— Ага, значит, все-таки happy end 37?

— Нет, в танго такое невозможно. Разумеется, Джулиан и Джулиана все еще любят друг друга, к тому же Джулиан очарован собственной дочерью. Он хочет, чтобы они обе убежали с ним. Но Джулиана связана традиционными представлениями о том, что можно и чего нельзя. Она не может решиться на неопределенное будущее. Они танцуют прощальное танго, танго несбывшейся любви. Потом Джулиан уходит и лишает себя жизни.

— Да, ужасно.

— Я тоже так думаю. Но я не хореограф. С точки зрения танца все поставлено гениально. Никто не сделал бы лучше. Сцена узнавания дочери просто сказочная. За это-то они все его и ненавидят, я думаю. Обычное танго-шоу через пятнадцать минут становится невыносимо скучным. Я видел несколько десятков. Все время одно и то же. Дамиан же делает что-то особенное, изобретает свои фигуры, вкладывает в них собственный смысл. И это действует, да еще как. Ты все видишь и чувствуешь, хотя и совершенно не понимаешь, каков механизм воздействия. Дамиан работает почти как Вагнер в «Кольце Нибелунгов» — на лейтмотивах, которые все время чуть-чуть изменяются. Для этого нужен ум, а в мире танго им обладают немногие…

Одно предложение поразило ее: «За это-то они все его и ненавидят»… За три недели знакомства она кое-что узнала о Дамиане: он настоящий трудоголик, любит макароны, терпеть не может телевизор; ему нравятся дорогие вещи, особенно одежда. Он не любит готовить, но уж если делает это, то на продуктах не экономит; принимает душ три раза в день, едва ли не помешан на чистоте собственного тела; предпочитает заниматься любовью во второй половине дня при особом освещении, окрашивающем ее тело в пастельные тона. Она наслаждалась тем, что он ведет себя с ней так, словно она принцесса — придерживает для нее дверь, подает пальто, помогает сесть за стол. Но ничуть не меньше наслаждалась она прямотой и искренностью его желаний — они занимались любовью в местах, совершенно для этого не предназначенных: в раздевалке бассейна или в ее машине по пути домой с вечеринки. Его образ, сложившийся у нее в голове, имел, конечно, пробелы и белые пятна. Но никоим образом не сочетался с этой фразой: «За это-то они все его и ненавидят»…

Как можно его ненавидеть?

8

Об этом она узнала от Клаудии, державшей танцевальную школу в Штеглице. Дамиан преподавал у нее.

— Зайди ненадолго, — предложил он однажды, когда она подвезла его туда.

— Зачем?

— Познакомишься с Клаудией. Она симпатичная, тебе понравится.

Клаудиа оказалась высокой худощавой женщиной с коротко стриженными черными волосами и голубыми глазами. Когда Джульетта с Дамианом вошли в здание, она стояла, облокотившись о конторку, и разговаривала по телефону. На ней была узкая черная футболка, оставлявшая открытым живот, и широкие синие шелковые брюки. По ее виду можно было бы предположить, что она преподает йогу или китайскую гимнастику. Сквозь огромные стеклянные двери, отделявшие холл от танцевального зала, были видны десять — двенадцать пар, танцующих танго. Клаудиа повесила трубку, поздоровалась с Дамианом, поцеловав его в обе щеки, и протянула руку Джульетте. Дамиан представил их друг другу.

— Она хочет посмотреть, — с улыбкой сказал он и исчез в раздевалке.

Клаудиа улыбнулась.

— Садись в кресло, отсюда тебе будет виден весь зал. Хочешь что-нибудь выпить? Колу? Чай? Кофе?

Голос у нее был хрипловатый, немного приглушенный, Джульетта не могла понять, сколько ей лет.

— Чаю выпила бы с удовольствием, — отозвалась Джульетта. — Много людей хотят научиться танцевать танго?

— Хм, все больше и больше, — ответила Клаудиа и добавила: — Мне было любопытно посмотреть на тебя.

Джульетта удивленно приподняла брови, не зная, что ответить. Дамиан тем временем надел танцевальные туфли и принялся расхаживать между парами, исправляя ошибки.

— И за что мне такая честь?

Клаудиа дружелюбно смотрела на нее, никак не отреагировав на резковатую реплику.

— Я дружу с Лутцем. — Она протянула ей чашку и пакетик с чаем. — Он рассказал, как ты появилась на репетиции, и знаешь, что еще сказал? «В тот день он заколол меня так, как никогда ни до, ни после. Словно ожившая Джулиана собственной персоной появилась в дверях. Эта женщина сразила его наповал». Конец цитаты. По-моему, здорово. Сахару?

Она села рядом с Джульеттой и развернула свой пакетик.

— Меня это, конечно, не касается. Просто я рада. Как в кино. Поэтому мне было страшно любопытно.

Джульетта вслушивалась в каждое слово. Женщина говорила слишком прямо, но, очевидно, не хотела ее разозлить или обидеть.

— Спасибо, — сказала она и улыбнулась. — Эта часть истории до сих пор была мне неизвестна. Ты давно знаешь Дамиана?

— Три года. С тысяча девятьсот девяносто шестого.

Джульетта попыталась взять себя в руки. Ей не хотелось расспрашивать малознакомую женщину о Дамиане, но искушение было слишком велико.

— А почему вы только сейчас его пригласили?

— Раньше всегда приезжал Эктор, его бывший учитель. Теперь они разругались в пух и прах. Дамиан начал преподавать сам, и вскоре пошла молва, что он великолепный учитель. Ученики, в конце концов, наши клиенты, и они требуют Дамиана.

— А Эктор…

— Не приезжает с тех пор, как мы стали работать с Дамианом. Глупо, конечно, но они все такие. Здешний спрос вполне достаточен для нескольких учителей танго, но места для двух несовместимых эго слишком мало.

— Лутц сказал мне, что Дамиана не очень-то любят в Буэнос-Айресе. Но он считает, что все дело в его стиле.

— И в этом тоже. Поэтому Эктор его и вышвырнул. Типичный конфликт поколений. Старшие блюдут чистоту жанра. Танго включает в себя множество кодов и последовательностей, лишь отчасти имеющих отношение к танцу как таковому, однако с течением времени они приобретают статус незыблемых. Молодые танцоры, естественно, задаются вопросом, почему это так, а не иначе. Дамиан пошел еще дальше. Он шаржирует в танце эти традиции, провоцируя старую гвардию. При этом он действительно один из лучших за последнее время.

— А зачем он это делает?

— Одному Богу известно. Иногда он просто что-то выдумывает. Взгляни, например, что он сейчас делает.

Джульетта посмотрела в зал. Ученики встали по кругу, а Дамиан показывал им последовательность шагов. Здесь, в холле, не было слышно, что он говорит, но характерные особенности движения были хорошо видны. Ему помогала одна из учениц. Дамиан мягко толкал девушку впереди себя, умудряясь между шагами носками туфель попеременно выписывать на полу круги, что придавало движению пластичность и мягкость. Потом мгновенно перешел к вращению и вдруг замер, оставив девушку в ведущей позиции.

— Шаги Луиса Дарото. Их знает каждый — как позу рыбы из «Спящей красавицы». Комбинация называется «примера хунта», как станция метро, где, если верить молве, ранним утром в ожидании поезда Дарото ее и придумал. Луис Дарото был одним из самых великих танцоров танго. Он умер всего три года назад. Среди танцоров он знаменит не меньше, чем Гардель.

— Гардель?

— Да, Карлос Гардель 38. Певец танго. Почти в каждом такси в Буэнос-Айресе на заднем стекле висит его фотография. А теперь посмотри, что показывает Дамиан.

Он повторил упражнение несколько раз, время от времени останавливаясь и что-то объясняя, пояснил, как делать не надо, и, чтобы закрепить правильное движение, продемонстрировал нужное положение тела и еще дважды показал последовательность шагов. Потом отпустил девушку к другим ученикам и, щелкнув пультом, включил музыку. Пары неуверенно задвигались, и Джульетта только теперь осознала, насколько сложным было на самом деле движение, показавшееся ей вначале таким простым. Ни у кого ничего не вышло.

— Как в балете, — с удовольствием отметила она. — Кажется, все просто, а на самом деле чертовски сложно.

— Да, — сказала Клаудиа. — Но начнем с того, что это неправильные движения.

— Неправильные? Как это — неправильные?

— А вот так. Заметить это может лишь тот, кто хорошо знает исходную последовательность шагов. Круговое движение носком ботинка на полу, ты заметила?

— Конечно.

