз цепи невысоких гор, сплошной камень, серое на сером. Ничего особенного разглядеть не удалось.

— Да, — ответил Ларри.



Он все еще испытывал раздражение и даже презрение к ней. Такова была реальная ситуация, и с этим ничего нельзя было поделать. Они находились в эпицентре событий и вынуждены были следить за их развитием. Его мать умерла; она скончалась у него на руках, так неужели Рита пытается убедить его в том, что она более чувствительна к происходящему, чем он? Он потерял мать, а она потеряла человека, который заботился о ее машине, но почему-то предполагалось, что ее потеря больше, чем его. Это была полная ерунда. Чистейшая ерунда.

\'Каменная шкура\' — вспомнил Мишка слова отца — \'там никто не живёт, вся вода уходит под скалы и ни один зверь не находит еды в этой пустыне\'. Взгляд его, скользя по серому пространству неожиданно упёрся в тело живого воина, оказывается, охранник стоял и здесь, по это сторону цирка и был он всего в двух шагах, просто мальчишки его сразу не заметили.



— Постарайся не сердиться на меня, — сказала она, — я исправлюсь.

— Туда не надо ходить — сказал воин.



«Надеюсь на это. Только на это и надеюсь».

Уважая сына мэтра, он не послал его подальше, а сказал это вежливо. В ответ на такую галантность, Мишка достал найденный листок и показал часовому с уже надоевшим вопросом, ожидая такого же непонимания, как и от других:

— Да все нормально, — ответил Ларри и помог Рите подняться. — Пойдем. Нам многое нужно сделать. Ты в состоянии заняться сборами?



— Да, — ответила Рита, но выражение ее лица было точно таким же, когда он предложил ей омлет.

— Что это?

— Когда мы выберемся из города, ты сразу почувствуешь себя лучше.



Она доверчиво взглянула на него:

Тот серьёзно обнюхал и разглядел листок и сказал то, что так надо было узнать:

— Правда?



— Уверен, — убежденно ответил Ларри. — Уверен, именно так и будет.

— У Вождя много таких шкурок. Только это — мусор. Ничего не стоит.





Они отправились во всеоружии. Магазин спортивных товаров был закрыт, но Ларри разбил витрину какой-то найденной им железкой. Сигнализация бессмысленно завывала, взывая к вымершей улице. Он выбрал большой рюкзак для себя и поменьше для Риты. Она уложила в них по две смены одежды — все, что он позволил взять с собой, — Рита отыскала все это в кладовой наряду с зубной пастой. Зубные щетки показались Ларри несколько абсурдными в том, что их ожидало. В дорогу Рита оделась изысканно — белые шелковые брюки, легкая блуза. Сам же Ларри надел поблекшие голубые джинсы и белую сорочку.

Мишка задал ещё вопрос, который мучил его весь день:

Они наполнили рюкзаки сухими продуктами, и ничем больше. Нет смысла, как сказал Ларри, отягощать себя множеством других вещей, включая и другую одежду, когда они просто смогут взять все необходимое на другом берегу. Она вымученно согласилась, отсутствие у нее интереса к сборам снова взвинтило его. После непродолжительного препирательства с самим собой Ларри добавил также двуствольное ружье, пистолет и двести пуль. Пистолет был красивый, на ценнике, который Ларри снял с дула и безразлично бросил на пол, было написано, что стоит он четыреста пятьдесят долларов.



— Ты действительно считаешь, что нам понадобится это? — тревожно спросила Рита. В ее сумочке все так же лежал изящный «браунинг».

— Почему здесь нельзя жить? Зачем ходить так далеко каждый день?

— Я думаю, что так будет спокойнее, — ответил он, не считая нужным распространяться дальше, но думая об ужасном конце безумца, вещавшего о приходе чудовищ.

— Здесь плохое место. Эти камни высасывают силы. Ты разве не знаешь? И здесь нет хороших пещер.

Рита тихонько ойкнула, и по выражению ее глаз Ларри понял, что она тоже подумала об этом.



Мишка знал. Точнее, его тело помнило, но разум землянина не понимал местных ограничений, так что спорить он не стал, а только кивнул и побрёл к своему месту. За ним побрёл и Пашка, очарованный шикарными настоящими боевыми ножами и кожаным панцирем воина.

— Этот рюкзак не слишком тяжел для тебя?



— Нет, вовсе нет. Правда.

К концу работы в глазах уже всё сильнее мельтешили камни, кости, грязные обломки, Мишка и не заметил, как под вечер из пещер вылезли грязные и веселые искатели, как все собрались, пересчитались, загрузили корзины и потянулись в обратный путь.

— Видишь ли, у них есть особенность набирать вес во время ходьбы. Ты просто должна будешь сказать мне об этом, тогда я понесу его сам.



— Я смогу справиться с этим, — сказала она, улыбнувшись.