— Эта фигура по-испански называется lapiz. Означает «карандаш», потому что каблук рисует на полу. Благодаря этой фигуре движение кажется мягким, текучим, почти женственным. Но Дарото стремился к чему угодно, только не к женственности. Наоборот. Его стиль был точным, жестким, почти военным. Он вел весь танец, партнерша не имела никакой свободы выбора. Он определял каждое движение. Настоящий мужчина. И вот Дамиан берет одно из самых известных его построений, вставляет парочку lapiz, да еще и завершает вращение parada 39 и sacada 40 для партнерши.

— Sacada?.. — переспросила сбитая с толку Джульетта.

— Так называется заключительная позиция фигуры вращения. Как правило, женщина оказывается в положении стоя в пятой позиции, то есть со скрещенными ногами впереди мужчины. Вершина ее беспомощности. Она может раскрутиться, только когда партнер примет такое решение. Дамиан же оборвал вращение на середине, и теперь, наоборот, женщина останавливает вращение мужчины — parada — и отталкивает его ногу — sacada. Устремленная вперед нога, проникающая в чужое пространство, называется sacada. Посмотри, те двое, сзади, у них кое-что получается.

Теперь Джульетта воочию увидела, что имела в виду Клаудиа: мужчина потерял равновесие, потому что не рассчитывал, что инициатива перейдет к партнерше. Он едва не упал.

— Исходная последовательность шагов, — продолжала Клаудиа, — сама по себе достаточно сложна. А чтобы проделать эти lapiz, мужчине приходится дважды нарушить ритм, в котором танцует женщина. Это дьявольски трудно: вести-то ее он должен в прежнем ритме, одновременно двигаясь вопреки ему, выписывая мягкие круги.

— Зачем же он это делает?

— Не знаю. Некоторые считают — чтобы спровоцировать приверженцев традиции. То он феминизирует Дарото, то шокирует публику, представляясь негром.

— Негром?

— Да. На новогоднем балу в тысяча девятьсот девяносто шестом году. В «Альмагро», одном из самых известных танцевальных клубов Буэнос-Айреса. Молодые дарования демонстрируют там свои возможности. В то время Дамиан еще не был так известен, но слухи о нем уже ходили. И я пришла тогда в «Альмагро» именно из-за него. Говорили, что с ним начал заниматься Эктор, а это автоматически означало, что у него талант. Нифес вышла первой и несколько тактов танцевала одна. Потом появился Дамиан. Лицо выкрашено черной краской, на голове — парик. После танца наступила мертвая тишина. Несколько человек захлопали — скорее всего туристы. Но большинство сидели с каменными лицами. Я до сих пор не понимаю, зачем он так поступил, но, похоже, в этом был какой-то тайный смысл. Эктор ушел и с тех пор с Дамианом не общался. Нифес кипела от ярости и, кажется, потом надавала Дамиану пощечин, во всяком случае, ходили такие слухи.

Джульетта снова бросила взгляд сквозь стекло на Дамиана. Прислонившись к стене, он наблюдал за танцующими. Немного прищурил глаза, словно пытался понять, на каком именно месте застопорились его прилежные ученики и ученицы. Потом заметил ее за стеклом. Его лицо посветлело, он послал ей воздушный поцелуй. Она ответила. Снова посмотрела на Клаудию, смущенно приподняв брови, словно извиняясь.

Клаудиа улыбнулась.

— Lindo 41, — сказала она.

Джульетта бросила на нее непонимающий взгляд. Но Клаудиа только покачала головой.

— Непереводимо. Придется тебе научиться танцевать танго… И выучить испанский.

9

Объявление о начале посадки вырвало ее из плена беспорядочных воспоминаний. На последнем отрезке самолет оставался полупустым, и Джульетта радовалась, что может расположиться с комфортом. Правда, с вылетом, похоже, начались какие-то проблемы, потому что, проехав несколько метров по взлетной полосе, самолет остановился и заглохли двигатели. Через несколько минут в салоне стало жарко и влажно. Первый непосредственный контакт с этим континентом — проникающая сквозь обшивку самолета жара. Разница во времени тоже постепенно давала о себе знать. В Европе давно полдень. Снова вернулись неуверенность и страх перед скорым прибытием в незнакомый город. Салон самолета оставался последним островком привычного. Стюардессы говорили по-немецки. Лайнер вылетел из цюрихского аэропорта. И значит, был причастен к ее миру, Европе. Покинув его, она окажется предоставленной исключительно себе самой. В ее памяти еще свежи вычитанные в путеводителе истории. И эта жара! Джульетта расстегнула пуговицу на блузке и стала обмахиваться руками, глядя из окна самолета на летное поле. Внимание ее привлекла желтая бабочка.

Чем дольше она размышляла о событиях последних недель, тем больше находила в них непонятного. Седьмого ноября приехала не только Нифес. В последний момент продюсер нанял еще две пары танцоров.

— После одной из репетиций, — рассказал Дамиан, — он просто из кожи вон полез, чтобы пригласить профессионалов на важнейшие роли второго плана. Я предлагал ему это еще несколько недель назад, но тогда он и слушать ничего не хотел. Слишком дорого. А теперь перепугался. Разница уж очень бросалась в глаза.

Между двумя профессиональными танцорами и пятью парами любителей к тому времени установились уже вполне гармоничные отношения. Самостоятельную роль играл только Лутц, который хоть и был профессионалом, но не в области танго. Впрочем, и сама сцена между ним и Дамианом граничила с современным балетом, а в других эпизодах спектакля он не участвовал. В танце ансамбль стал гораздо сильнее, однако настроение во время репетиций царило ужасное. До седьмого ноября в коллективе преобладала атмосфера нервной деловитости. После он стал походить на ведьмин котел, в любой момент готовый взорваться.

Шесть любителей, выброшенных из спектакля, чувствовали себя неуютно в компании новоприбывших звезд. Четверо новичков держались поначалу сдержанно, но вскоре воздух уже звенел от их амбиций, и Джульетте вдруг вспомнилось одно из замечаний Лутца об аргентинцах: «Как аргентинец кончает с собой? Взбирается на верхушку своих амбиций и прыгает вниз».

Сантьяго Эрковиц и Фабио Киркорян, партнеры Селины Ианнельо и Вероники Оласабаль соответственно, постоянно жевали резинку. Оба были невысокого роста, с наметившимися брюшками, носили усы и благодаря своим напомаженным волосам цвета воронова крыла выглядели словно сытые коты. Казалось, они пребывают в постоянном удивлении, что никто, завидев их, не падает в обморок от восторга или уж в крайнем случае не выказывает подобающих знаков высочайшего почтения. Дамиан обращался к ним с подчеркнутой предупредительностью, но Джульетта знала: он действует так не по внутреннему убеждению, просто понимает — терпения у Сантьяго и Фабио меньше, чем у стаи изголодавшихся пираний. Они не говорили ни по-английски, ни по-французски, выкрикивали какие-то испанские фразы, когда что-то в постановке Дамиана их не устраивало, и лишь в малой степени занимались тем, для чего их, собственно, пригласили. Большую же часть времени проводили, сидя в уголке театрального зала, посасывая свой травяной чай из выдолбленной тыквы и презрительно наблюдая за отчаянными стараниями Дамиана усилить групповые сцены с участием любителей. Когда подходила их очередь, вставали, хватали своих женщин и выполняли то, что от них требовалось. Дамиан спокойно объяснял, что ему представляется важным, они как бы примеривались, и потом с завидной регулярностью происходило маленькое чудо. Джульетта наблюдала это неоднократно, и каждый раз не могла понять, как это получается. Оба мужчины, представлявшие собой нечто среднее между Диего Марадоной и помощником мясника, превращались на сцене в воплощенный танец. Куда-то исчезали неприятные петушино-мужицкие замашки, а их место занимала неожиданная элегантность и обольстительность, от которой перехватывало дыхание. С трудом верилось, что это те же самые люди. С женщинами происходило похожее превращение, но на несколько ином уровне. Селина и Вероника являли собой две версии — рыжеволосую и черноволосую — одного и того же образа: нечто среднее между женщиной-вамп и куколкой. Обе красотки широко разевали рты, когда смеялись, и беспрерывно курили; их вульгарные манеры раздражали Джульетту. Они могли сказать несколько слов по-английски, — впрочем, это не слишком облегчало общение, поскольку говорили обе с таким ужасным акцентом, что один из осветителей как-то раз полюбопытствовал, на какой разновидности латыни изъясняется рыжеволосая куколка.

— Почему латыни? — удивился Лутц.

— Ну-у, они же латиноамериканки, верно?

Все в них было чрезмерным, особенно страсть к украшениям.

— Наверное, их предки откуда-нибудь из Перу или Боливии, — язвительно заметил Лутц. — Иначе им не требовалось бы столько пудры.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Чарли.

— Ну, чтобы осветлить природный цвет лица. Красный, как у индейцев. Они же все боятся, что выглядят недостаточно по-европейски. И уж наверняка за плечами у них не одна операция на носу.

— Ты считаешь, они не настоящие аргентинки?

— Да что ты, забудь!

Джульетта стояла на балконе возле пульта и рассеянно прислушивалась к разговору. И отвлеклась, ибо то, что эти четверо делали там, внизу, было великолепно. Они репетировали сцену перед первой встречей Джулиана и Джулианы, изображая одну из распространенных на рубеже веков разновидностей танцевальных пар, сутенера с проституткой, которые развлекаются в баре, показывая группе гуляк из высшего общества, из любопытства заглянувших в бедные кварталы, как надо танцевать. Это было невероятно! Джульетта не знала, на чем сосредоточить внимание. Музыка была веселой и легкой, совсем не такой, как в той сцене между Дамианом и Лутцем. Можно было даже различить звуки флейты — верный знак отсутствия подлинного драматизма. А вот что бросалось в глаза, так это полные страсти движения ног. Они не знали покоя: вклинивались между ногами партнера, скользили по ним, раздвигались, сдвигались снова, сжимались его коленями и вновь провокационно скользили вверх до самых бедер.

— Знаешь, что якобы сказала английская королева, когда впервые увидела новый скандальный танец? — спросил Лутц, оказавшись вдруг рядом с ней.

— Наверное, что-то вроде «полцарства за учителя танцев»? — предположила Джульетта.

— Возможно, но про себя. Вслух спросила, неужели это действительно танцуют стоя.

— Тоже неплохо. Вот это, значит, и есть настоящее аргентинское танго?

— Нет. Это милонга 42, но вот как раз сейчас она перейдет в танго.

— А в чем разница?

— В ритме. В такте милонги четыре четверти, а в танго — две. И естественно, есть разница в шагах и в настроении. В милонге присутствует что-то крестьянское, как в польке или вальсе. А танго — урбанистический танец, меланхолический и насквозь искусственный, с глубоким внутренним надрывом, заставляющий вспомнить первых исполнителей — безработных ковбоев и мошенников в украденных или взятых напрокат смокингах.

«Прежде всего безрадостный», — подумала она, когда музыка вдруг изменилась и движения обеих пар стали вдруг резкими, угловатыми, несколько тяжеловесными, как и сильно синкопированный ритм музыки, сопровождавшей танец. Внизу, на сцене, будто возникли воображаемые линии, обозначавшие непреодолимые классовые различия. На одной стороне подмостков — танцоры предместья, неудачники, живущие в бараках; на другой — гуляки из верхних слоев общества, спустившиеся на один вечер в провонявшую отбросами часть города, чтобы поглазеть на танцевальное шоу «этих недоносков». Между двумя социальными группами нет и не может быть никакой связи, за одним исключением — Джулиана и Джулиан. Следующая сцена будет принадлежать им — Дамиану и Нифес. Они уже ждут за кулисами, украдкой приглядываются друг к другу, пока пролетарии и богатеи, подгоняемые вечной жаждой экзотики, меняют у рампы секс на деньги.

Джульетта впервые видела Нифес на сцене. Вернее, вообще впервые по-настоящему увидела ее. С тех пор как приехала Нифес, Джульетта старалась поменьше бывать в театре. Дамиан и Клаудиа ждали ее и остальных в аэропорту и развезли по квартирам. Вечером весь коллектив в новом составе встретился с продюсером. Джульетта приехала туда ближе к концу, чтобы забрать Дамиана. Там, в просторной квартире на Ноллендорферплац, собралось не меньше шестидесяти человек — слишком много, чтобы с каждым по-настоящему познакомиться. Дамиан представил ее хозяину квартиры и тут же предложил уйти. Нифес стояла в углу огромной гостиной, беседуя с берлинским танцором-любителем. В жизни она оказалась еще красивее, чем на плакате. Уже уходя с Дамианом, Джульетта почувствовала на себе ее взгляд. Нифес заметила ее.

А сейчас она сидела там, внизу, чтобы через несколько мгновений танцевать с Дамианом. Джульетте отчего-то совсем не хотелось на это смотреть.

— Я не хочу с ней встречаться, — сказала она в какой-то момент Дамиану.

— Хорошо. Нет проблем, — ответил он.

— И я больше не буду приходить на репетиции.

— Жаль. Но нет — значит нет.

Потом она все-таки пришла на первый прогон. Две недели назад. Оба короля танго и их несравненные дамы закончили выступление: дамы вспрыгнули мужчинам на бедра и остались сидеть со скрещенными ногами. Такая концовка чем-то напоминала водевиль.

Музыка вдруг резко переменилась. Свет погас, лишь два световых конуса блуждали по сцене, пока не остановились, выхватив из темноты Нифес и Дамиана — оба словно мерили взглядами то огромное расстояние, разделявшее их даже здесь, в этом бутафорском баре. Тревожная музыка: запели струнные. Дамиан поднялся. Нет, это Джулиан. В несколько шагов оказался рядом с ней. Вот поднялась и Джулиана, с неподражаемой небрежностью набросила себе на плечи шаль и остановилась, ожидая его приглашения.

Музыка напоминала хор блуждающих огоньков, влекущий влюбленных друг к другу: тревожная и одновременно исполненная надежды мелодия, построенная на ритмических поисках чистых гармонических разрешений. Джульетта спросила Лутца, как называется эта вещь.

— Тангуэра, — прошептал он. — Нечто среднее между танго и вальсом.

Тангуэра. Господи, они ведь уже миллион раз это танцевали. Джульетта просто не в состоянии объективно оценить их танец, но если сравнить с Селиной и Вероникой, то по точности и выразительности движений Нифес на голову выше их. Джульетта сразу поняла, что причин тому — две. Одна лежит на поверхности: Нифес — прекрасная танцовщица. О второй догадалась уже к третьему такту: Нифес любит его. Это казалось столь очевидным, что больше всего на свете Джульетте захотелось выключить музыку. Что бы там ни было между ними прежде, для Нифес ничего еще не закончилось. Каждое движение выдавало ее чувство. Нужно быть слепым, чтобы этого не заметить. Джульетте вдруг стало дурно. Эта женщина никогда не отпустит Дамиана. Совершенная, прекрасная пара! Нифес под тридцать. Но тело ее безупречно. А какая спокойная эротическая энергетика, даже в самых сложных танцевальных па. Джульетте было очень трудно взять себя в руки. Чарующая музыка, и мужчина, ни на секунду не выходивший из ее головы в последние месяцы, пребывает в объятиях другой женщины, которая любит его ничуть не меньше, чем она сама. Да еще и женщина эта одной с ним культуры, приехала из той же страны, из того же города. Не надо было приходить на просмотр. Любовь ослепила ее, она не видит реальности. Но это зрелище вернуло с небес на землю. Он поедет обратно в свою Аргентину, и женщины вроде Нифес будут бороться за право с ним танцевать, с ним работать. А что она может ему предложить? Да, он очарован Джульеттой, и это длится уже несколько недель. Но закончится, потому что иначе просто не может быть.

Неужели она забыла? Что она вообще делает в самолете, несущем ее на самый край земли? Все дело в том, что у Дамиана произошла какая-то непостижимая ссора с ее отцом? Отец говорит, что не имеет понятия, чего хотел от него Дамиан. «Спроси отца. Он все знает», — было в наспех накорябанной записке. Но отец утверждает, что ему ничего не известно. Совсем ничего. Она не верит, она убеждена: отец что-то утаивает, между ним и Дамианом что-то произошло. Отец всегда ревновал ее, а в случае с Дамианом, должно быть, почувствовал, что тот занял особое место в ее жизни, чего никогда не случалось прежде. Более важное, чем даже он сам, ее отец. У Дамиана должна быть какая-то причина. Но как выглядит ее поведение со стороны? Погналась за фантомом? За каким-то неуравновешенным, возможно сумасшедшим, молодым человеком, чья привлекательная внешность полностью поработила ее, разве не так?

10

Если точно, ее счастье с Дамианом закончилось как раз седьмого ноября. До этого дня они провели вместе незабываемые выходные, часами гуляя по осеннему парку Грюневальд, наслаждаясь последними лучами теплого солнца на берегу Шлахтензее, ездили в Веймар, устроили пикник на заброшенной просеке где-то в Бранденбурге, в таком местечке, которое она теперь и найти-то вряд ли сумеет. Потом она взяла его с собой на «Лебединое озеро». Рассказала, о чем там речь, назвала все па и фигуры, на которые следует обратить внимание, но интерес Дамиана к гениальным шестнадцати диагональным шагам Иванова — pas de chat 43 — и тридцати двум grand fouettйs 44, очевидно, не шел ни в какое сравнение с восхищением, пробуждаемым в нем самой Джульеттой. Он весь вечер не сводил с нее влюбленных глаз. Руки их были сплетены. Джульетта попыталась было сосредоточиться на балете, но всякий раз, поворачиваясь к Дамиану, чтобы прошептать ему на ухо очередное пояснение или обратить его внимание на что-то, чего сам он заметить не мог, встречала его взгляд, неизменно направленный на нее, словно на какое-то бесценное сокровище.

В антракте они отправились за кулисы, и она все ему там показала. Некоторые танцоры выражали недовольство знаменитым дирижером.

— Хорошо, я согласен, он гений, — сказал кто-то, — но «Лебединым озером» дирижировать не умеет. Для солистов его темп слишком медлен, а для кордебалета — чертовски быстр.

На второе действие они не остались, вышли из театра и отправились домой. Джульетта расставила по комнате три десятка свечей, Дамиан неотступно следовал за ней, одновременно снимая с себя одежду. Она поставила Чайковского, и под музыку второго акта они занимались любовью. Потом он попросил ее показать некоторые па, и она станцевала несколько пассажей из танца лебедей.

— А теперь ты, — сказала она. — Покажи мне шаг танго.

Он встал, подошел к ней — она стояла голая посреди комнаты, — взял обе ее руки в свои и показал восемь основных шагов. Они повторили их несколько раз, пока она не запомнила. Потом он велел ей закрыть глаза и представить, что ноги приросли к полу, что пол магнитный, а ноги сделаны из железа. Колени и бедра сжаты, будто противишься чьей-то руке, стремящейся пробраться между ними к самым сокровенным местам, торс прямой и спокойный, груди гордо торчат вперед — все ее существо обращено к нему, к мужчине, которому она невольно доверилась на время танца. Она должна наслаждаться тем, что она женщина, ощутить в себе это наслаждение и на пять минут разделить его с ним. Танго не что иное, как стремление мужчины сделать женщину максимально красивой, вновь и вновь подчеркивая совершенство ее форм, зажигать ее и заставлять сиять. Танго создано мужчинами, чтобы воспеть женщину.

Так чего же удивляться, что в этом месте она вдруг задалась вопросом: как же он репетирует с Нифес?

— Ты не понимаешь меня?

— Нет.

— Боже. Ты был с ней вместе пять лет. Ну, мы-то с тобой знакомы всего полтора месяца.

— Мы знакомы с тобой уже полтора месяца, а с ней я расстался больше двенадцати месяцев назад.

— Она так же на это смотрит?

— Господи, мы просто партнеры по танго. Все личное в прошлом. Неделю назад она еще была в Бразилии, где завела шуры-муры с одним из учеников. Мы окончательно расстались.

— Мне не нравится, когда ты так говоришь.

— Прости. И почему это женщины всегда ревнуют к прошлому?

— Я не женщины. Я — это я.

— Так зачем ты ревнуешь к прошлому? Если бы я встретился с тобой раньше, никакой Нифес вообще бы не было.

— Расскажи мне о ней. Где вы познакомились?

— Это долгая история.

— Все равно расскажи. Я хочу знать. Сколько тебе было лет?

— Семнадцать.

— И ты умел танцевать так, как сейчас?

— Нет. Прекрасное было время. Я был новичком.

— А она?

— Она уже хорошо танцевала.

— И с чего же вдруг начала танцевать с тобой?

— А она и не начала. Мне понадобилось полгода, чтобы она стала со мной танцевать.

— Что? Полгода?

— Ну да. Танго — это не так просто.

— И что же ты делал все эти полгода? То и дело спрашивал ее, согласна она уже или еще нет?

— Что? Нет, конечно. Она вообще не подозревала тогда о моем существовании. Я просто наблюдал за ней.

— Просто наблюдал?

— Да, наблюдал и старался выучить ее шаги.

— Отчего же ты не спросил, не согласится ли она танцевать с тобой?

— Я не особенно стремился. Для меня она была просто одной из лучших танцовщиц. Я хотел танцевать с ней, а не разговаривать. В танго есть одно важное правило. Никогда не приглашай танцевать того, кто танцует много лучше тебя или много хуже. Для портено нет ничего страшнее, чем показаться смешным.

— Кто такой портено?

— Так называют жителей Буэнос-Айреса. Из-за порта, хотя никто из горожан никогда даже не приближается к нему. Порта вообще никто никогда не видит. Не видят и залива Ла-Плата, если, конечно, специально не прилагают к этому усилий.

— Ты хотел танцевать с Нифес и, чтобы добиться этого, полгода тренировался. Со мной все получилось гораздо проще.

— Господи, Нифес просто привлекла мое внимание. Ты же свалила с ног. Я никогда бы не смог ждать полгода. Я бы с ума сошел, съел бы от отчаяния розовый куст и закончил свои жалкие дни в зоопарке из-за неосуществленной любви.

— Дурак.

— Клянусь тебе, Джульетта. Нифес была для меня вызовом. Я хотел танцевать с лучшей женщиной в Буэнос-Айресе. Танцевать. Потом все сошлось одно к одному, и я, ну да, допустил ошибку, типичную ошибку танцоров. Я был еще слишком молод и не мог воспротивиться. Но теперь я все понял. В танго все маскарад, ритуал, симуляция. Ничего подлинного — ни единого жеста, ни одного чувства. И это прекрасно — свобода в игре, свобода под маской. Свобода ведь существует только в ритуалах. Но правила нужно соблюдать. Того, кто воспринимает это слишком серьезно, ждут страшные разочарования.

— Она тоже так думает?

— Это ее проблемы.

— И через полгода ты предложил Нифес с тобой танцевать?

— Нет. Я показался ей.

— Показался ей?

— Если ты будешь в Буэнос-Айресе и зайдешь в милонгу…

— В милонгу? Я думала, это такой танец.

— Ну да, и танец тоже. Прелюдия к танго. Но те заведения, где люди встречаются, чтобы танцевать танго, тоже называют милонгами. Каждый вечер их никак не меньше дюжины. Так вот, там всегда просто яблоку негде упасть. Все гудит от людей, но не только: еще и от жестких неписаных правил. Можно было бы целую книгу об этом написать. Естественно, Нифес тогда не воспринимала меня всерьез.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я постоянно наблюдал за ней, а она за шесть месяцев ни разу на меня не взглянула. И это понятно. Партнеры ищут друг друга взглядами. Когда заканчивается музыка, все возвращаются на места и начинают поиски партнера на следующий танец. Когда я чувствую на себе взгляд женщины, с которой не хочу танцевать, я просто на нее не смотрю. И она понимает, что не нужна мне. И наоборот. Представь себе, что я пересек танцевальный зал, подошел к Нифес и спросил, не согласится ли она со мной танцевать. Она, естественно, отказала бы мне, потому что своим приглашением я нарушил сразу три, а то и четыре неписаных закона.

— Да, у вас там все действительно очень сложно. Удивительно, что люди вообще умудряются как-то найти себе партнера.

— Я же сказал, об этом можно было бы написать книгу. Но во всем этом есть смысл. Тем, что она на меня не смотрит, она избавляет меня от унижения — получить отказ и возвращаться на свое место с видом побитой собаки. Ведь все остальные женщины тут же подумают: ну, раз Нифес не хочет с ним танцевать, пожалуй, и я тоже не буду. А поединок взглядов остается тайным, невидимым, скрытым от других. Мы большие мастера играть в прятки. Чтобы понять аргентинца, нужно помнить о двух вещах: они скрывают все, что может нанести им урон в глазах других, и пойдут на то, лишь бы не выглядеть смешными. Это доходит до полного безумия. Если ты готова провести со мной жизнь и состариться бок о бок, тебе нужно это знать, мое солнышко, моя радость, моя любимая.

— Не уклоняйся от темы. Скажи наконец, как ты все-таки добился ее?

— Тренировался с Мириам. Я знал, что Нифес часто посматривает на нее, потому что наблюдал за Нифес. Мириам танцевала еще не очень хорошо, но явно обладала талантом. Я знал, что, если нам с ней удастся исполнить несколько интересных комбинаций, Нифес меня заметит. Так вот, некоторое время я преследовал Мириам, посещал занятия в тех клубах, куда ходила она. Со временем мы с ней сблизились — видишь, все это довольно сложно, потому что я-то ведь положил глаз на Нифес, а Мириам была только ступенькой…

— Подлец.

— Что в этом подлого? Я всегда уважительно относился к Мириам и соблюдал дистанцию.

— Господи, как все запутанно! И женщина у вас никогда не знает наверняка, почему тот или иной мужчина стремится с ней танцевать. Вполне возможно, он просто хочет показаться с ней в паре, чтобы произвести впечатление на другую. А это ведь не так уж приятно.

— Большая часть жителей Буэнос-Айреса заняты исключительно тем, что стараются произвести впечатление на других.

— Я думала, они танцуют, потому что получают от этого удовольствие.

— Удовольствие? От танго? Скажи, пожалуйста, балет для тебя — удовольствие?

— Ну, я согласна, «удовольствие» не слишком подходящее слово. Но танго-то все же не балет.

— Не балет. Это точно. В балете существуют правила.

— Мне показалось, ты сказал, что о правилах танго можно было бы написать целую книгу. Или я не так тебя поняла?

— Нет. То есть да, в каком-то смысле. Но вообще-то нет. Объяснить это действительно сложно. Правил не существует, есть своего рода кодекс. Как в сказке, в волшебном лесу. Ты можешь пройти по этому лесу, ничего, кроме деревьев, не увидев. Вроде бы ты все делаешь правильно, но с тобой ничего не происходит. Но если тебе известен тайный язык, то за каждым деревом ожидает сюрприз, открывается отдельный маленький мир, о существовании которого ты и не подозревала. Но, не зная тайного языка, попасть туда невозможно. Это игра, больше ничего.

«Игра? — подумала она. — А я, я тоже только игра? Небольшой сюрприз в его блужданиях по Берлину?» Дальше она слушала его вполуха. Он начал рассуждать о европейцах и американцах, толпами приезжающих в Буэнос-Айрес, чтобы потанцевать настоящее танго. По мнению Дамиана, они приезжают как раз потому, что у них на родине этот тайный язык утрачен: у мужчин и женщин в силу их равноправия совсем не осталось пространства для игры. В Европе флиртовать невозможно. Здесь все воспринимают всерьез. А у них наоборот. У них все это — театр. Никто никогда не знает, кто чего хочет на самом деле. Президент — автогонщик, вся страна — театральные кулисы. На самом деле это вообще не страна, а своего рода ценная бумага с печатями, постмодернистская колония, находящаяся под защитой международных организаций, а именно — немцев, французов, американцев и японцев. Аргентинцы арендуют у них свою собственную страну, и если с чем-то не соглашаются, то только с размером арендной платы.

Все эти рассуждения она слушала не слишком внимательно, да и не очень-то поняла. А вот замечания о тайном языке остались в памяти. Лутц тоже говорил об этом. И Клаудиа. И вот что она еще слышала: танго Дамиана состоит из кодов. И не была ли его попытка сорвать последнее представление как раз одним из таких кодов? Может, он внезапно решил ввести в постановку некий шифр? После того случая она часто вспоминала слова Лутца: «Иногда Дамиан делает в танце смешные вещи». Может быть. Хотя вряд ли это слово применимо к последнему представлению… В последнем акте, в кульминации всей постановки? А ведь критика была прекрасной. Поговаривали даже о продлении гастролей. Эта постановка, несомненно, еще долго приносила бы хороший доход. Весной в Европе проходят всякие фестивали. Все могло бы быть так здорово! Театральный сезон в Берлине, потом турне. Им бы не пришлось расставаться, уж во всяком случае их не разделяло бы такое огромное расстояние. Но в последний вечер Дамиан все разрушил.

11

Пока Джульетта пыталась разгадать загадки последних недель, кондиционер заработал, и самолет медленно тронулся. Весь спектакль прошел без сучка без задоринки. Во время тангуэры ей стало нехорошо. Не только от ревности, скорее потому, что сцена по-настоящему удалась: драматизм спектакля нашел в ней свой страшный выход. Похоже, публика это почувствовала: несколько мгновений после танца в зале стояла полная тишина, а потом разразились бурные аплодисменты. Когда настала очередь эскуало, атмосфера накалилась. Сама по себе музыка уже никого не могла оставить равнодушным, но то, что в тот вечер выделывали эти двое, сделало бы честь любому танцевальному коллективу. Сложнейшую хореографию в исполнении Лутца и Дамиана публика встретила настоящей овацией.

Джульетта стояла на балконе возле режиссерского пульта и снимала на видеокамеру. Когда конец был уже близок, Чарли кивнул ей и что-то прошептал, но она не поняла. Подошла к нему в надежде расслышать, но разобрала только два слова: «Изменение программы». Она озадаченно покачала головой. Он пожал плечами и сделал ей знак дальше снимать. Все произошло, прежде чем она успела понять, что к чему. Началась последняя сцена, танцоры заняли позиции. В центре группы расположились Дамиан и Нифес, то есть Джулиан и Джулиана, которые теперь должны были танцевать свое прощальное танго через двадцать лет. Несколько тактов из тангуэры в последний раз напомнили об утерянном счастье, потом Дамиану следовало убежать, а убитая горем Джулиана на фоне продолжающей танцевать группы должна была подойти к окну и жестом ужаса сообщить о его самоубийстве. Затем сцена озарилась бы белым светом, тут же погрузилась в сочный красный и — в полную темноту, которую прорезал бы одинокий, жалобный стон бандониона.

Но едва танцоры и оба солиста заняли свои позиции, зазвучала совсем другая музыка. Джульетта с ужасом посмотрела на Чарли. Но тот молча таращился на сцену.

— Не та запись, — прошептала она.

Он не отреагировал, и она бросилась к нему.

— Чарли, не та музыка, черт тебя подери.

— Я же сказал, изменение в программе. Я тут ни при чем.

— Кто велел?

— Дамиан.

— Когда?

— Сегодня.

— Сегодня? И что, была репетиция?

— Нет.

— Но это же невозможно! Что они все будут сейчас делать?

— Посмотри, что-то они делают.

Все было как в страшном сне. Участники спектакля просто ушли со сцены. Нифес вывернулась из объятий Дамиана, отошла на несколько шагов и вперила в него взгляд, полный ненависти. Инструментальную музыку, пассажи струнных и мощный фортепианный аккорд прорезал вдруг сильный пронзительный женский голос: Renacerй en Buenos Aires... 45 Дамиан начал танцевать. Мягко, по-кошачьи подошел к Нифес, обнял за талию, бережно взял ее правую руку… Она невольно повиновалась. Он заскользил с ней в танце.

Джульетта в растерянности смотрела на сцену. Что все это значит? Похоже, для Нифес это тоже полная неожиданность… Вот она остановила вращение Дамиана, замерев возле его левой ноги, и с вызовом посмотрела на него. Дамиан продвинул ногу между ее ног, заставил принять пятую позицию, из которой она не могла вывернуться без его помощи. Дамиан открыл фигуру влево. У Нифес не было выбора, пришлось подчиниться. Теперь Джульетта не сомневалась, что на сцене подобное происходит впервые. Через пару шагов Нифес снова остановила Дамиана, едва ли не вопреки музыке, выгнула шею, словно разгневанный лебедь, мгновенно развернулась, заблокировав партнера, которому ничего не оставалось, как начать движение в обратную сторону. Было очевидно: она не понимает, чего он от нее хочет. Он импровизировал, и это было похоже на ссору влюбленных. Но через какое-то время она начала слушаться его. По крайней мере у Джульетты возникло чувство, что она пытается под него подладиться. Или все так и было задумано? Может, другие пары снова выйдут на сцену? Может, их уход, как и упрямство Нифес, — часть сценического замысла, своего рода сюрприз?

Казалось, они оба отдались захватывающей музыке. Что это была за музыка! Словно для певицы речь шла о жизни и смерти. В ее песне сошлось все: упрямство, ярость, надежда, отвращение. Джульетта не могла разобрать слов за исключением одного, повторявшегося снова и снова в начале каждого припева и теперь звучавшего эхом в ее воспоминаниях: Renacerй. Снова и снова повторял его удивительный голос певицы, доносившийся из репродуктора — все настойчивее, требовательнее, нетерпеливее и увереннее.

Двое продолжали танцевать, но никто из ансамбля так и не вернулся. Впрочем, танец Нифес и Дамиана стал постепенно самодостаточным, заполнил все пространство. Это было нечто. Как могут двое целиком занять собой огромную сцену? Но им это удалось. И Джульетта поняла почему. Нифес была женщиной до мозга костей, и она послушно кружилась в объятиях партнера, чьи магические, кошачьи движения отвечали самым тайным ее желаниям. Джульетта ощутила нечто похожее на зависть, ее опять захлестнула мощная волна ревности. Но шокирующий финальный танец вновь приковал к себе все ее чувства.

Дамиан неожиданно шагнул вперед, так что Нифес чуть не упала. Потом ловко подхватил, угодливо закружился вокруг нее, пока она изо всех сил старалась вновь обрести равновесие. И тут произошло непостижимое: Нифес вдруг оказалась на полу. Посреди сложнейшего вращения Дамиан просто отпустил ее. Джульетта ощутила во рту горький привкус. Чарли вскочил с места и ухватился за перила балкона. Но Дамиан продолжал танцевать. «Renacerй», — пел голос. Нифес неподвижно сидела на сцене.

Являлось ли ее падение запланированным? Без сомнения, они танцевали настоящий балет, современное па-де-де. Или Дамиан окончательно потерял рассудок? Если его движения и были как-то хореографически взаимосвязаны с неподвижностью лежащей Нифес, эта связь так и не прояснилась. Однако оба они все еще оставались соединенными. Дамиан снова подошел к ней, быстрым движением поднял на ноги и обнял сзади. Она гневно вырвалась из его объятий, хотела было уйти в сторону, но он преградил ей путь. Даже если они импровизировали, а Джульетта в этом больше не сомневалась, все равно их действия были исполнены огромной выразительной силы. Особенно движения Нифес — настолько, что сама ее растерянность выглядела элегантной. Дамиан чего-то явно хотел от нее, но она, похоже, не понимала, чего именно. Он то нападал, то отступал. То вел ее основным шагом, хотя она едва переставляла ноги, то выпускал из рук, делал несколько пируэтов и вновь преследовал. Переходил, словно в насмешку, на шаг танго, тут же бросал, застывал вместе с ней в заключительной фигуре, переводил ее в основную позицию и вновь бросал, танцуя в нескольких шагах от нее.

На какое-то мгновение Джульетта прониклась к ней сочувствием. Казалось, Дамиан сошел с ума прямо на сцене и мог ее серьезно скомпрометировать. Не дай Бог, чтобы с ней самой когда-нибудь произошло нечто подобное! Она бы тут же ушла со сцены. А Нифес до последнего пыталась танцевать вместе с ним, делала все, чтобы спасти ситуацию. Действовала заодно, а не против. Дамиан как актер повел себя по отношению к ней наихудшим образом: выбил почву из-под ног на глазах у всего зала. Как же она должна любить его, чтобы вытерпеть такое унижение и не поддаться на провокацию? И тут музыка кончилась. И Нифес ушла со сцены. Она шла очень прямо. Дамиан позволил ей уйти. Потом поднял руки и предстал перед публикой в полный рост.

«Renaceré! Renaceré! Renaceré!» — прогрохотали динамики.

И наступила тишина.

12

В зале ничто не шелохнулось. Никто не хлопал. Дамиан один стоял на сцене и смотрел поверх голов вверх, на балкон. Видел ли он ее? Нет, его слепил свет прожекторов. Взгляд в никуда.

Сдержанные аплодисменты постепенно нарушили мучительную тишину. Дамиан развел руки в стороны и поклонился. Но несмотря на то, что аплодисменты постепенно набирали силу, никто из танцоров так и не появился. Дамиан пошел влево, потом вправо, поклонился еще раз, послал в зал воздушный поцелуй и исчез.

Зрители так и не поняли, почему не захотели выйти другие танцоры, и захлопали еще настойчивее.

Кто-то кричал: «Виват Нифес!» Другие скандировали: «Браво, Дамиан!»

Но раздавались и свистки.

Сцена оставалась пустой, постепенно погружаясь во тьму. Занавес закрылся, и за столиками принялись с удивлением обсуждать странный финал.

Дальнейшее больше походило на кошмар. Когда Джульетта добралась до раздевалки в подвале, Фабио и Сантьяго были готовы избить Дамиана. Она не понимала, о чем они говорят. Все орали друг на друга по-испански за исключением Нифес и Дамиана, которые сидели на скамье в самом дальнем углу раздевалки, враждебно сверля друг друга глазами. Дамиан молча слушал упреки, только раз бросив короткую фразу по-испански в ответ на все более яростные нападки аргентинских танцоров. Немецких танцоров он игнорировал вовсе — они тоже в основном молчали или пытались удержать от драки разошедшихся Фабио и Сантьяго. Лицо Нифес было белым как мел, она словно окаменела. Когда Джульетта вошла в раздевалку, Нифес поднялась и пошла прямо на нее. Остальные замерли и уставились на них. В полушаге от Джульетты Нифес остановилась и влепила ей звонкую пощечину. Джульетта была настолько удивлена, что несколько секунд стояла как вкопанная, пока перед ее глазами разыгрывалась уже по-настоящему безумная сцена. Дамиан с громкой бранью рванулся к Нифес, Фабио и Лутц навалились на него, пытаясь удержать. В ту же секунду между ним и Нифес встал Сантьяго, чтобы помешать ей выцарапать ему глаза, что непременно случилось бы, не оттаскивай ее изо всех сил от его лица. Дамиан орал на Нифес, а та отвечала ему пожеланиями, смысл которых был ясен и без знания испанского. Джульетта с отвращением развернулась, собираясь уйти, и столкнулась с Чарли, который тащил за рукав продюсера вниз по лестнице, отчаянно убеждая в своей невиновности. Лицо ее горело, сердце бешено колотилось. Она чувствовала в себе только ненависть. Ненависть к этой женщине. Ненависть к Дамиану. Ненависть к себе самой и к тому, что она сама себя ненавидит.

Даже теперь, только лишь воскрешая в памяти этот эпизод, она задыхалась от гнева. Эта шлюха дала ей пощечину. На глазах у всех. Дамиан ее унизил, и первое, что пришло в голову этой вульгарной сучке, увлечь с собой вниз и ее, Джульетту, в их примитивный мир танго, состоявший из чулок в сеточку, слишком узких бюстгальтеров, непристойных задниц и женщин, которые дерутся из-за мужчины. Если это фундамент, на котором зиждется их дурацкая аргентинская культура, то она вообще ничего о ней знать не желает! И о Дамиане тоже!

Но злоба была недолгой. Дамиан скоро приехал к ней. Он был совершенно не в себе, говорил странные вещи, плакал, цеплялся за нее, умолял не оставлять его и не спрашивать ничего о сегодняшнем спектакле. Он должен был так поступить, и он обязательно объяснит ей почему, только не сейчас. Он любит ее, пусть она всегда помнит об этом. Он никогда еще никого не любил так, как ее. Она может от него требовать все, что угодно, только пусть не запрещает любить себя. Он хочет прожить с ней всю жизнь и не может ждать больше ни одного часа, чтобы назвать ее своей женой.

И где же он теперь? Почему уехал? Что произошло через два дня? Ведь когда он все это говорил ей, он уже знал, что скоро оставит ее, уехав из Берлина без объяснений. Что же, ради всего святого, случилось с ним за эту неделю? Она должна это выяснить. Горло сжалось при воспоминании об их последней ночи в воскресенье после спектакля. На следующее утро они виделись в последний раз. Уходя, он снова умолял ее верить ему и ответить на его любовь. Как она могла не ответить? Он был в ней, повсюду вокруг нее. Изменилось бы что-нибудь, попытайся она сказать ему об этом? Но как? В то утро она еще не совсем оправилась от потрясения. Вчерашнее происшествие шокировало ее. Хотя никакой шок не мог уже изменить ее чувства. Надо было сказать ему это. Почему же она не сказала?

Вместо того они просто договорились встретиться у нее в квартире вечером в среду. Отец звонил ей в понедельник пять раз, поэтому она оставила телефон дома, уехав во вторник с утра к Арии в Брауншвейг. В последнее время беспокойство отца превратилось в настоящий телефонный надзор. Он хотел знать, как продвигается подготовка к просмотру в Театре немецкой оперы. Он всегда за нее переживал, поддерживал ее. Но сейчас это действовало на нервы. Хоть ненадолго оставил бы ее в покое, но он на это не соглашался. Узнав, что она помогает Арии с переездом, он бы просто рехнулся.

А потом мир затрещал по швам.

Отец словно заложник, привязанный к стулу в ее квартире.

Мать вне себя от страха и беспокойства.

Дамиан, исчезнувший без объяснений.

Да еще и полиция: чужие мужчины в форме с серьезными лицами у нее в квартире, желающие расспросить ее о Дамиане.

Джульетта закусила губу. Двигатели завыли, самолет стал набирать скорость. Она ощущала ускорение всем телом. «Еще один шанс, — твердила она про себя. — Пожалуйста, Господи, дай нам еще один шанс».

Потом самолет оторвался от земли и взмыл в сияющее синее небо. Джульетта сложила столик, демонстрируя, что не нуждается в завтраке. Сложила подушку пополам, подложила под голову и вскоре забылась в тревожной дреме, наполненной падающими лифтами и пустынными ландшафтами.

Лицо разгладилось. Прядь волос упала со лба на уголок губ и ритмично подрагивала в такт дыханию. Далеко внизу блеклыми тонами светился незнакомый континент. Но она не видела ни бразильского побережья, ни зеленых равнин Уругвая, ни сияющей ленты залива Ла-Плата.

Впервые за последние пятнадцать часов Джульетта глубоко заснула и даже не почувствовала, что самолет слегка изменил курс, а его правое крыло мягко наклонилось, словно плохо укрепленная декорация, и вся огромная машина дрогнула. Шум выдвигающихся шасси тоже не разбудил ее. Самолет заходил на посадку.

Часть II

LOCO! LOCO! LOCO!

Loco! Loco! Loco! cuando anochezsa en tu portena soledad por la libera de tu sâbana vendre con un poema y un trombôn a desveltare el corazôn... Безумие! Безумие! Безумие! Когда в гавань твоего одиночества приходит ночь, Я восхожу на берег твоей постели, Чтобы тромбоном и песней сердцу не дать уснуть… Орасио Феррер. Balada para unLoco46
1

И вот она едет по городу-призраку.

Чем ближе к центру Буэнос-Айреса, тем менее реальным кажется пейзаж за затемненным окном. Улицы совершенно пусты. Навстречу попалось лишь десять — двенадцать машин, почти все — черно-желтые такси, ползающие по огромному бульвару в поисках пассажиров. Одинокий прохожий вспугнул стайку воробьев на тротуаре: птицы разлетелись врассыпную, но за его спиной тут же снова опустились на землю. Когда они ехали по эстакаде мимо окраинных районов, она ожидала, что скоро окажется в толчее людей и машин многомиллионного города. Но и позднее, на одной из центральных улиц — авенида 9 Июля — заметив очертания знаменитого обелиска 47, Джульетта испытывала ощущение, что все еще спит в самолете и видит сон. Неужели такой огромный город может быть до такой степени пустым?

Самолет приземлился около одиннадцати. Двадцать минут спустя она отыскала на движущейся ленте свой желтый чемодан, прошла с ним через раздвижные стеклянные двери, вопреки здравому смыслу напряженно вглядываясь в лица встречающих. Разумеется, лица, которое она искала, среди них не было. Зато к ней подходили другие мужчины в белых рубашках и черных брюках и, хватаясь за чемодан, повторяли заученные фразы на разных языках, предлагая услуги такси или комнату в гостинице. Она решительно отвергала их предложения и, стремясь как можно быстрее покинуть точку первого столкновения приезжих и таксистов, внимательно оглядывала зал прилета в поисках банкомата. Отыскав его, внимательно изучила таблицу обменных курсов и порадовалась, что ориентироваться в этих деньгах будет несложно — один песо равнялся примерно доллару США. С тяжелым сердцем сунула в банкомат кредитку и набрала пин-код. Если не сработает, она окажется в отчаянном положении! Но беспокойство оказалось напрасным. Аппарат без возражений выплюнул двести песо.

Автобус шел в центр города полупустым. На переднем сиденье, сразу же за водителем устроилась девушка азиатской наружности. В нескольких рядах от нее — мужчина неопределенного возраста с коротко стриженными волосами. Он бросил взгляд на Джульетту и уставился в окно. Взгляд его показался ей сердитым. Еще через два ряда сидела пожилая женщина с малышом, а через проход от нее — пара туристов в возрасте: они громко разговаривали друг с другом по-английски, и по выговору в них безошибочно угадывались американцы. Мужчина в бежевой рубашке, состоявшей, казалось, из одних карманов, и в джинсах; его спутница, довольно приятная женщина, тоже в джинсах и футболке, надпись на которой гордо возвещала, что ее владелица скорее всего четыре года назад побывала на концерте Брюса Спрингстина 48. Джульетта устроилась через ряд позади нее.

Теперь ей было жаль, что она проспала посадку и не видела город сверху. Из окон автобуса ландшафт казался плоским и неинтересным. Вот они едут по асфальтовой дороге мимо полей, деревьев, лугов. Вот шоссе превращается в магистраль, и вскоре в поле зрения оказываются десяти-двенадцатиэтажные жилые дома. На крышах — леса из телевизионных антенн. Почти на всех балконах — спутниковые тарелки.

Автобус вскарабкался на пандус. Из своего окна Джульетта увидела строящийся участок дорожного полотна: из бетона повсюду торчали ржавые железные штыри. Водитель резко повернул руль вправо, потом влево. Они оказались достаточно высоко. Дорога, по которой они только что ехали, осталась метрах в двадцати внизу. Джульетта закрыла глаза, надеясь, что пандус, по которому они двинутся, не оборвется.

Вскоре автобус уже тащился по узким центральным улочкам мимо закрытых магазинов и припаркованных машин, с трудом вписываясь в узкие повороты, и наконец остановился на площади, где росли огромные деревья.

Она взяла багаж и направилась к офису автобусной фирмы. Девушка, поднявшаяся ей навстречу, по счастью, хорошо говорила на французском — в этом языке Джульетта чувствовала себя все же несколько увереннее, чем в английском. Она спросила, не посоветуют ли ей приличную гостиницу где-нибудь неподалеку по умеренной цене. Девушка сделала два звонка, и дело было улажено: Джульетта получила записку с адресом, которую следовало показать таксисту. Девушка продолжала вопросительно смотреть на нее.

— Encore quelque chose? 49

— Oui, bon... je cherche un endroit où les gens dansent le tango 50, — сказала Джульетта.

Девушка посмотрела на нее с сомнением.

— Des shows? 51

— Non, pas ça. Une Milonga. Je cherche une Milonga 52.

— A-ha.

Она, смеясь, обернулась к коллегам и прокричала им что-то по-испански. Обе с любопытством посмотрели на Джульетту и перекинулись совершенно ей непонятными словами. Она почувствовала себя так, словно задала неприличный вопрос.

Потом девушка снова обернулась к ней и объяснила, что лично она не знает, где сегодня милонга. Но есть одно кафе в центре города, где, насколько ей известно, вечером в воскресенье танцуют танго. Джульетта получила вторую записку с адресом и поспешила покинуть офис.

Поездка на такси заняла несколько минут. Город по-прежнему казался вымершим. Такси пересекло бульвар с обелиском, который она видела из автобуса, и вскоре остановилось перед невзрачной гостиницей на улице Бартоломе Митре. Таксист не позволил ей взять багаж, сам внес его внутрь и даже подождал, пока спустится лифт.

Гостиница находилась на пятом этаже доходного дома, построенного, если судить по лифту, в самом начале двадцатого века. Пышно отделанная деревом и мрамором кабина, увешанная внутри зеркалами и украшенная литьем, с отчаянным скрипом поползла вверх и очень медленно, хоть и без признаков неизбежного падения, достигла пятого этажа. Тучный пожилой господин с густо заросшими ушными раковинами, явно страдавший одышкой, повел ее по длинному коридору к небольшому столику. Там тщательно перенес данные из ее паспорта в весьма запутанный формуляр, потом показал ей ванную и туалет, находившиеся этажом ниже, попасть в которые можно было только через прихожую, открыл дверь ее комнаты и, оставив ключ в замке и пробормотав что-то непонятное, поковылял прочь. Джульетта втащила вещи в маленькую комнатку, закрыла дверь и повалилась на постель.

Несколько минут она лежала неподвижно, пытаясь упорядочить впечатления: украшенный лепниной потолок в добрых пяти метрах над головой, платяной шкаф из ДСП, выкрашенный белой краской, натертый до блеска паркет в елочку. Она подошла к окну, открыла стеклянную дверь и оказалась на крошечном балкончике. Теплый ветер обдувал лицо, гладил руки, сжимающие кованую чугунную решетку. Над океаном домов, крыш, дворов сияло синее небо. Где-то там был Дамиан, понятия не имевший, что она приехала. Может, он идет сейчас по улице в каких-нибудь пятистах метрах от нее или тоже стоит у окна, глядя в небо и вдыхая тот же самый теплый воздух. Только как его найти? Что нужно для этого сделать?

И вдруг опять нахлынула боль, сдавившая грудь изнутри. Джульетта вернулась в комнату и опустилась на кровать в надежде, что скоро отпустит. Но не тут-то было: боль усиливалась — Джульетта уже не могла вздохнуть, вся верхняя половина тела ныла так сильно, что пришлось согнуться пополам. Она увидела в зеркале свое лицо — бледное, перекошенное, в глазах слезы, губы дрожат, пока она безуспешно пытается сжать их, чтобы подавить всхлип. Она закрыла лицо руками, стараясь отвлечься. Откуда вдруг эта боль? От того, что она меньше двигается? От того, что приехала в незнакомую страну и понятия не имеет, что делать дальше? Она вытащила из сумочки записку, полученную от девушки на автобусной станции, и уставилась на нее: ConfiteriaIdeal.Suipacha384. 16.00. Она посмотрела на часы. Надо принять душ и часок поспать. А вдруг он придет туда? Конечно, придет. Она распаковала чемодан, взяла с кровати одно из полотенец и направилась в ванную. Ванна напомнила ей те, что она видела в Англии. Душевая насадка огромная — размером со сковородку. От горячей воды стало лучше. Но, выбравшись из-под душа, она сразу почувствовала, как в ней нарастает парализующая усталость. Она вернулась к себе, повалилась на кровать и, едва успев переставить красную стрелку будильника на три часа, провалилась в сон.

2

Когда она снова пришла в себя, была глубокая ночь. В горле пересохло. Она поднялась. Будильник показывал без четверти три. Как это может быть? Почему темно? Джульетта схватила наручные часы. Без четверти одиннадцать. Что за шум? Разве она не дома? Постепенно она вспомнила, где находится. Взгляд скользил по гостиничной комнатенке, в которой теперь, при свете луны, появилось нечто таинственное и пугающее. Так вот в чем дело: она не перевела будильник на местное время. И проснулась без четверти одиннадцать в полной темноте. Проспала девять часов. Джульетта вскочила с кровати, кинулась к раковине в углу и стала жадно пить прямо из-под крана. Ужасная жара! Она подошла к окну, распахнула обе створки. В лицо ударил теплый воздух, в уши — уличный шум. То, что она поначалу приняла за луну, оказалось неоновым фонарем, непонятно зачем освещавшим часть двора-колодца. Снаружи шумели машины. Именно эти звуки, должно быть, и разбудили ее. Вдруг, словно удар тока, вернулось воспоминание: она проспала что-то ужасно важное! Бар, где танцуют танго! Она все пропустила! В полной растерянности она сделала несколько шагов по комнате, снова вышла на маленький балкончик. Заколдованный город. Днем казался вымершим и пустым. Сейчас, когда близится полночь, по улице движется нескончаемый поток машин. Нестройный шум многих сотен моторов то и дело перебивается гудками. Очертания близлежащих домов темными контурами выделяются на ночном небе. Рядом с ней промелькнула тень. Джульетта вздрогнула. «Птица», — подумала она, но за первой тотчас последовала вторая, потом третья. Тени проносились беззвучно, с каждым разом все ближе подбираясь к ее лицу. Лишь через некоторое время она догадалась, что это летучие мыши. Отступила назад, в комнату, и с отвращением закрыла окно.

Сон как рукой сняло. Единственную возможность действовать по плану — связаться с танцорами танго — она проспала. Как теперь искать Дамиана? Ну почему она не узнала у него адрес? Джульетта включила свет, снова подошла к раковине, умылась. Стоит ли выходить из гостиницы? Одной, среди ночи? Но ведь в том кафе могли остаться еще несколько танцоров. Не исключено, что эти самые милонги вообще продолжаются всю ночь… Она чувствовала страх. Такой огромный город. Что за люди живут здесь? Может ли женщина одна ходить ночью по улицам? Из осторожности она надела белую футболку и собрала волосы в пучок. Привычное движение отрезвило ее. Что она вообще здесь делает? Она должна быть сейчас в театре, в раздевалке, и оттуда, подобрав волосы, идти в зал заниматься у станка. Какого черта ей понадобилось в этом городе?

Она пыталась запомнить, куда поворачивало такси, но через несколько минут сдалась, совершенно потеряв ориентацию. Внезапно перед ней опять возник обелиск, виденный утром. Огромный бульвар, в центре которого он возвышался, оказался теперь забит машинами в обе стороны. Такси удалось его пересечь лишь на одиннадцатый светофор. Джульетта заплатила шестнадцать песо.

Вот каков его город. Здесь он вырос, здесь ходил в школу, с матерью за руку переходил дороги, здесь поцеловал свою первую девушку. Где-то тут должна быть его школа, его любимое кафе. На какой-то из этих улиц, здесь, в центре, состоялся его первый урок танго. Судя по его рассказам, все это происходило в строжайшей тайне. Она хотела тогда расспросить его о причинах такой скрытности, но он явно не желал говорить об этом и сменил тему.

— Почему твои родители были против того, чтобы ты занимался танго?

— Они вообще об этом не знали.

— Почему же ты им не рассказал?

— Потому что они были против.

— Откуда ты знаешь, если они об этом даже не знали?

— Сын Фернандо Альсины не должен танцевать танго. Вот и весь сказ.

— Мне это непонятно.

— Не важно. Слишком долго объяснять.

— Но в конце концов они узнали?

— Да.

— И что?

Он пожал плечами, и ей показалось, что вопрос ему неприятен. Поэтому она заговорила о себе.

— Вот я никогда бы не стала балериной, если бы не отец.

— Не верю.

— Правда! Мама запретила бы мне учиться.

— И что? Ты бы послушалась?

— Нет. Но тогда, наверное, начала бы заниматься слишком поздно.

— Как и я.

— Ты? Разве?

— Поэтому я никогда не стану по-настоящему хорошим танцором. Слишком поздно начал. Как раз то, о чем ты говоришь.

— Глупости, я же говорю о балете… это ведь не танго.

— Вот как?

— Нет, я не то хотела сказать… Просто их же нельзя сравнивать.

Он холодно посмотрел на нее. Потом улыбнулся и покачал головой:

— Ангел мой, даже дьявола лучше тренировать с детства.

Она не хотела его обидеть, но после этого разговора настроение у него упало, хоть он и старался всячески себя перебороть. Она больше не поднимала эту тему. О некоторых вещах с ним невозможно было разговаривать. Или только так, как хотел он. Что, по большому счету, она знала об этом странном человеке?

Ничего.

3

Такси остановилось на темной узкой улочке. Красное табло с цифрами возле зеркала заднего вида показывало 3.85. Джульетта отдала четыре песо. Таксист поблагодарил, даже вышел из машины и открыл дверцу. Потом указал на освещенный вход на другой стороне улицы, разразившись на прощание нескончаемым водопадом слов, из которого ей удалось выхватить единственное — «Идеал».

Джульетта перешла улицу и подошла к входу. Что бы ни скрывалось за этой дверью — кафе, кондитерская или то и другое одновременно, — слабое освещение не предвещало ничего хорошего. Высокие кованые чугунные ворота распахнуты настежь. Джульетта не очень уверенно поставила ногу на мраморный порог и вошла в холл, служивший также своеобразным гардеробом. Изогнутая мраморная лестница слева вела на следующий этаж, но вход был закрыт темно-красным бархатным занавесом. За ним простиралось само помещение — размером с хороший бальный зал. Ощущение, будто она оказалась где-то в окрестностях Вены. Заняты только три столика. У стойки четыре официанта в белых рубашках и черных пиджаках с галстуками-бабочками безучастно смотрят по сторонам. Похоже, время здесь остановилось.

Потом она увидела фотографию на высоте человеческого роста как раз напротив лестницы наверх. На самом деле это была просто дешевая копия фотографии, но Джульетта сразу узнала пару. Плакат висел среди других афиш и объявлений: на одних были изображены танцоры, на других — только бандонион. Под объявлениями стояли имена учителей и номера телефонов. Под той фотографией было написано Damiân у Nieves, ниже: Miércoles 53 17.30—19.00, а поперек плаката приклеена широкая лента с надписью: En gira en Europa hasta dec 1999 54.

И никакого телефонного номера.